Увядшие лилии

Меня пробрал холодок. Это не была магия паразита. Паразиты просто пьют. Это была магия... коллекционера.

— Вы любите музыку, госпожа Лили?

Я обернулась. Мария ван дер Хейден сидела в кресле у камина. Она появилась так бесшумно, словно вышла из стен. Она была красива. Высокие скулы, тёмные волосы, жемчуг на шее. Но её кожа... Под слоем дорогой пудры я видела её истинный цвет. Серый. Пепельный. Как кожа тех, кто слишком долго пил из чаши ведьмы. Но не как у жертвы. Как у того, кто пьёт.

Её глаза не смотрели на меня. Они смотрели сквозь меня. В них не было ни хищности, ни страха. Только бесконечная, вековая усталость. И... покорность.

— Я играю то, что просят другие, госпожа, — ответила я, беря со стола лютню. Струны были холодными, как пальцы утопленницы.

Я начала играть. Тихая, меланхоличная баркарола. Мои пальцы скользили по струнам, но мой разум был напряжён до предела. Я не просто играла. Я слушала дом. И я услышала.

Не ушами. Тем местом, где у меня жила пустота, которую разбудил Уид. Из-за тяжёлой портьеры в дальнем углу гостиной доносилось дыхание. Тяжёлое, хриплое, животное. Оборотень. Он был здесь. В доме ведьмы. Их магия должна была отталкиваться, как два магнита. Но это дыхание было... подчинённым. Сломленным. Цепь.

Я продолжала играть, не меняясь в лице. Мария закрыла глаза, её серое лицо расслабилось. — Прекрасно, — прошептала она, когда я закончила. — Оставайтесь на ужин. Я... я хочу, чтобы вы составили мне компанию. Здесь так тихо. Иногда мне кажется, что я уже умерла, а меня просто забыли похоронить.

В её голосе не было кокетства. Только мольба. Я кивнула. — С удовольствием, госпожа. Но позвольте мне сначала поправить прическу.

Эпизод третий. Ужин из воска и пепла

Столовая была длинной, с дубовым столом, покрытым тяжёлой парчой. Свечи горели тускло, их свет тонул в густых сумерках комнаты.

На столе стояли блюда: жареная утка с яблоками, тушёная капуста, хлеб, сыр. Всё выглядело аппетитно. Но я заметила: еда не пахла. Как будто её приготовили не из настоящих продуктов, а из воска и пепла. Утка должна была пахнуть специями и жиром. Хлеб — дрожжами. Но ничего. Пустота.

Мария ела мало. Она отрезала маленький кусочек утки, поднесла ко рту, но не ела. Просто держала вилку у губ, словно изображая еду. Она пила вино — тёмное, густое. Я заметила: вино не отражалось в бокале.

— Вы не едите, госпожа? — спросила я, откусывая кусочек хлеба. Он был безвкусным, как бумага.

Мария посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — не хищность. Усталость. — Я не голодна, — произнесла она. — Я... я не чувствую голода. Уже давно.

Я кивнула. Я знала, почему. Паразиты не едят. Они пьют. Жизнь. По капле. Год за годом.

— Расскажите мне о вашем муже, — сказала я, меняя тему.

Мария замерла. Её пальцы сжали ножку бокала. — Якоб был... хорошим человеком, — произнесла она тихо. — Торговал специями. Любил море. Любил... любил меня. — Как он умер? — Лихорадка, — Мария отвела взгляд. — Быстро. За три дня. Я... я не успела...

Она не договорила. Её руки задрожали. Бокал зазвенел о стол. И тогда я увидела. На её запястье, там, где кружево манжеты отодвинулось, — кожа. Серая. Как пепел.

— Госпожа, — произнесла я мягко. — Вы говорили, что разговариваете с кем-то. По ночам.

Мария подняла на меня глаза. В них мелькнул страх. Настоящий, живой, человеческий страх. — Кто вам сказал? — Стены, — солгала я. — Старые дома слышат всё.

