След Всполоха

Йоки несколько минут стояли в оцепенении, не понимая, чему стали свидетелями. Напуганные и подавленные, они теснее прижались друг к другу. Некоторые ожидали неизбежного конца.

На то место, где недавно стоял Крэл, вышел отец Стрэга. Все взгляды устремились на охотника.

– Йоки, – обратился к окружающим отец Стрэга. – Великое и могучее племя! А-Джи давно отделились от нас. Они медленно сходили с ума в своих пещерах, прячась от дневного света, и, в конце концов, решили покончить жизнь самоубийством. А наш народ никогда не любил тех, кто уходит из жизни добровольно. Мы жили без них и теперь проживём. Мы заживём лучше, чем раньше. Мы могучее племя, Йоки?!

– Да а… – нестройно выкрикнуло несколько голосов.

– Мы непобедимое и дружное племя?! – Он поднял над головой своё ружьё.

– Да-а-а! – Выдохнули почти все стоя́щие на Площади.

– Мы цари этого мира, и мы никому не позволим встать над нами?!– вожак Охотников погрозил ружьём небу.

– Да-а-а! – Заревела толпа во весь голос.

– Мы останемся сильнейшими, чтобы не произошло! Потому что мы – Йоки!

– Да-а-а-а!.. – Затряслись горы от неистового рёва толпы.

Йоки замахали кулаками, затопали ногами и зарычали. Стрэг, чувствуя, как сливается с толпой, тоже топал ногами, размахивал руками и кричал до посинения, не вслушиваясь, и, конечно же, не вдумываясь.

– Да-а-а-а-а!..

ГЛАВА 3

.

Пошли пятые сутки, как Пётр объявил непримиримую войну виде́ниям. Всё это время он не спал. Сказать, что забвение совсем не овладевало им – это погрешить против истины. Бывало, что истопник проваливался в полудрёму, но ни разу за это время чёртовы наваждения, не проникали в его разум. Пётр ходил, будто спал на ходу, вызывая усмешки соседей и недовольство начальства, но это его мало трогало. Необходимо было продержаться… сколько? Этого не знал никто. Просто выдержать, как терпел свои мытарства Иов. И всё будет хорошо.

Слегка подволакивая ноги, изредка пошатываясь, Пётр подходил к своему дому. Снежок выпал – на загляденье. Мягкий, искрящийся, лежал он белым ковром с голубыми прожилками на картофельных полях, и солнечные лучики игриво купались в этом чистом океане. Перед самым домом Пётр набрал полные пригоршни снега и, растёр по лицу. В этот раз не почувствовал его свежести… тело слишком устало. Голова даже не болела – она привычно ныла, требуя отдыха. И покоя… «Отче наш, уже иси на Небеси…»

Супруга во дворе ругала Маруську. Пётр вошёл в дом. С трудом снял фуфайку, закинул ушанку на печку и, сняв сапоги, надел тапочки. Он медленно прошёл на кухню и сел за стол, рядом с окном. Настёна, уже заварила крепкого чаю. Он стоял на столе в железной кружке, накрытый крышкой. Недавно протопленная печка пыхала теплом и, чтоб окончательно не разморило, Пётр сделал несколько глотков тёплого чая. Вкуса он уже не чувствовал. Язык припух. Во рту постоянно ощущалась горечь. Кофе Пётр не любил. Чай был как-то роднее…

Довольная собой кошка Мурка притащила мышонка и играла с ним. Полки возвышались до самого потолка. Словно горы тянулись к облакам… Оскал у Мурки был таким же, как у огромного ящера с маленькими лапками и такими страшными зубами, что… О Господи! Пётр допил чай и стал глядеть в окно.

Вошла Настя. Прикрикнула на кошку, пошевелила кочергой в печке. Вздохнула. Налила мужу свежего чаю и, ни о чём не спрашивая, пошла в комнату. Пётр смотрел в окно. Снег был чистый, хрустящий… белый… очень-очень белый…

От сумрачного леса по хрустящему белому снегу, прямо к дому шли мальчик и девочка лет пятнадцати. Их набедренные повязки нещадно трепал холодный ветер, длинные волосы, словно конские гривы, опутывали их лица. Шерсть на теле была серой и заметно выделялась на фоне б е л о г о снега. Юноша держал в руке посох.

– Вот они! – закричал Пётр, узнав героев своего последнего сна.

