За гранью твоей досягаемости

Анелия Вуд

За гранью твоей досягаемости

Глава 1

Лёгкий вечерний ветер скользнул по щеке, задевая выбившуюся прядь у виска, словно сама природа шептала: пора остановиться. Сквозь распахнутое окно мастерской доносились звуки города, пробуждающегося к ночной жизни – смех, шаги, обрывки разговоров. Они сливались в тёплый, живой шум, напоминая, что где-то за стенами есть движение, радость, чужое счастье.

А я всё ещё здесь – склонившись над швейной машинкой, в мире ниток, ткани и нарастающей усталости.

Боль в висках пульсировала в такт монотонному стуку иглы. Пальцы немели, строчка начинала петлять, будто ткань сопротивлялась. Это был знак. Ещё немного – и я всё испорчу. Как бы ни хотелось прошить ещё один шов, я знала: дальше будет только хуже. Усталость не щадит даже самые упрямые намерения.

Мысль о миссис Шарп тревожно сжимала сердце. Она разрешала мне работать допоздна, зная, как важна для меня каждая лишняя монета. Её молчаливая поддержка была не просто добротой – это была нить, удерживающая меня на плаву. И допустить ошибку значило не просто испортить заказ, а предать доверие.

Выключив машинку, подхожу к зеркалу у выхода и снимаю рабочий платок. Тёмные пряди падают на плечи, поблёскивая в тусклом свете лампы. В зеркале – моё отражение: худощавая фигура в растянутом свитере, уставшие карие глаза, тени под ними – следы бессонных ночей. Единственные брюки ещё держали форму, напоминая, что иногда комфорт – единственная доступная роскошь.

– Терпи, Ави. Всего три месяца, – прошептала я. – Всего три месяца.

Улица встретила прохладой, мягкой и обволакивающей, как тихое одобрение: день прожит, ты справилась. Люди спешили мимо, растворённые в собственных делах. Их шаги сливались в ровный гул – пульс большого города, равнодушного и живого. Я старалась стать его частью. Незаметной. Безымянной.

Перебежав дорогу, вскочила в отходящий вагончик. Старый, скрипучий – но надёжный. Протиснувшись внутрь, заняла место у окна и наконец позволила себе выдохнуть. За стеклом загорались фонари – один за другим, как огоньки на гирлянде.

Северный район города проплывал мимо: рабочие кварталы, потемневшие от времени стены, дома без лиц. Заводы и станции тянулись цепью, будто железные великаны, не знающие покоя. Запах металла и копоти въелся в сам воздух. Это было сердце Станбурга – сильное, тяжёлое, лишённое иллюзий.

На мосту город менялся. Вода ловила отражения огней, и застывшая суровость отступала, словно сцена, уступающая место другому действу. В сумерках Станбург становился почти сказочным – окутанный мягким золотым светом.

Чем дальше к югу, тем спокойнее и изящнее он выглядел. Узкие улочки, брусчатка, старинные особняки, витражи, запах кофе и цветов. Здесь жили те, кто не боялся будущего. У кого оно было обеспечено – именем, деньгами, связями. Я смотрела на них, как на жизнь за стеклом витрины: близкую и недосягаемую.

Вдалеке сиял кафедральный собор святого Лоренцо – словно маяк для заблудших. А выше, на холме, возвышался королевский дворец. Светлый камень ловил последние лучи дня, и здание казалось почти невесомым. Величественным. Чужим.

Я смотрела на него, как ребёнок смотрит на звезду: зная, что не дотянуться, но не в силах отвести взгляд.

Станбург был огромен. В нём жили свет и тьма, золото и копоть, мечты и выживание. А я – лишь тень на его улицах.

Мысли уносят меня назад – туда, где всё было иначе. Перед внутренним взором всплывает наш старый дом, укрытый тишиной зелёного квартала, где кусты мирены цвели так пышно, что казалось – даже воздух становился мягче. Мне снова пятнадцать. В комнате приглушённый свет, книга раскрыта на коленях, страницы шелестят под жадным взглядом. Скоро годовая проверка знаний, и я мечтаю поступить в высшую академию.

Из кухни тянется тёплый, сладковатый аромат – мама печёт тыквенный пирог, мой самый любимый. Его запах до сих пор живёт во мне, как напоминание о доме, которого больше нет. Весёлые голоса перекатываются из комнаты в комнату: мама и пятилетний Ник смеются, накрывая на стол. Он, как всегда, следит, чтобы всё стояло строго симметрично, а мама подыгрывает ему, будто это важнейшая миссия в мире.