Мария молчала долго. Потом медленно, очень медленно, кивнула. — Да, — прошептала она. — Я разговариваю. С... с ним. — С кем?

Мария посмотрела на меня. И в её глазах я увидела не хищность. Не пустоту. Только бесконечную, вековую усталость. И что-то ещё. Что-то, похожее на... благодарность. — Он приходит ко мне, — прошептала она. — По ночам. Он... он заботится обо мне. Приносит травы. Отвары. Говорит, что я больна. Что мне нужен покой. Что он... что он поможет. — Кто он? — Я не знаю его имени, — Мария отвела взгляд. Её пальцы теребили скатерть. — Он... он не называет себя. Он говорит, что это не важно. Что важно только то, что он... что он рядом. Что он не даст мне умереть.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Как он выглядит? — Высокий, — Мария закрыла глаза, вспоминая. — Тёмные волосы. Серебряные глаза. Тёплый голос. Он... он пахнет странно. Не смертью. Не гнилью. Чем-то... тёплым. Как мёд. Как старая книга. Как... как детство.

Я замерла. Теневой делец. Тот, кто платит за свечи Афилии. Тот, кто присылает имена. Тот, кто написал: «Наблюдай. Г.Л.». Он приходил к Марии. По ночам. Заботился о ней. Приносил травы. Говорил, что поможет.

Но Мария — паразит. Мария пьёт жизнь по капле. Мария убивает. И он знает это. Он знает, и всё равно приходит. Всё равно заботится.

— Он... он хороший человек, — прошептала Мария, и в её голосе звучала искренняя, почти детская вера. — Он единственный, кто не боится меня. Единственный, кто не смотрит на меня как на монстра. Он говорит, что я... что я не виновата. Что я больна. Что он вылечит.

Я смотрела на неё. На её серую кожу. На её пустые глаза. И я понимала: Мария не лжёт. Она верит ему. Она верит, что он — спаситель. Но я знала: паразиты не выздоравливают. И тот, кто приходит к ней по ночам... тот, кто пахнет мёдом и старой книгой... он знает это. Он не лечит. Он... поддерживает. Поддерживает её в том состоянии, в котором она есть. Не даёт ей умереть. Не даёт ей остановиться.

Из расчёта.

Эпизод четвёртый. Тайна за картиной

Ужин закончился. Мария проводила меня до дверей гостиной. — Приходите ещё, госпожа Лили, — произнесла она на пороге. — Я... я люблю музыку. Здесь так тихо. Так пусто.

Я кивнула. — Приду, госпожа.

Я вышла в холл. И остановилась. Картина с черепом и песочными часами. Та, что висела криво. Vanitas. Суета сует. Я подошла ближе. Осмотрела раму. Осмотрела стену под ней. Прямоугольник более светлой краски. Как будто картину вешали на другое место. Или как будто за ней что-то было.

Я оглянулась. Холл был пуст. Мария не пошла за мной. Я слышала, как она поднимается по лестнице — медленно, шаркая, как старуха. Я подошла к картине. Провела пальцами по раме. Пыль. Старая, ровная пыль. Но в одном месте — в правом нижнем углу — пыль была стёрта. Недавно.

Я потянула за край рамы. Картина поддалась легко — слишком легко для тяжёлого дуба. За ней была не стена. Дверь. Маленькая, узкая, замаскированная под панель. Деревянная, с крошечным замком. Из-за неё не доносилось ни звука. Но я чувствовала запах.

Не ваниль. Не формалин. Не гниль. Травы. Аптекарские, горькие, целебные. И что-то ещё — что-то тёплое, обволакивающее. Как мёд. Как старая книга. Как детство. Запах Гидеона.

Я замерла. Моя рука лежала на замке. Я могла открыть. Я могла войти. Я могла увидеть, что там. Но я не стала. Не сегодня. Сегодня я пришла не за ним. Сегодня я пришла за Марией. И я узнала всё, что мне было нужно.

