Увядшие лилии

Архив городской канцелярии находился в сырой башне, где пахло крысиным помётом, кислым вином и вековой пылью. Сторож — толстый мужчина с серыми от бумажной пыли пальцами и красным, опухшим носом — взял мою серебряную монету и даже не спросил, зачем мне старые записи о смерти. Его ногти, покрытые чёрной каймой, скользили по пожелтевшим фолиантам, оставляя жирные следы на пергаменте.

— Ван дер Хейден? — пробормотал он, сплёвывая в сторону. — Купец. Торговал специями и муранским стеклом. Умер пять лет назад. От лихорадки. Жена — Мария — осталась вдовой.

— А до него? — спросила я, достав ещё одну монету. Блеск серебра в полумраке башни заставил его мутные глаза жадно блеснуть. — Кто ещё умирал в этом доме?

Он хмыкнул, забрал монету и продолжил листать тяжёлую, подшитую верёвкой книгу. — Странно вы спрашиваете, девица. Но ладно. До мужа — его брат, Питер. Тоже лихорадка. А до них... служанка. Молодая девушка. Истощение. Тринадцать лет назад. А ещё раньше... — он нахмурился, провёл грязным пальцем по строке. — Ещё одна служанка. Ещё одна. Девица, в этом доме за последние двадцать лет умерло семь человек. Все — от лихорадки или истощения. Все — в течение года после того, как начинали служить. Все — молодые женщины.

Я почувствовала, как холодок, не имеющий ничего общего с утренним туманом, пробежал по спине. Семь смертей. Семь молодых женщин. И Мария, которая жила одна в большом палаццо на Канале Сан-Спирито, не старея, не увядая, с кожей серой, как пепел, под слоем дорогой пудры. Она не была хищником. Хищник убивает быстро, жадно, оставляет следы. Она была паразитом. Она пила их по капле, годами, доила их жизнь, как корову, чтобы самой не высохнуть.

— Спасибо, — тихо сказала я, забирая монету, которую он уже считал своей.

Я вышла из башни, щурясь от серого, водянистого света. В голове крутилось имя Марии. Но ещё сильнее меня занимала другая мысль. Я сунула руку за корсет и достала список Афилии. Двенадцать имён. И внизу, мелким, острым, почти каллиграфическим почерком, была сделана приписка, которую я перечитывала уже в десятый раз: «Наблюдай. Г.Л.»

Г.Л. Гидеон Лингрист. Анатом. Художник. Коллекционер. Тот, кто пахнет... чем-то странным. Не смертью. Не гнилью. Чем-то тёплым, обволакивающим. Как плед у камина в зимний вечер.

Но прежде чем идти к Марии ван дер Хейден, мне нужно было знать о ней больше. Ведьмы, которые оставляли следы, были глупыми. Они жадничали, пили слишком много, не могли остановиться. Такие погибали быстро. Но ведьма, которая не оставляла следов... такая могла охотиться годами. Десятилетиями.

И я знала, где искать эти следы.

Эпизод второй. Возвращение в поместье

Я вернулась в поместье на Канале Теней к полудню.

Убежище Уида стояло на узком, извилистом канале, где дома стояли так близко друг к другу, что их крыши почти касались. Вода здесь была чёрной, неподвижной, как масло. Фонари горели редко, и туман лежал над каналом густой, серой пеленой. Дом был высоким, с облупившейся штукатуркой и разбитыми окнами на верхних этажах. Дверь — тяжёлая, дубовая, с медной ручкой в виде черепа.

Я вошла. Внутри пахло воском, старой бумагой и озоном. Честный запах. Он не пытался мне понравиться. Соль убивала гниль. Она не давала ничему разлагаться. Всё, что умирало на Канале Теней, не гнило. Оно высыхало. Превращалось в кристалл.

Эльзу я нашла в библиотеке.