Папа должен вот-вот вернуться. Работая в Станбургском университете, он приходил домой поздно, но каждый ужин с ним превращался в праздник.

А потом всё рухнуло. В одночасье. Папа ушёл внезапно, без предупреждения, словно кто-то грубо оборвал нить его жизни. Мы не успели попрощаться. Не успели сказать самого главного. Осталась только пустота – глухая, звенящая, всепоглощающая. Слов не хватит, чтобы передать ту тишину, в которую провалились мы втроём.

Мама, собрав волю в кулак, пошла работать – выбора у неё не было. Деньги таяли, и вскоре нам пришлось оставить тот уютный дом. Я начала пропускать занятия не по прихоти, а по необходимости. Нужно было помогать. Нужно было взрослеть. Тогда мы и встретили миссис Шарп. Сначала работала на неё мама, потом и я. Я училась шить – быстро, с азартом, с благодарностью. Игла в моих руках стала продолжением мыслей. Через шитьё я возвращала себе ощущение контроля.

Мы перебрались в крошечный домик на самом краю города, где улицы вечно были покрыты грязью, а окна затянуты плёнкой от пыли. Там жизнь текла глухо и вязко. Школу я так и не закончила – мечты о светлом образовании растворились в серых буднях. В королевстве, где всё – от знаний до лечения – продаётся за золото, мечтать о будущем стало непозволительной роскошью.

Каждое утро начиналось с одной и той же мысли: как дотянуть до вечера. Хлеб – чёрствый. Мясо – редкая легенда. И всё же мы держались. Ради Ника. Он болел часто и тяжело, и каждый поход к врачу превращался в испытание – с торгами, унижением и страхом. Без денег здесь не лечат. Здесь забывают. Мир сузился до одной цели – выжить. Помощь приходила редко, почти никогда. Долги сгущались, как тучи перед грозой. Отсутствие отца ощущалось во всём: в неоплаченных счетах, в взглядах соседей, в остром чувстве, что в доме не хватает опоры – голоса, способного сказать: *всё будет хорошо*.

Но мы не сдавались. Я не позволила себе раствориться в этом мраке. В каждом дне искала хотя бы крошку света.

Однажды, в один из таких серых, гнетущих вечеров, мама произнесла фразу, изменившую всё:

– Мы переезжаем. К Филету Килингу.

Её голос был едва слышен, плечи опущены, взгляд пуст – взгляд человека, давно смирившегося с судьбой. Время будто застыло. Это имя уже звучало в наших разговорах – вскользь, обрывками. Его образ вызывал тревогу, словно с ним тянулось что-то холодное и тёмное. Мужчина средних лет, умный, но лишённый тепла, с цепким взглядом и вечной тенью корысти. Его связи с сомнительными людьми и слухи о его делах не оставляли сомнений: он жил на грани закона, если не за ней.

Как она могла? – клокотало во мне. Ярость вспыхнула беспощадно. Хотелось кричать, убежать, оставить её – так же, как она, казалось, оставляла нас. Но я была связана. Законы королевства держали меня в капкане. Несовершеннолетняя. Бесправная. Как птица в клетке.

Я не могла уйти. Ради Ника. Потеряв отца, он держался за меня, как за последний якорь. Я чувствовала его страх. Мама же будто уходила в себя. Постоянная борьба стерла с её лица прежнюю мягкость. Осталась лишь тихая, уставшая оболочка. Мы всё ещё были рядом, но она была уже далеко.

В те дни я старалась сохранить для Ника хотя бы иллюзию нормальности: учила его читать и считать, вырезала буквы из старых газет, придумывала сказки на ночь – чтобы он мог верить в чудеса. Он улыбался редко, но искренне.

Поначалу жизнь в доме Филета казалась… терпимой. Он изображал заботу, приносил маме мелкие подарки, даже улыбался нам. В этом было что-то неестественное, словно он играл роль доброго хозяина. Я осторожно надеялась: вдруг это шанс? Вдруг он не так плох?

Но иллюзии рассыпались быстро. Его ночи стали уходить в пьяные кутежи, дни – в раздражённое молчание и вспышки гнева. В доме всё чаще появлялись люди, от которых веяло опасностью – грязные, громкие, пропахшие алкоголем. Они пили, орали, и наш дом постепенно превращался в пристанище тех, от кого нормальные люди стараются держаться подальше.