Я опустила картину на место. Отошла. Вышла из холла.

Эпизод пятый. Мост Вздохов

Уид ждал меня на мосту Вздохов. Он стоял у перил, его фарфоровая маска блеснула в тусклом свете фонаря. Чёрный камзол с серебряной вышивкой. Руки, затянутые в перчатки, лежали на каменном парапете. Он смотрел вниз, на чёрную воду.

— Вы были у неё, — произнёс он, не оборачиваясь. — Да, — ответила я, останавливаясь рядом. — И вы не убили её. — Нет.

Уид медленно повернул голову. Под маской не было видно его глаз, но я почувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий. — Почему?

Я рассказала ему всё. Про герань без запаха. Про порог, который слишком чист. Про мёртвую канарейку в клетке. Про лилии, которые не пахнут. Про оборотня за портьерой. Про дверь за картиной. Про запах трав и мёда. Про Марию, которая верит, что её гость — спаситель.

Уид слушал молча. Его мёртвые руки лежали на парапете. Он не двигался. Не дышал. Просто слушал. Когда я закончила, он долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Вы правы, — тихо произнёс он. — Мария — не хищник. Она паразит. Она пьёт по капле. И она не может остановиться. Но она не делает это из злобы. Она делает это из страха. Из голода. Из одиночества. — А тот, кто приходит к ней? — спросила я. — Тот, кто пахнет мёдом и старой книгой?

Уид замер. На мгновение в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь плеском воды о сваи. — Я не знаю, кто он, — тихо произнёс Уид. — Но я знаю одно. Он не тот, кем кажется. Он... он играет. С Марией. С Афилией. С вами. Он расставляет фигуры на доске, и каждая фигура думает, что она — игрок. Но все они — пешки.

— И я? — спросила я. Уид медленно повернулся ко мне. — Вы — не пешка, Лили, — тихо произнёс он. — Вы — та, кого он хочет сделать ферзём. Но ферзь — это тоже фигура. И у фигуры есть тот, кто её двигает.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Что мне делать? Уид медленно протянул руку. Его мёртвые пальцы коснулись моей щеки, и я почувствовала, как холод проникает в мою кожу, как он заглушает тёплый, обволакивающий запах мёда и старой книги, который всё ещё преследовал меня.

— Наблюдайте, — тихо произнёс он. — Как он написал. Наблюдайте. И ждите. Потому что если вы убьёте Марию сейчас — вы оборвёте нить. И он узнает. И он придёт за вами. Не как врач. Не как друг. Как коллекционер.

— Коллекционер? — прошептала я. — Но он говорит, что лечит её. Что заботится. Уид усмехнулся. Тихий, сухой звук, как треск ломаемой ветки. — Вы видели мёртвую канарейку в клетке, Лили? — Да. — Он не убил её, — тихо сказал Уид. — Он просто забрал её последний вздох. Он остановил её в моменте, когда она была красивой. Он не лечит Марию, Лили. Он её консервирует. Он маринует её в собственном страхе, чтобы она не высохла, пока не отдаст ему всё, что он хочет.

Он убрал руку. — Идите домой, Лили, — тихо сказал он. — Отдыхайте. Завтра будет новый день. И новые нити. А нити... нити всегда ведут к пауку.

Я кивнула. И пошла. По мосту. По набережной. По туману, который обвивал мои ноги, как старый друг. Я шла и думала. О Марии. О Гидеоне. О мёртвой канарейке, которая никогда не споёт. И о том, что в Марисе каждый что-то скрывает. Даже те, кто улыбается. Даже те, кто дарит цветы. Даже те, кто пахнет мёдом и старой книгой. Особенно те, кто пахнет мёдом и старой книгой.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. АНАТОМИЯ ПУСТОТЫ

Эпизод первый. Озон и память

Я вернулась в поместье на Канале Теней далеко за полночь. Туман над водой был густым, маслянистым, он цеплялся за подол моего шерстяного платья, словно пытаясь утянуть меня на дно.