– Господи Иисусе, кто «они»?! – Настя от неожиданности выронила чугунок.

– Они пришли за мной! – хрипел он, тыча в стекло пальцем. В воображении Петра девушка исчезла, а юноша на глазах начал расти, горбиться, покрываться густой тёмной шерстью… и он приближался.

– Идёшь, Иуда?! Ну, давай, я здесь! – Белки его глаз налились кровью, дыхание участилось, а на губах выступила пена.

Настя всплеснула руками и в испуге выбежала из дому. К счастью, в эту минуту, из-за поворота на совхозных санях появился Матвей Иванович. С ним сидели директор совхоза в белой дублёнке и Яков, ветеринар.

– Чего это она? – потянул Матвея Ивановича за рукав директор.

– Петька, поди, рехнулся, не спит уже с неделю. Всё с чертями борется, словно «белочку» схватил. – Иваныч выдохнул в сторону. Но перегарчиком всё равно попахивало. – Недаром говорят, что религия – это опиум. Лучше бы пил, как все нормальные мужики. Вот беда бабе-то.

Короче, когда разобрались, что к чему, прошло минут десять, за которые, как говорил впоследствии фельдшер, Пётр мог окончательно тронуться. Зайдя в дом, они увидели кричащего Петра, рвавшего, на груди рубаху, отчего пуговицы со свистом разлетались по сторонам. Познания Матвея Ивановича в психиатрии сводились к нулю. Поэтому он отослал директора за машиной, ветеринара – в медпункт, за чемоданчиком, а сам, с помощью Анастасии стал отпаивать Петра валерьянкой. Пётр валерьянку пить не хотел, поносил всех и вся матерными словами. Грозился покарать окаянных, отпилить рога и копыта, и отправить на живодёрню. Вовремя подоспел ветеринар. Матвей Иванович вкатил внутримышечно два кубика димедрола и, забрав вещички, наскоро собранные Настей, потащил поникшего мужика в подъехавший директорский «УАЗ-ик».

Пётр, развалившись на заднем сиденье, меркнувшим взглядом посмотрел на небо и увидел, как оно потемнело. Из-за леса выскочила полная луна. Два смеющихся чёрта, виляя хвостами, покатили её обратно за лес, и наступила темнота.

Светило Дающее Жизнь нежно прикасалось своими лучами ко всему живущему на планете. Оно расправляло каждый лепесток и насыщало собой листву и хвою деревьев. Стрэг любил наблюдать за восходом Светила. Тёмный обруч позволял ему вглядываться в звезду, когда она, ещё не получив полной власти над всем сущим, медленно поднималась над горами, отгоняя сумрачные тени. Скалы убаюкивали на своих вершинах задумчивые облака. А из нор, пещер, гнёзд и с ветвей взлетала, выползала, выходила во всём разнообразии пробудившаяся жизнь. Иногда Стрэг чувствовал своё единство с тем, что его окружало: с цветком, пьющим кристальную росу, с застывшим ветром, с небом, опускающимся до основания гор. Это были волшебные мгновения, и тем страшнее становилась реальность, когда они проходили.

Семьдесят три раза он перечёркивал дату своего рождения на листе Жизни. Пора юности уже миновала, и несколько циклов назад Стрэг вступил в срединный путь, когда мужчина обязан доказать, что он приносит своему племени пользу. Если же этого не происходило, то племя отказывалось от него, и мужчина становился Отверженным – тем, кто никому не нужен. Он терял право голоса, право жить со всеми, право выбирать жену и даже право быть выбранным женой.

Стрэг был Отверженным.

Как это произошло – Стрэг, и сам не смог бы ответить. Он рос сильным, смелым юношей. В шутливой борьбе побеждал соперников, но не мог заставить себя причинить боль по-настоящему. Стрэг не мог добить раненого зверя ударом дубины, пронзить стрелой с ядовитым наконечником, трёхметрового летающего ящера, перерубить огненным мечом жирного питона. Понять этого племя не сумело и, решив, что Стрэг слабоумен и труслив, его отправили в зону Отверженных, за Бродячими Камнями. И, как остальных изгоев, за работу, которую он делал, в меру кормили и поили.