Она сидела на полу, поджав ноги, окружённая открытыми книгами. Перед ней стояла небольшая серебряная чаша, в которой дымился какой-то тёмный отвар. Уид стоял рядом, его фарфоровая маска была наклонена к девочке, как у учителя над ученицей.

— Это розмарин, — тихо говорил Уид, и его голос звучал иначе, чем со мной — мягче, терпеливее. — Понюхай. Не носом. Нюхай кожей. Нюхай языком. Нюхай тем местом, где у тебя живёт пустота.

Эльза медленно наклонилась над чашей. Её ноздри раздулись. Она закрыла глаза.

— Пахнет... — она запнулась, нахмурилась. — Пахнет зелёным. И... холодным. Как камень у реки.

— Хорошо, — Уид кивнул. — А теперь за

acqua alta пини одним тексом

Thinking completed

Acqua alta (с итальянского — «высокая вода») — это явление экстремально высокого прилива, характерное для Венецианской лагуны и города Венеции. Это сезонное явление обычно происходит в период с октября по март, когда сочетание нескольких факторов — астрономических приливов, низкого атмосферного давления, сильного ветра сиа (юго-восточного ветра, дующего с Адриатики) и географических особенностей лагуны — приводит к тому, что уровень воды поднимается значительно выше обычного.

Во время acqua alta вода затопляет низменные участки города, особенно площадь Сан-Марко и другие прибрежные зоны. Для борьбы с этим явлением в Венеции установлены специальные деревянные настилы (passerelle), по которым могут ходить пешеходы, а также создана система мобильных барьеров MOSE, предназначенная для защиты лагуны от экстремальных приливов.

Уровеньacqua alta измеряется относительно нуля мареографа (уровнемера) в Пунта-делла-Салюте. Когда уровень воды превышает 80-90 см над этим нулем, начинаются затопления наиболее низких участков города. При экстремальных значениях (выше 110 см) затопления становятся масштабными и могут парализовать жизнь города.

2 глава, пиши все на русском

2/2

Thinking completed

ГЛАВА ВТОРАЯ. СПИСОК АФИЛИИ

Эпизод первый. Двенадцать имён

Я не спала всю ночь.

Свеча на дубовом столе догорела, оставив после себя лужицу застывшего воска, похожего на застывшую слезу. Я сидела у окна, держа в руках пергамент со списком Афилии, и читала имена снова, и снова, и снова. Буквы плясали в тусклом свете рассвета, складываясь в узоры, которые я не могла разгадать.

Мария ван дер Хейден. Вдова. Канал Господень. Катарина ван дер Валь. Повитуха. Крысиный переулок. Агнес де Ври. Художница. Квартал Ремесленников...

Двенадцать имён. Двенадцать женщин. Двенадцать жизней, которые могли оказаться чужими.

Я провела пальцем по первой строке. Пергамент был гладким, прохладным, как кожа мертвеца. Афилия писала аккуратным, почти хирургическим почерком — ни единой помарки, ни единого росчерка. Она не сомневалась в том, что писала. Она знала.

Но знала ли она, кто из них ведьма?

Я усмехнулась сама себе. Глупый вопрос. Афилия никогда не говорила больше, чем нужно. Она давала мне имена, как паук даёт мухе кокон — запутанный, липкий, из которого нет выхода.

Но внизу листа моё внимание снова привлекла странная деталь. Под списком, другим почерком — мелким, острым — была сделана приписка. Одно слово и инициалы: «Наблюдай. Г.Л.»

Я подняла взгляд на окно. За ним Марис просыпался неохотно, как старый пьяница после ночи в канаве. Туман полз по каналам, густой и липкий. Где-то далеко кричала чайка. Где-то близко плакал ребёнок.

Я снова посмотрела на приписку. Г.Л.

Кто бы это ни был — этот человек знал, что я получу список. Этот человек знал, что я начну охоту. И этот человек... наблюдал.

Афилия сказала вчера: «Тот, кто платит за мои свечи. Тот, кто присылает мне имена».