В холле пахло воском, старой бумагой и озоном. Честный запах. Он не пытался меня убаюкать. Соль, въевшаяся в камень стен, убивала гниль. Здесь ничто не разлагалось. Всё, что умирало на Канале Теней, высыхало и превращалось в кристалл.

Я поднялась в свою комнату, сняла корсет и долго стояла под струёй ледяной воды из умывальника. Я терла кожу щёткой из жёсткой щетины, смывая с себя запах дома ван дер Хейден. Воск, пыль, мёртвые лилии и тот едва уловимый, тошнотворный шлейф мёда и старой библиотеки, который висел за потайной дверью Марии.

Но запах Гидеона не отмывался. Он сидел в порах, как мелкая пыльца.

Серебряные нити в моих волосах, вплетённые Афилией, тускло поблёскивали в полумраке. Они натянулись, реагируя на моё волнение, и тупо заныли у основания черепа. «Якорь Души» напоминал, что я — оружие. А у оружия нет права на сомнения. Но мой разум, отточенный шестью годами выживания в «Доме Роз», отказывался принимать картину целиком.

Мария была паразитом. Она пила жизнь по капле. Но за её спиной стоял тот, кто пах мёдом. Тот, кто не лечил, а консервировал. Тот, кто оставлял мёртвую канарейку в клетке, расправив ей крылья, чтобы она навсегда осталась красивой.

Я вытерла лицо грубым льняным полотенцем. Мне нужно было понять, как работает его сеть. Если Мария — это лишь паук, плетущий паутину, то кто плетёт самого паука?

Эпизод второй. Архивариус душ

Уид ждал меня в библиотеке. Он сидел в глубоком кожаном кресле у камина, его фарфоровая маска с золотой трещиной ловила отблески пламени. Перед ним на столе лежал раскрытый фолиант, страницы которого пожелтели от времени.

— Ты пахнешь тревогой, госпожа Лили, — произнёс он, не поднимая головы. Его голос был сухим, как шелест прошлогодней листвы. — И озоном. Канал Теней не любит, когда ему лгут.

— Я не лгу, — ответила я, подходя к столу. — Я просто пытаюсь понять анатомию болезни. Мария ван дер Хейден — паразит. Но она не действует сама. Гидеон Лингрист. Он... он кормит её?

Уид медленно поднял голову. Под маской не было видно его глаз, но я почувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий. — Гидеон не кормит её, Лили. Он арендует её.

Он протянул мёртвую, затянутую в чёрную перчатку руку и повернул фолиант ко мне. На странице был нарисован человек, из груди которого выходили тонкие нити, связывая его с десятками других фигур. — Ведьмы, которых ты ищешь по списку Афилии... они не рождаются. Их создают. Гидеон находит сломленных, голодных, отчаявшихся. Он даёт им силу пить жизнь, чтобы они не умерли от собственной слабости. Но сила имеет цену. Когда ведьма пьёт, она оставляет после себя гниль. Миазмы. Пустоту.

Уид сделал паузу, и температура в комнате, казалось, упала на несколько градусов. — Но Гидеон не терпит гнили. Он забирает то, что они собрали. Он — архивариус душ. Ведьмы — это лишь сети, которые ловят рыбу. А Гидеон — рыбак, который забирает улов. Он консервирует их боль, их страх, их последние вздохи. Он строит из них свою вечность.

Я сжала кулаки. Ногти впивались в ладони. — Зачем? Зачем ему двенадцать ведьм? Зачем этот спектакль с болезнью и лечением? — Потому что для его шедевра нужен фундамент, — тихо ответил Уид. — Двенадцать пеплов. Двенадцать сломанных душ. И тринадцатая... идеальная. Та, что не сломается. Та, что выдержит его янтарь.