Но природа, обделив Стрэга злобой и ненавистью, наградила иным качеством: способностью изобретать. Это давно не ценилось в племени свободных Йоки, но давало некоторые преимущества здесь, в распадке Большой Скалы. Стрэг трудился в пещере, где создавали (или пытались создать) новое оружие, помогавшее Охотникам – самой почитаемой среди Йоки касте. Именно он, будучи совсем юным (тогда Стрэгу только-только исполнилось пятьдесят циклов), создал оружие, которое, воздействуя на дюймовый цилиндр сжатым в трубке воздухом, посылало его на расстояние в сто шагов. Отец, ещё живой, но не ходивший на охоту (одно из последних древних животных в предсмертных судорогах зацепил своим хвостом позвоночник Охотника), не очень-то обрадовался изобретению сына.

– Запомни, Стрэг, – сказал он, – нашему племени необходимо новое оружие – старые запасы истощаются. Но нам не нужны новые а-Джи. Как следует, запомни это, сын.

Стрэг запомнил. Но ещё сильнее запали в память страшные слова об исчезновении Йоки, как разумной расы, которые произнёс старый учёный, перед тем как исчезнуть. И как он, сопливый мальчишка, кричал вместе со всеми, радуясь единению Йоки. Где сейчас это единение? Немного прошло времени с тех пор, но всё изменилось. Охотники управляют всем и больше смотрят, чтобы кто-нибудь не выделился из однородной массы послушных Йоки. Зона Отверженных с каждым циклом расширяется всё больше и больше. Йоки боятся говорить о недозволенном.

Стрэг поднялся, снял обруч, поклонился Светилу, как делал это ежедневно, и сказал:

– Дай мне твоего спокойствия, твоей силы, о Великая Звезда. Научи меня терпению. Я рад, что снова могу напиться живительной влаги твоих лучей. Царствуй над миром до конца своего пути. И да сбудется всё, что должно сбыться в твоих владениях…

В лаборатории Чёрного Озена царили тишина и покой. Не считая Стрэга, здесь работали ещё два помощника, ушедшие собирать руду на скалу Печали. Когда Стрэг вошёл, Озен просматривал свои записи.

– Ну, как, Светило взошло над горами? – Спросил он, подняв голову и напуская на себя важный вид.

– Да… мастер – не обращая внимания на иронию, ответил Стрег,

– Ну и хорошо! А что у тебя с лицом-то?

Стрэг пропустил насмешку мимо ушей.

– Я хочу достать из пещеры Знания а-Джи.

– Что?! – удивление и испуг смешались в этом возгласе. – Что ты сейчас сказал?!

– Я хочу достать Знания а-Джи, – Невозмутимо повторил Стрэг.

– А жить ты хочешь? – шёпотом произнёс Озен.

– Да. – Также, чуть слышно ответил юноша

– Чтобы я больше не слышал от тебя подобных глупостей. Сам знаешь, что даже упоминание о них приводит к нам, в зону! Их пещера давно завалена камнями и охраняется стражей. Йоки забыли о существовании а-Джи. Понимаешь? Их не было, и всё! – крикнул Озен, что случалось крайне редко.

Его губы сжались, а глаза не мигая, смотрели на Стрэга.

– Мастер, – Стрэг приблизился вплотную к собеседнику и тихо заговорил, – ты уже давно меня знаешь. А я тебя. Скажи честно, – разве сам не хочешь… того же?..

– Я… – мастер запнулся и опустил глаза. – Я… Если нас кто-нибудь услышит…

– Мастер, мы одни. Ты можешь хотя бы самому себе признаться, что все наши изобретения, не более чем жалкие пародии на то, что может быть, скрыто там, у них. Что единственная наша возможность не раствориться в безумии – это снова обрести утраченные знания… Мастер, мы должны спасти свой народ.

С минуту они смотрели друг на друга, и первым нарушил молчание Озен:

– Ты помнишь, что случилось с Йоки из Северного Гор-Города, когда он попытался проникнуть в пещеру Верховных а-Джи?

– Я видел, как ихтиозавр перекусил его пополам, – отозвался Стрэг. – Это была страшная казнь…

– И ты не боишься умереть такой же смертью? – Спросил наставник.

– Я боюсь умереть умалишённым, мастер. – Ответил Стрэг. – Я боюсь, что сам скоро начну перегрызать позвоночники.

– Нам будут нужны помощники…

Озен спокойно, как, само собой, разумеется, произнёс «нам», и Стрэг с благодарностью отметил это.