Значит, «Г.Л.» — не просто наблюдатель. Это тот, кто направляет Афилию. Тот, кто держит её на поводке, как она держит меня.

Я свернула пергамент и сунула его за корсет, к кинжалу. Бумага холодила кожу, как лезвие.

Сегодня я хотела быть не оружием. Сегодня я хотела быть сыщиком.

Прежде чем идти к Марии ван дер Хейден, мне нужно было знать о ней больше. Ведьмы, которые оставляли следы, были глупыми. Они жадничали, пили слишком много, не могли остановиться. Такие погибали быстро. Но ведьма, которая не оставляла следов... такая могла охотиться годами. Десятилетиями.

И я знала, где искать эти следы.

Эпизод второй. Башня на площади Святых Трёх

Архив городской канцелярии находился в старой башне на площади Святых Трёх. Пахло там пылью, крысиным помётом и кислым вином, которое пил сторож. Сторож — толстый, лысый мужчина с красным носом и обкусанными ногтями — взял мою серебряную монету и даже не спросил, зачем мне старые записи о смерти.

— Ван дер Хейден? — пробормотал он, перелистывая пыльные фолианты. Его пальцы оставляли на пожелтевших страницах жирные следы. — Был такой. Купец. Торговал специями. Умер пять лет назад. От лихорадки. Жена — Мария — осталась вдовой.

— А до него? — спросила я, достав ещё одну монету. — Кто ещё умирал в этом доме?

Сторож поднял на меня мутные глаза. — Зачем вам это, девица?

— Я пишу книгу о купеческих семьях Мариса, — солгала я. — Для учёного общества.

Он хмыкнул, забрал монету и продолжил листать. Я стояла рядом, следя за его пальцами. На них были странные пятна — серые, как пепел. Я знала, что это. Пыль старых записей о смерти въедалась в кожу тех, кто слишком долго с ней работал. Сторож сам был немного мёртв.

— Так. Вот. Муж Марии, Якоб ван дер Хейден, умер пять лет назад. До него — его брат, Питер, умер за два года до этого. Тоже от лихорадки. А до них... — он провёл пальцем по странице. — Служанка. Молодая девушка. Умерла от истощения. Тринадцать лет назад. А ещё раньше... — он нахмурился. — Странно.

— Что странно?

— В этом доме за последние двадцать лет умерло семь человек. Все — от лихорадки или истощения. Все — в течение года после того, как начинали служить.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Семь человек за двадцать лет?

— Да. И все — молодые. Красивые. Женщины.

Он посмотрел на меня хитро, как старый кот, поймавший мышь. — Вы не учёная, девица. Кто вы?

Я достала ещё одну монету. — Та, кто не хочет, чтобы восьмая умерла зря.

Сторож молча забрал монету. Он понял. В Марисе все всё понимали — просто не все хотели знать.

Я вышла из башни, сжимая в руке список. Семь смертей. Семь молодых женщин. И Мария, которая жила одна в большом доме, не старея, не увядая, с кожей серой, как пепел, под слоем пудры.

Я знала, что она делала. Она не просто пила жизнь. Она пила её медленно, по капле, годами. Она была не хищником. Она была паразитом.

И это делало её опаснее.

Эпизод третий. Урок для пустой девочки

Я вернулась в поместье на Канале Теней к полудню.

Убежище Уида стояло на узком, извилистом канале, где дома стояли так близко друг к другу, что их крыши почти касались. Вода здесь была чёрной, неподвижной, как масло. Фонари горели редко, и туман лежал над каналом густой, серой пеленой. Дом был высоким, с облупившейся штукатуркой и разбитыми окнами на верхних этажах. Дверь — тяжёлая, дубовая, с медной ручкой в виде черепа.

Я вошла. Внутри пахло воском, старой бумагой и озоном. Честный запах. Он не пытался мне понравиться. Соль убивала гниль. Она не давала ничему разлагаться. Всё, что умирало на Канале Теней, не гнило. Оно высыхало. Превращалось в кристалл.