Я посмотрела на свои руки. На шрамы, на белые бинты. — И он думает, что это я? — Он знает, что это ты, Лили, — Уид медленно закрыл книгу. — Ты выжила в огне. Ты пахнешь яростью, которая не гаснет. Для него ты — не девушка. Ты — последний ингредиент.

Эпизод третий. Крик в вакууме

В дверном проёме тихо скрипнуло. Мы оба повернули головы. На пороге стояла Эльза. Девочка была босой, в одной тонкой ночной рубашке. Её худые плечи дрожали, но не от холода. Её ноздри были раздуты, а пустые, выцветшие глаза смотрели не на меня, а в пустоту угла комнаты.

— Эльза, — тихо позвала я. — Что случилось? Почему ты не спишь?

Девочка медленно подняла руку и указала тонким пальцем в сторону окна, в сторону города. — Оно кричит, госпожа Лили, — прошептала она. Её голос был тонким, как свист ветра в щелях. — Там... там пустота. Но она не тихая. Как у той дамы в большом доме. Та пустота была стерильной. Как мёртвый цветок. А эта... эта кричит. Она рвётся наружу.

Я нахмурилась. Я подошла к Эльзе и положила руку ей на плечо. — Что ты чувствуешь, Эльза? Нюхай не носом. Нюхай своей дырой. Что там?

Эльза закрыла глаза. Её лицо исказилось, словно она физически ощущала боль. — Кислое молоко, — выдохнула она. — И ржавчина. Много ржавчины. И... железо. Свежая кровь. Но под этим... под этим нет ничего. Там девяносто три... нет, я не могу сосчитать. Там дыра в воздухе. Огромная. Кто-то собрал там столько пустоты, что стены дома не выдержат.

Я посмотрела на Уида. Вурдалак медленно встал. — Крысиный переулок, — произнёс он. — Трущобы. Там живёт повитуха. Катарина ван дер Валь. Второе имя в списке Афилии.

— Но ведьмы-паразиты пахнут гнилью и сладостью, — возразила я. — А Эльза чувствует кровь и молоко.

— Потому что Катарина не паразит, — тихо сказал Уид. — Если Гидеон — архивариус, то некоторые его сосуды трескаются. И то, что вытекает из трещин... оно требует заплаток. Иди, Лили. Хирург должен видеть рану, прежде чем накладывать швы. Но будь осторожна. В трущобах Гидеон не прячется за маской джентльмена. Там он пахнет своей истинной сутью.

Эпизод четвёртый. Спуск в Крысиный

Мы вышли до рассвета. Марис встречал нас не пением птиц — их здесь давно не было — а тяжёлым, влажным дыханием каналов.

Я шла впереди, Эльза — на шаг позади, цепляясь за край моего шерстяного плаща. Её маленькая ладонь была ледяной, но она не отставала. Пустые не боялись темноты. Они боялись только того, что темнота могла забрать.

Мы спускались всё ниже. Богатые кварталы с их запахом амбры, жареных каштанов и дорогой гнили остались позади. Здесь, на границе с трущобами, воздух менялся. Он становился густым, вязким. Пахло варёной капустой, прогорклым крысиным жиром, дешёвым джином и той особой, сладковатой вонью, которую издаёт человеческое тело, когда его моют слишком редко.

Но под этим основным фоном, для моего носа, привыкшего к пеплу, проступали другие слои. Кровь. Свежая, медная, тёплая. И молоко. Кислое, прогорклое, материнское.

— Здесь, — прошептала Эльза, останавливаясь у покосившейся двери с облупившейся краской. Девочка побледнела, её тонкие пальцы впились в мою руку. — Я чувствую... пустоту. Но она давит. Она тяжёлая. Как камень на груди.

Я остановилась перед дверью. Петли были смазаны свежим, дорогим маслом. Кто-то очень тщательно ухаживал за тем, что прятал внутри.

Я достала кинжал. Проверила лезвие большим пальцем. Яд на месте. Аконит, белена, соль из освящённых источников. Лезвие было холодным, привычным продолжением моей руки.