Филет начал срываться – сначала на маму, потом и на нас. Его гнев был непредсказуем. В глазах больше не осталось ни притворной доброжелательности, ни желания угодить. Только злость и холодный расчёт.

А мама… мама исчезала изнутри. Она словно таяла, превращаясь в тень. Синяки на коже она объясняла неловкостью, падениями, дверными ручками. Я не спрашивала – я всё понимала. По ночам, сквозь тонкую стену, я слышала её сдержанные рыдания – те, что разрывают душу не громкостью, а безысходностью.

В такие дни мы с Ником находили убежище у пожилой соседки, миссис Аланы. Она понимала без слов и давала нам ту заботу, которой дома становилось всё меньше.

Мама не могла – или не хотела – уйти от Филета. Он держал её не руками, а страхом, нуждой и обломками надежд. И я всё отчётливее понимала: если мы останемся здесь, нас ждёт не просто бедность. Нас ждёт разрушение – полное и необратимое.

Резкий рывок вагончика вырывает меня из плена тяжёлых воспоминаний. Я оглядываюсь – людей почти не осталось. Пустые взгляды, сгорбленные фигуры, искажённые усталостью лица давно растворились в череде остановок.

За окном пейзаж постепенно меняется: чем дальше от центра, тем серее становятся улицы, словно кто-то смыл с них краски. Обшарпанные дома с провалившимися крышами, заборы на ржавых гвоздях, колеи, наполненные глинистой жижей. Всё вокруг будто застыло во времени – покинутое, уставшее, забытое.

Иногда мимо проносятся одинокие бродяги – скорее тени, чем люди. Одежда болтается на костях, как на плохо собранных марионетках. В воздухе висит сырость, пропитанная отчаянием.

Выхожу на предпоследней остановке. Тяжёлый воздух обволакивает сразу, давит. Иду туда, где мне не хочется быть – в дом, который давно перестал быть пристанищем и стал клеткой. У калитки, едва держащейся на ржавых петлях, на мгновение останавливаюсь. Дом покосился, крыша выглядит так, будто готова рухнуть от первого сильного ветра.

Ступаю на гнилые ступени – они угрожающе скрипят. Я едва успеваю открыть дверь, как оказываюсь в крепких объятиях.

– Ави, ты вернулась! – Ник прижимается ко мне всем телом. В его голосе – радость, упрёк и облегчение.

Я целую его в тёмную макушку, чувствуя, как внутри оттаивает что-то давно замёрзшее. Он ждал. Как всегда.

Но этот короткий миг тепла тут же рушится.

– Где тебя черти носят?! – гулкий, раздражённый голос доносится из глубины дома.

Филет. Его тон хлещет по нервам, как кнут. Я замираю, заставляя себя не дрогнуть. Ник жмётся ко мне, и я мягко направляю его в нашу комнату, а сама иду на кухню.

Филет, как обычно, развалился за столом, будто хозяин жизни. В руке – бутылка мутного пойла. Запах дешёвого алкоголя висит в воздухе. Его глаза мутные, ледяные – в них прячется жестокость.

– Опять задержалась?

– Перепутала выкройку. Пришлось перешивать, – лгу спокойно, хотя внутри всё сжимается.

– А деньги где?

– Миссис Шарп обещала расплатиться в ближайшие дни, – отвечаю ровно, не показывая страха. Я уже не та девчонка, что дрожала от одного его взгляда.

– Если поймаю на вранье – вылетите отсюда оба, – бросает он, отворачиваясь. – Тут не приют. Ты и твой сопливый братец – балласт. Я вас терплю. Пока.

Внутри всё кипит. Хочется закричать, напомнить, кто здесь на самом деле тянет этот дом. Если бы не мои деньги, половину которых он пропивает и проигрывает, мы бы давно умерли с голоду. Но я молчу. У меня нет права. Пока мне не исполнится девятнадцать, по закону я никто. У меня нет опеки над Ником. Всё держится на волоске.

– В напоминаниях не нуждаюсь, – выдавливаю я сквозь зубы.

– Вот и славно, – в его голосе звучит мерзкое удовлетворение, будто он только что выиграл важную для себя битву.

В этот момент в кухню влетает Дора, тяжело дыша. В руках – охапка дров, которые она с грохотом сбрасывает у печи. Женщина средних лет, с растрёпанными светлыми волосами и жёстким, решительным лицом. Она появилась здесь после смерти мамы, и, как бы странно это ни звучало, я была ей благодарна.