Эльзу я нашла в библиотеке.

Она сидела на полу, поджав ноги, окружённая открытыми книгами. Перед ней стояла небольшая серебряная чаша, в которой дымился какой-то тёмный отвар. Уид стоял рядом, его фарфоровая маска была наклонена к девочке, как у учителя над ученицей.

— Это розмарин, — тихо говорил Уид, и его голос звучал иначе, чем со мной — мягче, терпеливее. — Понюхай. Не носом. Нюхай кожей. Нюхай языком. Нюхай тем местом, где у тебя живёт пустота.

Эльза медленно наклонилась над чашей. Её ноздри раздулись. Она закрыла глаза. — Пахнет... — она запнулась, нахмурилась. — Пахнет зелёным. И... холодным. Как камень у реки.

— Хорошо, — Уид кивнул. — А теперь закрой чашу крышкой. И понюхай воздух вокруг. Что осталось?

Эльза послушалась. Её лицо было сосредоточенным, почти торжественным. Прошло несколько секунд. Потом она медленно открыла глаза. — Ничего, — прошептала она. — Совсем ничего. Как будто... как будто розмарина и не было.

— Верно, — Уид выпрямился. — Розмарин — трава живых. Он пахнет, пока жив. Но как только его убирают, от него не остаётся ничего. Пустота. Как от мёртвого цветка. Как от тебя, Эльза.

Девочка посмотрела на свои руки. Её пальцы были тонкими, с синеватыми венами, как у утопленницы. — Я мёртвая? — спросила она тихо.

— Нет, — Уид опустился перед ней на одно колено. — Ты другая. Ты — холст. На тебе не держится запах, потому что ты впитываешь его. Как губка. И если ты научишься выжимать эту губку... ты станешь лучшей ищейкой в Марисе.

Я стояла в дверном проёме, не шевелясь. Они не заметили меня — или сделали вид, что не заметили. Эльза была поглощена уроком. Уид был поглощён ею. А я... я чувствовала странное, щемящее чувство. Не ревность. Не обиду. Что-то похожее на тепло.

Впервые за шесть лет я увидела, как кто-то заботится о ком-то не ради выгоды. Уид не использовал Эльзу. Он учил её. Он давал ей то, чего никто никогда не давал мне — терпение.

— Госпожа Лили, — Уид поднял голову, и его маска повернулась ко мне. — Вы слышали?

— Слышала, — ответила я, входя в комнату. — Она талантлива.

Эльза подняла на меня глаза. В них не было страха. Не было надежды. Только та самая вековая усталость, которой не должно быть в пятнадцать лет. — Госпожа Лили, — прошептала она. — Я... я хочу помочь. Я хочу искать их. Тех, кто пахнет пустотой.

Я посмотрела на Уида. Он едва заметно кивнул. — Тогда начнём сегодня, — сказала я. — Но сначала — завтрак. Ты должна есть, Эльза. Пустота не может быть ищейкой, если она голодна.

Эльза слабо улыбнулась. Это была первая улыбка, которую я увидела на её лице. Хрупкая, как крыло бабочки.

Эпизод четвёртый. Паразит и его хозяин

Пока Эльза ела густой суп с кореньями в маленькой столовой, я поднялась в свой кабинет — крошечную комнату на втором этаже, которую Уид отвёл мне с вечера. На столе лежал вчерашний список Афилии. Двенадцать имён. Двенадцать женщин. И приписка внизу: «Наблюдай. Г.Л.»

Я развернула на столе пергамент с записями из архива рядом со списком.

— Семь смертей за двадцать лет, — сказала я, когда Уид вошёл. — Все в доме ван дер Хейден. Все — молодые женщины. Все — от лихорадки или истощения.

Уид подошёл ближе. Его мёртвые руки, затянутые в чёрные перчатки, легли на стол рядом с моими. — И что ты думаешь?