– Я доверяю нашим ребятам, мастер.

– Я, наверное, тоже… – Озен задумался. – Можно попробовать, но если не получится…

– Должно получиться. – Юноша сжал губы

– Тем более что древних животных почти не осталось. Так, мелочь пузатая, – попытался пошутить Озэн.

Они помолчали, думая над тем, как переменится их судьба, если удача им улыбнётся.

– Ладно, иди, Стрэг, – сказал мастер, – мне необходимо поразмыслить над этим.

Стрэг повернулся к выходу, но Озен окликнул его:

– А как ты узнал, что я тоже… ну… думал…

– Иногда я могу читать чужие мысли, – ответил Стрэг и быстро вышел из лаборатории…

ГЛАВА 4

Пётр открыл глаза и страдальчески посмотрел на врача.

– Пить… – простонал Пётр.

Тридцатилетний терапевт районной поликлиники, встрепенулся, взглянул на Петра поверх очков.

– Надежда, принеси воды больному, – доктор подошёл к кушетке, взял Петра за запястье и смерил пульс. – Как самочувствие?

Чувствовал себя Пётр отвратительно. Тело сделалось рыхлым и непослушным, голова гудела, ей не хотелось не шевелить, ни тем более приподнимать. Об этом он и хотел сказать, но сил не было, и Пётр расслабленно махнул рукой.

Потом его напоили, сделали укол и ненадолго оставили одного. Обрывки сна, не вызывая особого беспокойства, теснились в голове. Ему почему-то казалось, что сейчас в проходе между кроватями возникнет Алексей Иванович со своей знаменитой беззубой улыбкой, а Яков Акакиевич из-за плеча фельдшера подмигнёт и скажет: всё, мол, хватит, поехали домой. Однако вместо него появилась высокая, статная дама в строгом зелёном пальто, небрежно наброшенном на шелковый белый халат. Её сопровождал очкарик, и что-то быстро говорил, пересыпая речь латинскими названиями.

– Сколько говорите? – дама бросила на него властный взгляд.

– Почти сутки, – снизил голос терапевт, – я только заступил, как его привезли, а проснулся пациент, когда я договаривался с вами…

Женщина резко кивнула головой и присела к Петру, сбросив на кушетку пальто. Взгляд её холодных глаз вонзился в пациента.

– Суицидных попыток не было?

– Пограничное расстройство, Эльза Владимировна, бред преследования… – тихо вставил терапевт.

Дама перевела на него взгляд. Врач осёкся и отступил. Она внимательно осмотрела руки Петра.

– Что делали?

– Фельдшер – вчера два димедрола и сегодня пять глюкозы, – отчеканил очкарик.

Эльза неодобрительно хмыкнула, приподняла веки Петра.

– Ну, как, лечиться будем? – весело спросила она.

Пётр, ничего не понимая, хлопал глазами. «При чём здесь болезнь? Лукавый одолевает его душу, а они что-то придумывают!»

– Да мне, вообще-то, на работу надо… – просипел он, приподнимаясь на локтях, – здоров я, как бык, а если и занемог, то Настя травами отпоит…

Тело повиновалось с трудом, хотя Петру удалось присесть. Приёмная закружилась и стала приплясывать. Пётр снова лёг.

– А говоришь «здоров». Какой же ты здоровый, если встать, не можешь… Ребята! – Эльза махнула рукой.

Вошли два человека под потолок ростом в светло-лимонных халатах.

– Помогите подняться больному и пройти в машину, – приказала Эльза Владимировна и удалилась с очкариком.

А Пётр тем временем начал догадываться, какого рода больным его зачислили, и слабо воспротивился.

– Мужики, да я же ничего… нормальный.

«Мужики» взяли Петра под руки и легко, как пушинку, подняли, повели к выходу. Он попытался сопротивляться, но тут же понял, что бесполезно. Тогда стал увещевать санитаров:

– Да я же с Сатаной борюсь. Почти одолел прокля́того! Ну, как же я теперь буду?! Настя как же… она ждать будет!

Пётр почему-то думал, что это прозвучало убедительно, и, воодушевившись, продолжил:

– Мужики, поймите меня правильно. Какой вам резон возиться, лекарства переводить, деньги на меня тратить, отпустили бы…

– Вот мы и поможем тебе. – Пробасил шедший справа.

В машине Пётр тихо спросил:

– А куда везёте-то хоть?