Она не была ласковой, мы не делились мыслями и не говорили по душам. Но Дора не позволяла Филету переходить черту. Иногда – одним взглядом. Иногда – резким словом. Без неё нас бы давно вышвырнули. Или хуже.

– Еда остыла, – хмуро говорит она, захлопывая заслонку печи.

– Не голодна, – бросаю через плечо и ухожу в полумрак коридора.

Сзади остаются звуки возни, бряканье посуды и недовольное бурчание.

Я запираю дверь и прохожу вдоль нашей маленькой комнаты с низким потолком – единственного места, где можно выдохнуть. Плюхаюсь на кровать рядом с Ником, ощущая мягкость одеяла, в которое он укутался до самого подбородка, словно в защиту от всего мира.

– Как прошёл твой день? – зеваю я.

– Как всегда. Ничего интересного. Помогал Доре в пекарне.

– А соседский мальчишка больше не задирал тебя?

– После того как я ему навалял, он ко мне больше не сунется, – гордо заявляет Ник.

Я улыбаюсь.

– Ты мой маленький храбрец, – треплю его по волосам.

– Эй! Я не маленький! Мне вообще-то почти восемь, – бурчит он, но в голосе звучит смех.

– Ладно, – примирительно поднимаю руки. – Ты самый смелый и сильный защитник.

Я притягиваю его к себе, крепко обнимаю, чувствуя, как его тепло приносит долгожданное спокойствие.

– Ави? – тихо спрашивает он.

– Что?

– Мне здесь не нравится… Я скучаю по маме и папе. Расскажи про них ещё что-нибудь.

Голос дрожит. В горле встаёт ком, глаза жжёт слезами. Прошёл почти год после маминого приступа, а боль всё так же остра.

– Я знаю, – шепчу я. – Мне тоже их очень не хватает. Но всё изменится. Я обещаю.

Почти каждый вечер мы возвращаемся в воспоминания – к тем дням, где было тепло, смех и семья. Они кажутся такими далёкими, что иногда трудно поверить, что всё это было на самом деле.

Но в эти мгновения, когда мы вместе, я чувствую: память о них жива. И именно она даёт нам силы держаться.

Глава 2

В ранние утренние часы, когда мир ещё дремлет под покровом полумрака, я медленно выныриваю из сна. За окном царит густая темнота, а тени, упрямо скользящие по стенам, словно уговаривают остаться в тёплой постели. Но мастерская не терпит опозданий – приходится вставать ни свет ни заря.

Комнатка кажется такой невзрачной и обветшалой, как будто сама ее древесина помнит множество историй, живущих в её трещинах. Унылые стены окрашены в бледные тона, единственное узкое запыленное окно, в котором рама, от ветра, ходит ходуном, а мебель прошлых лет давно пора отправить на свалку. Встать с постели – настоящая борьба. Под мерное посапывание брата, свернувшегося в клубочек, направляюсь в ванную, стараясь его не разбудить.

Из ржавого крана вырывается слегка тёплая вода, визгливо протестуя против своего существования. Я наполняю небольшой таз и, опуская в него руки, чувствую, как холод мгновенно пробирает до костей. Умывшись, смотрю в зеркало, которое отражает усталое лицо, обрамленное беспорядком волос.

Бесшумно крадусь по тёмному коридору. До слуха доносится лошадиный храп из дальней комнаты Филета. Отлично, можно не опасаться лицезреть с утра его помятую рожу.  Заглядываю на кухню, где время будто застыло. Потемневшие, обшарпанные шкафчики хранят скудные припасы, а старая чугунная плита на столе излучает дух давно ушедших эпох. Здесь, среди ветхих предметов и тусклого света, начинается мой день – с тихой надеждой на лучшую жизнь.

До города добираюсь неспеша, на первом проходящем вагончике.

Старая швейная фабрика на шумной улице встречает меня, как всегда, – величественная в своём упадке. Обветшалые кирпичные стены всё ещё хранят следы былого достоинства. Запылённые окна иногда пропускают солнечные лучи, и те рассыпаются по полу мягкими бликами, играя на потертых деревянных досках.

Внутри уже вовсю кипит работа. Шум десятка машин – стук, шорох, ритмичное стрекотание – смешивается с запахом ткани и свежего холста. Это запах тяжёлого, но по-своему увлекательного труда. На стеллажах аккуратно уложены рулоны тканей: ярко-красные, глубокие синие, нежные пастельные. На длинных столах – куски материи, иглы, катушки ниток и образцы одежды, создаваемые с заботой и терпением.