— Она не хищник, — сказала я. — Хищник убивает быстро. Жадно. Оставляет следы. А она... она паразит. Она пьёт по капле, годами. Она не убивает своих служанок. Она их... доит.

Уид кивнул медленно, как человек, который подтверждает то, что уже знал. — Верно. И это делает её опаснее. Хищника можно выследить по крови. Паразита — только по тени.

— А тень? — спросила я.

— Тень ведёт к хозяину, — Уид поднял голову. — Паразит не действует сам. У неё всегда есть тот, кто её создал. Тот, кто её кормит. Тот, кто забирает собранное.

Эльза вдруг подняла голову. Её глаза были широко открыты. — Госпожа Лили, — прошептала она. — Список... он пахнет...

Она протянула руку к пергаменту с именами Афилии. Её пальцы дрожали.

— Пахнет чем, Эльза? — тихо спросил Уид.

— Чем-то... странным, — девочка побледнела. — Чем-то... чужим. Как будто кто-то касался его. Кто-то, кто... не мёртвый. И не живой. Как будто... как будто он — между.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Гидеон? — прошептала я. — Тот, кто написал приписку?

Уид медленно кивнул. — Возможно, — произнёс он осторожно. — Но не спеши с выводами, Лили. В Марисе многие касаются многих вещей. И не все из них — то, чем кажутся.

Он посмотрел на меня. Под маской не было видно его глаз, но я почувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий. — Вот что я тебе скажу, — тихо произнёс Уид. — Афилия Бэлфорт ведёт свои дела не одна. У неё есть покровитель. Богатый, влиятельный. Тот, кто платит за свечи, за информацию, за... услуги. И этот покровитель — не ведьма. Он — человек. Или, по крайней мере, был человеком, когда-то давно.

— Ты знаешь, кто он? — спросила я.

Уид покачал головой. — Я знаю только инициалы. Г.Л. И я знаю, что он наблюдает за тобой, Лили. С того дня, как ты начала охоту.

Я посмотрела на список. Двенадцать имён. Двенадцать женщин. И приписка внизу. — Почему он наблюдает? — тихо спросила я.

Уид медленно поднялся. Он подошёл к окну и посмотрел на канал. Туман полз по воде, густой и липкий. — Потому что, — тихо произнёс он, — ты — редкость. Ты — та, кто выжил. Ты — та, кто чувствует. И такие, как он... такие, как твой покровитель... они любят редкости. Они коллекционируют их.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Ты думаешь, он... коллекционер?

Уид медленно повернулся ко мне. Под маской не было видно его лица, но я почувствовал его усмешку — тихую, сухую, как шелест прошлогодней листвы. — Я думаю, — произнёс он, — что тебе стоит быть осторожной, госпожа Лили. Паразиты редко бывают одни. Рядом всегда... тот, кто их кормит. И этот «кто-то» может оказаться куда опаснее самой Марии ван дер Хейден.

Я посмотрела на свои руки. На перевязанное предплечье. На белые бинты, которые уже начинали буреть от крови. Я сжала кулаки.

— Я не знаю, как прийти с открытыми руками, — тихо сказала я. — Я разучилась.

Уид медленно протянул руку. Его мёртвые пальцы коснулись моей щеки, и я почувствовала, как холод проникает в мою кожу, как он заглушает сладкий, тошнотворный запах ванили, который всё ещё преследовал меня. — Тогда научись, — тихо произнёс он. — Потому что Мария — не враг. Она — приманка. А ты... ты должна научиться видеть того, кто держит удочку.

Я кивнула. Я подошла к окну и посмотрела на канал. Чёрный, неподвижный, как масло. Туман полз по воде, густой и липкий.

Я думала об Эльзе. О девочке, которая пахла ничем. О девочке, которую Уид учил слышать запахи. Я думала об Уиде. О вурдалаке в фарфоровой маске. О вурдалаке, который пах мокрой землёй и хвоей.