— Жди здесь, — сказала я Эльзе, указывая на тёмный угол под нависающим деревянным балконом, где вода с крыши капала ритмично и монотонно. — Если я не выйду через час... беги к Уиду. Не оглядывайся.

— Нет, — она посмотрела на меня. В её пустых, выцветших глазах не было страха. Только упрямство. — Я иду с вами. Я чувствую её. Я нужна вам. Если начнётся магия... если она попытается использовать их... я смогу впитать удар. Я пустая.

Я посмотрела на неё. Пятнадцать лет. Худая, бледная, с синяками под глазами. Но в ней было что-то стальное. Она была права. Её пустота была щитом. — Хорошо, — сказала я. — Но если я скажу «беги» — ты бежишь. Не оглядываешься. Не ждёшь. Бежишь.

Эльза кивнула. Я убрала руку от плаща, схватилась за медное кольцо и толкнула дверь.

Она открылась без скрипа. И запах ударил мне в лицо — густой, тёплый, тошнотворный. Запах кислого молока. И запах свежей, горячей крови.

Я шагнула внутрь, в полумрак прачечной, не зная, что именно там, в тени, меня ждало не чудовище, а жертва. И что настоящая охота только начинала обрастать мясом и кровью.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

КОЛЫБЕЛЬНЫЕ ДЛЯ МЁРТВЫХ.

Эпизод первый.

Утро, которое пахло кровью и кислым молоком.

Марис был городом контрастов, но нигде этот контраст не был так жесток, как на границе между богатым кварталом и Крысиным переулком.

Я шла по скользкой, покрытой зелёной слизью брусчатке, стараясь не наступать в лужи, в которых плавали дохлые крысы и объедки. Воздух здесь был другим. Он не пах амброй и розовой водой, как на Канале Господнем. Здесь пахло варёной капустой, прогорклым жиром, дешёвым джином и той особой, сладковатой вонью, которую издаёт человеческое тело, когда его моют слишком редко.

Но под этим основным фоном, для моего носа, привыкшего к пеплу, проступали другие, человеческие слои. Кровь. Свежая, медная, тёплая. И молоко. Кислое, прогорклое, материнское.

— Она здесь, — прошептала Эльза, останавливаясь у покосившейся двери с облупившейся краской. Девочка шла рядом, не отставая, хотя её ноги скользили по мокрой брусчатке. Её ноздри были раздуты, глаза полузакрыты. Она нюхала воздух кожей, как учил Уид. — Я чувствую... пустоту. Но не как у Марии. У Марии пустота была... тихой. А здесь... здесь она кричит.

Я кивнула. Я тоже чувствовала это. Пустота, которая исходила из этого дома, была не спокойной, не убаюкивающей. Она была рваной, судорожной, как дыхание человека, который задыхается. Она пахла отчаянием.

Я достала кинжал. Проверила лезвие. Яд на месте. Аконит, белена, соль из освящённых источников. Лезвие было холодным, привычным продолжением моей руки.

— Жди здесь, — сказала я Эльзе, указывая на тёмный угол под нависающим деревянным балконом, где вода с крыши капала ритмично и монотонно.

— Нет, — она посмотрела на меня. В её пустых, выцветших глазах не было страха. Только упрямство. — Я иду с вами. Я чувствую её. Я нужна вам. Если начнётся магия... если она попытается использовать их... я смогу впитать удар. Я пустая.

Я посмотрела на неё. Пятнадцать лет. Худая, бледная, с синяками под глазами и обветренными губами. Но в ней было что-то стальное, что я не могла сломать, даже если бы хотела. Она была права. Её пустота была щитом.

— Хорошо, — сказала я. — Но если я скажу «беги» — ты бежишь. Не оглядываешься. Не ждёшь. Бежишь.

Эльза кивнула.

Я толкнула дверь. Она открылась без скрипа — петли были смазаны. Свежим, дорогим маслом. Кто-то ждал гостей. Или кто-то очень тщательно ухаживал за тем, что прятал внутри.