Поздоровавшись со всеми, занимаю своё уютное рабочее место и с головой погружаюсь в процесс. Часы пролетают незаметно, словно кто-то ускорил ход времени, унося меня в мир нитей и стежков. Надпоминаю сама себе, что сегодня, во время полуденного перерыва, мы договорились встретиться с Вивиан – единственным человеком из прошлого, с кем мне удалось сохранить по-настоящему тёплые отношения.

Мы дружим со школьных лет. Для меня она – как тонкая невидимая нить, связывающая с беззаботными днями юности. После всех испытаний, выпавших на долю нашей семьи, когда мне пришлось оставить школу, Вивиан осталась рядом. Она была одной из немногих, кто находил время выслушать и поддержать.

Перед уходом заглядываю в кабинет миссис Шарп. С утра она объявила, что сегодня расчитается со всеми за прошедший месяц. Когда долгожданный мешочек с монетами оказывается в моих руках, настроение взмывает вверх. Такое случается нечасто, и сегодня, кажется, ничто не способно его омрачить. Я отсчитываю часть денег за дополнительные часы работы и аккуратно прячу их отдельно – словно маленькое сокровище.

С лёгкостью сбегаю вниз по витиеватой лестнице, выхожу из здания и направляюсь к Театральной площади, где мы с Вивиан договорились встретиться.

Очень скоро нахожу её на привычном месте, сидящей на изящной резной лавочке у мраморного фонтана. Из его чаши неспешно струится кристально чистая вода, тихо переливаясь на солнце. Вивиан выглядит так, будто сошла со страницы романтического романа: на ней простое, но удивительно элегантное платье нежно-розового оттенка, подчёркивающее её тонкую фигуру. Светлые, слегка волнистые волосы собраны в небрежный пучок, из которого, как всегда, выбиваются несколько упрямых прядей, придавая ей ту самую очаровательную лёгкость и искренность, за которую её невозможно не любить.

Заметив меня, Вивиан расплывается в широкой, почти ослепительной улыбке. Её глаза – чистые, лазурные, словно весеннее небо, – вспыхивают радостью. Она всегда была воплощением доброты и заразительного оптимизма: природная открытость мгновенно располагает к себе, а лёгкий характер делает её любимицей окружающих.

– Ави! – с радостным визгом она бросается ко мне и сжимает в крепких объятиях, как обычно напрочь забывая, что я терпеть их не могу.

– Виви, перестань! Ты меня задушишь, – с трудом вырываюсь я, хватая ртом воздух. – Долго ждала?

– Всего минут десять! – отвечает она. – Еле досидела до конца лекции. Если бы не этот занудный профессор философии, я бы сбежала раньше всех. Мне не терпится увидеть списки! Пойдём быстрее, Ави!

– Подожди, – останавливаю её, когда она уже тянет меня за руку. – Какие ещё списки? Я пришла, как договаривались, отдать тебе монеты.

Достаю мешочек и передаю ей – как всегда, на хранение. Я доверяю ей больше, чем кому бы то ни было. Виви поспешно прячет его в ажурный редикюль.

– Ави, ты серьёзно? – она изумлённо хлопает ресницами. – Ты забыла? Сегодня объявляют имена тридцати девушек, отобранных для участия в Королевском Отборе!

В голове проясняется. Точно – этот дурацкий отбор, в котором обязали участвовать всех незамужних девушек королевства от восемнадцати до двадцати трёх лет. В череде рабочих дней и бесконечной суеты я успела вычеркнуть его из памяти, как нечто совершенно неважное.

– Виви, мне до этого нет никакого дела, – говорю я как можно спокойнее. – Мне нужно вернуться в мастерскую до конца перерыва.

– Что? Ты даже не пойдёшь со мной? – в её голосе звенит разочарование.

– Прости. Правда не могу. У меня нет времени на пустое любопытство.

В её глазах вспыхивает знакомая мольба, и я мысленно вздыхаю. Этот приём она отточила до совершенства: лицо мгновенно принимает выражение бедной, всеми покинутой сиротки, а взгляд становится таким, будто я только что разбила её любимую куклу.

– Ави, ну пожалуйста… – тянет она жалобно. – Это совсем ненадолго. И потом, там наверняка будет толпа. Вдруг в такой суматохе кто-нибудь решит стащить мой редикюль?