И я думала о Гидеоне. О мужчине, который пах засахаренными фруктами и старой библиотекой. О мужчине, который, возможно, был другом Уида. О мужчине, который, возможно, был... чем-то большим.

Этот выбор — пойти к Марии — приведёт меня к нему. К Гидеону Лингристу.

Я отвернулась от окна и посмотрела на кинжал, лежавший на столе. Лезвие было смазано ядом — аконит, белена, соль из освящённых источников. Этого было достаточно, чтобы убить ведьму. Если попасть в сердце.

Но достаточно ли этого, чтобы убить того, кто стоит за ней?

Я не знала. Но я знала одно: сегодня ночью Мария ван дер Хейден умрёт. А завтра... завтра я начну искать Г.Л.

Весь остаток дня я готовилась. Эльза помогла мне выбрать платье — тёмно-зелёное, из тяжёлого шёлка, с высоким воротником, скрывающим шрамы на шее. Оно пахло дёгтем и железом. Оно пахло работой.

— Госпожа Лили, — тихо сказала Эльза, застёгивая пуговицы на моём корсете. — Вы пахнете... яростью. И... чем-то ещё.

— Чем?

— Страхом, — прошептала она. — Но не перед ней. Перед тем, кто за ней.

Я посмотрела на неё в зеркало. Её глаза были серьёзными, почти взрослыми. В пятнадцать лет она видела больше, чем многие старики. — Ты права, — сказала я. — Но страх — это хорошо. Он делает нас живыми.

Эльза кивнула. Она не стала спорить. Она просто взяла со стола маленький кожаный мешочек и протянула мне. — Это для вас, — прошептала она. — Я собрала. Розмарин. И шалфей. И... немного соли из освящённых источников. Если она попытается пить вас... бросьте ей в лицо. Это её ослепит.

Я взяла мешочек. Он был тёплым от её рук. — Спасибо, Эльза.

Она слабо улыбнулась. И юркнула за дверь, как маленькая тень.

Я осталась одна в комнате. Посмотрела на себя в зеркало. Незнакомка смотрела на меня зелёными глазами, холодными, как лёд на канале зимой.

— Пора, — прошептала я.

И вышла в холодный, серый вечер Мариса.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДОМ НА КАНАЛЕ САН-СПИРИТО

Эпизод первый. Стерильный порог

Я вышла на улицу, и Марис обнял меня своим холодным, влажным дыханием.

Утро в городе начиналось с паводока — ночного прилива, который наконец отступил, оставив на мостовой тонкий, скользкий налёт серой соли, рваных листьев морской капусты и мусора. Воздух был тяжёлым, вязким. Он пах мокрой медью, тухлой рыбой и той особой, сладковатой гнилью, которая поднимается со дна лагуны, когда вода уходит.

Чтобы не мочить ноги в нечистотах, горожане надели цокколи — высокие деревянные башмаки на пробковой подошве. Стук дерева о камень создавал гулкий, неровный ритм, который сливался с общим хором просыпающегося города. Я шла по набережной, и Марис открывал мне свои слои. Навстречу мне плыла гондола. В ней сидел знатный вельможа. Даже в этом тумане он был облачён в тяжёлый табарро — чёрный шерстяной плащ с широким воротником. На его лице — белая фарфоровая маска баута с выступающим подбородком. Знать носила такие маски не только на карнавалах. Указ Дожа гласил: «В час испарений закрывай лицо, дабы не вдохнуть гниль болот». Но на деле маски скрывали оспины, сифилитические язвы и серый цвет кожи тех, кто слишком часто пил из чаш ведьм.

Я свернула в узкую калле — переулок, где дома стояли так близко, что их нависающие деревянные балконы почти касались друг друга, перекрывая небо. Здесь пахло иначе: кислой капустой, дёгтем, жареными каштанами и человеческим потом. Я шла к Каналу Сан-Спирито.