Эпизод второй. Девяносто три колыбели

Внутри пахло молоком. Тёплым, кислым, материнским. И чем-то ещё — железом. Кровью. Много крови.

Комната была маленькой, тесной, заваленной пелёнками, тряпками, глиняными горшками. В углу стояла колыбель. Старая, деревянная, с облупившейся краской. Я подошла к ней.

Колыбель была пуста. Но на дне лежал детский рисунок. Карандашом, на пожелтевшей бумаге. Женщина с длинными волосами держала на руках ребёнка. Под рисунком, детским, кривым почерком, было написано: «Мама Катарина. Она поёт колыбельные».

Я взяла рисунок. Бумага была тёплой. От неё пахло молоком и слезами.

— Она не хищник, — прошептала Эльза, стоя за моей спиной. Её маленькие пальцы впились в мою руку. — Я чувствую. Она... она отдаёт. Не забирает. Отдаёт.

Я посмотрела на неё.

— Что отдаёт?

— Кровь, — Эльза побледнела, её губы задрожали. — Свою кровь. Она кормит... кого-то. Не ребёнка. Что-то другое. Что-то, что не её.

Я сжала кинжал. Лезвие холодило ладонь.

Мы прошли в следующую комнату. И я замерла.

На полу, на соломенных матрасах, лежали дети. Девяносто три ребёнка. Я не считала их — я знала. Число стояло в воздухе, как надпись кровью на стене. Девяносто три. От новорождённых до подростков. Все они спали. Все они дышали. Грудные клетки поднимались и опускались в унисон, создавая странный, гипнотический ритм.

Но от них не пахло жизнью. От них пахло... тишиной. Той самой, звенящей пустотой, которую я чувствовала от Эльзы, но в тысячу раз сильнее. Это был запах выжженной души.

Это были не мёртвые дети. Это были пустые дети. Тела без душ. Куклы из плоти и крови, оставленные дышать по инерции.

— Что она с ними сделала? — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым.

— Не она, — голос позади меня был хриплым, надломленным, как треск сухих веток.

Я обернулась, мгновенно переходя в стойку, кинжал перед собой.

Катарина стояла в дверях. Широкая, сутулая женщина с серым лицом и красными, опухшими глазами. На ней было простое льняное платье, испачканное чем-то тёмным. На её руках были следы крови — свежей, алой. Но кровь была её. На запястьях я увидела шрамы — глубокие, параллельные, сделанные острым лезвием. Она резала себя. Раз за разом. Ночью за ночью.

— Не она, — повторила Катарина, опускаясь на колени. Её колени ударилась о пол с глухим звуком. — Я не делала этого с ними. Я пыталась их спасти. Я кормила их своей кровью, чтобы они не умерли. Чтобы то... то, что забрало их души... не забрало и тела.

Я смотрела на неё. На её изрезанные руки. На её серое лицо, покрытое сетью мелких морщин, которых не должно было быть у женщины сорока лет. На девяносто три пустых ребёнка на полу.

И я поняла: она не ведьма-хищник. Она не паразит, как Мария. Она была... донором. Она отдавала свою кровь, свою жизнь, чтобы сохранить тела детей, у которых кто-то украл души.

— Кто забрал их души? — спросила я тихо, опуская кинжал на дюйм.

Катарина подняла на меня глаза. В них не было страха. Только бесконечная, бездонная усталость.

— Тот, кто создаёт, — прошептала она. — Тот, кто собирает. Он приходит ночью. Он шепчет им колыбельную. И они... они засыпают. И не просыпаются. Я нахожу их утром. Пустых. Тёплых. Дышащих. Но... пустых.

— Кто? — я сделала шаг к ней. — Кто приходит ночью?

Катарина замотала головой. Её тёмные, седеющие волосы разметались по плечам.

— Я не видела лица. Я видела только... тень. Тень, которая пахнет... сладостью. Как засахаренные фрукты. Как мёд. Как старая библиотека...