Вот же зараза. Прекрасно знает, на что давить.

– Ты бываешь невыносимой, – вздыхаю я, сдаваясь. – Ладно, идём. Но только потому, что у меня сегодня хорошее настроение.

"И потому что я действительно переживаю за свои монеты," – добавляю про себя.

– Ну-ну, – лукаво улыбается она и берёт меня под руку.

Я хмурюсь для приличия, но улыбка всё равно предательски прорывается наружу – слишком уж заразительная у неё энергия.

Мы пересекаем площадь и идём вдоль ограды из изящного кованого железа, густо оплетённой зелёными лозами, словно сама природа решила смягчить строгие линии городской архитектуры. Я давно не бывала в центральной части города.

Здесь, в самом сердце столицы, всё иначе. Узкие мощёные улочки купаются в мягком солнечном свете, старинные дома с высокими фронтонами и замысловатой лепниной будто хранят дыхание прошлых эпох. Воздух наполнен ароматами свежей выпечки и цветущей глицинии. Прохожие спешат мимо – в безупречно скроенных костюмах и элегантных платьях, совсем не таких, какие мы шьём в мастерской. Я невольно рассматриваю их, словно заглядываю в чужую, недоступную мне жизнь.

В памяти всплывает тот день, когда посреди обычного утра в мастерской, пока я возилась с подолом очередного платья, на пороге появился представитель дворца. Холёный, самодовольный, с манерами, явно отрепетированными перед зеркалом. Его надменный голос так раздражал, что мне всерьёз захотелось швырнуть в него катушкой ниток.

Он вручил каждой незамужней девушке подходящего возраста толстый бланк и объявил, что с этого дня начинается Королевский Отбор.

Тогда мне казалось, что всё это – пустая формальность, что никто не воспримет её всерьёз. Но приказ есть приказ. Очередь в правительственное здание растянулась на несколько улиц, а тот день стал одним из самых изнурительных в моей жизни.

Мы простояли почти до вечера под палящим солнцем. Осмотры, измерения, бесконечные вопросы. Размер ноги, цвет волос, состояние здоровья, родословная – в анкете не хватало разве что пункта о любимых блюдах. А затем – фотокарточка. Одна вспышка, и ты уже в чьём-то архиве: одна из сотен, без имени и истории.

Всю дорогу Вивиан, словно сказочница, без умолку расписывала чудеса жизни в королевском замке, которые, по её мнению, ожидали участниц отбора. Её глаза горели, движения становились всё более оживлёнными, а голос звенел восторгом.

– Ты только представь, – захлёбываясь собственными фантазиями, начинает она. – Жить среди роскоши и изысканности! Шумные балы, где в воздухе витает аромат цветов и сладостей, официальные приёмы под музыку, от которой сердца начинают биться в унисон, и королевские пиршества, где столы ломятся от деликатесов! Пышные платья, сверкающие драгоценности… – она мечтательно взмахивает рукой, будто рисуя перед собой картины идеального будущего. – Я бы, наверное, сошла с ума от счастья, окажись я одной из претенденток!

– А мне кажется, кому-то пора спуститься с небес на землю, – не выдерживаю я, стараясь вернуть её к реальности. – Ты же понимаешь, что твой «прекрасный» принц никогда не выберет в жёны простолюдинку. Весь этот фарс под названием «Королевский отбор» – лишь красивый спектакль для публики. Чтобы заткнуть рты слишком любопытным: мол, смотрите, нам небезразлична судьба простого народа, и мы даже готовы снизойти… если, конечно, кому-то несказанно повезёт.

– Ты ужасная пессимистка, Ави! – восклицает Вивиан, искренне поражённая.

– Я просто трезво смотрю на вещи, а не сквозь призму наивной сентиментальности, – отвечаю я. – Вспомни хотя бы прошлый отбор для старшего наследного принца. Мы тогда ещё в школе учились. Все девушки без титулов вылетели уже через неделю. А победила, как и следовало ожидать, очередная графиня.

– Значит, они просто не сумели заинтересовать его должным образом, – уверенно возражает она, словно говорит о давно доказанной истине. – Уверена, если принц искренне полюбит одну из участниц, отсутствие титула не станет для него преградой.

– Ага, конечно. Жди да радуйся, – фыркаю я. – Наверняка для него уже приготовлена безупречная партия в виде знатной герцогини с родословной до седьмого колена.