Палаццо ван дер Хейден стояло на самом углу, там, где канал делал резкий, болезненный поворот, словно вода пыталась обойти это место стороной. Три этажа из потемневшего от времени и сырости камня, арочные окна с тяжёлыми зелёными ставнями, которые никогда не распахивались настежь. Фасад был украшен лепниной, но ангелы и херувимы на нём выглядели так, будто их медленно растворяло кислотой.

Я остановилась на противоположной стороне канала, притворившись, что разглядываю вывеску старого сапожника. Первое, что бросилось в глаза, — порог наземной двери. Он был не просто чистым. Он был выскобленным. Камень вокруг тяжёлых дубовых створок выбелен до состояния кости, словно его терли пемзой и освящённой солью.

Я знала, почему. Ведьмы-паразиты боятся соли и пепла шалфея. Мария знала это. Она стирала свой порог каждый день, чтобы никто не мог выследить её по остаткам магии, чтобы инквизиторы не нашли «след пустоты». Но эта стерильность кричала громче любой грязи. Она кричала: «Здесь прячутся».

Второе — герань на подоконнике второго этажа. Горшки были аккуратными, но сами цветы... Я прищурилась, втягивая воздух. От них не пахло землёй. Не пахло зеленью. Они были бледными, почти прозрачными, словно из них выпили сок. Они существовали по инерции, как и хозяйка этого дома.

Я пересекла мостовую. Постучала. Три раза. Тихо, ритмично.

Дверь открыла горничная. Молодая, лет шестнадцати, с обкусанными ногтями и свежим, желтеющим синяком на скуле. В её взгляде читался немой крик: «Уходите. Ради всего святого, уходите». Она дрожала так сильно, что серебряная монета, которую я сунула ей в ладонь, звякнула о её дрожащие пальцы.

— Госпожа Лили. Из «Дома Роз», — тихо произнесла я. — Я за музыкой. Ваша хозяйка часто просит прислать кого-то, кто умеет играть на лютне и не задаёт вопросов.

Девочка задрожала ещё сильнее, но отступила, пропуская меня внутрь. — Она... она в гостиной, — прошептала горничная, и я увидела, как её пальцы сжимают передник так, что костяшки белеют. — Но будьте осторожны, госпожа. Она... она сегодня не ела. И она разговаривает. — С кем? — Ни с кем, — голос девочки сорвался на писк. — В доме только я. Но она... она слушает кого-то.

Эпизод второй. Мёртвая канарейка и холодный огонь

Холл пах воском и пылью. Но под пылью я чувствовала другое — вакуум. Воздух здесь был неподвижным, мёртвым. Казалось, что если бросить сюда перо, оно не упадёт, а застынет в полёте, повиснув в невидимой смоле. Серебряные нити в моих волосах натянулись, отдаваясь тупой болью в висках. Магия этого дома давила на мой «Якорь Души».

Гостиная была огромной, завешанной тяжёлыми бархатными портьерами цвета увядшего вина. В камине горел огонь, но я сразу поняла: он не грел. Я протянула руку к пламени. Жар не доходил до кожи. Огонь был нарисованным, иллюзорным, или же сама комната была настолько пропитана магией холода, что пламя теряло свою суть.

На столе стояла ваза с белыми лилиями. Я наклонилась и вдохнула. Ничего. Абсолютная, звенящая тишина в носу. Лилии были срезаны недавно, но у них не было аромата. Они были пустыми. Как и Мария.

В углу, под стеклянным колпаком, стояла клетка. В ней сидела канарейка. Я подошла ближе. Птица была красивой, с жёлтыми перьями, клюв приоткрыт, крылья слегка распущены, словно она вот-вот запоёт. Но она не дышала. Грудка не поднималась. Глаза были стеклянными бусинами. Она была мертва. Но её поставили в поющую позу. Кто-то аккуратно расправил ей крылья, кто-то законсервировал её последний вздох, превратив смерть в экспонат.