Сидевший рядом с ним санитар, многозначительно переглянулся с водителем:

– В санаторий Беловежский, знаешь такой?

Пётр отрицательно покачал головой.

– А Библия у вас там есть?

– Есть, конечно. – Кивнул санитар.

А человек за рулём добавил:

– У нас там даже бог есть.

Но Пётр уже не слышал его слов. Он растянулся на брезентовых носилках, зевнул, чувствуя наступающую слабость, и задремал. Его мысль спокойно текла, изредка вздрагивая на дорожных ухабах, и приостанавливалась, когда машина притормаживала. Пётр очнулся, когда они въехали за высокие раздвигающиеся ворота и оказались у белого кирпичного домика в два этажа, с высокой крышей и резными наличниками.

Новоиспечённому больному помогли пройти в просторный кабинет, где, раздев догола, осмотрели, ощупали, показали книжку с мозаичными рисунками и, вконец запутав вопросами, отвели в душевую.

Потом Петру выдали коричневые байковые штаны, длинную куртку с мягкой подкладкой и проводили в палату. Двое обитателей, прервали разговор и вышли – подходило время предобеденной прогулки.

Санитар Василий, показал ему койку, и несколько мгновений размышлял: стоит ли привязывать пациента? Но Пётр повернулся лицом к стене и, поджав ноги, сразу же заснул. Санитары махнули рукой и вышли.

Никто из работавших здесь не называл псих лечебницу иначе как санаторий. И не зря. Находилась она в центре заказника, далеко от шумных и грязных городов. Больные поступали крайне редко, – Пётр за последний год был единственным.

Чистый воздух, хорошее питание и внимательный уход делали пребывание здесь почти отдыхом.

Три человека в больнице были буйными, и их содержали в отдельной палате, в пристройке.

Никто не знал, на чьи деньги существует это таинственное заведение, из каких фондов выдаётся зарплата, кто оплачивает питание и лекарства.

Эльза Владимировна и ещё шесть человек обслуживающего персонала жили поблизости и на работу ходили пешком. А остальные, включая дворника, в соседнем корпусе, который со временем превратился в жилой дом. Среди больных ходили шутки, что, мол, к нам в первом, примыкают и те, что во втором.

Всего этого Пётр не пока не знал. Он вообще находился слишком далеко не только от «санатория», но и от привычного, для остальных, мира.

Соседи Петра, давние жильцы «санатория», не спеша, вошли в палату. Первый посмотрел на спящего, накрыл ему ноги одеялом и уселся на свою кровать.

– Присаживайтесь, коллега, после обеда отдых необходим.

Другой вошедший, кивнул и опустился грузное тело в мягкое кресло.

– Продолжим? – спросил он.

Первый, располагающим жестом развёл руки.

– Давайте, попробуем. Под перемещением подразумевают изменение положения объекта в Пространстве и во Времени. Но, мы с вами условились, что не может это происходить и во Времени, и в Пространстве одновременно… Это не логично уже потому, что пространство само по себе является накопителем Времени. Оно – макет, заготовка. Оно – такая же энергия, как и всё остальное, – и заполнено такими же волнами. Соответственно: если мы научимся пронзать Время, сливаясь с его энергией, то перемещения в пространстве не будут иметь никакого значения. Все сейчас помешались, – он покрутил указательным пальцем у виска и присвистнул, – на том, как обогнать солнечный луч. Но ведь это – скорость сытой улитки, когда можно за мгновение переместиться в любой закоулок Вселенной, зная, какая там энергетическая плотность Времени и формулу соединения психической субстанции с ним?.. На разработку этой теории у меня ушло несколько лет, и без ложной гордости могу сообщить, что самое величайшее открытие, когда-либо сделанное человечеством, уже свершившийся факт.

Он скрестил руки на груди и задрал подбородок, отчего стал похож на маленького взлохмаченного цыплёнка, рассматривающего жирного червяка.

– Да, да! – Встрепенулся толстяк. – Вы, конечно, правы, это открытие имеет некоторое значение для человечества, но позвольте мне спросить, как вы собираетесь отделить психическую субстанцию от телесной материи?

Худой несколько раз качнул головой из стороны в сторону.

– А вот это уже ваше дело, коллега. Вы занимаетесь биологией, и, насколько я понял, у вас есть кое-какие гипотезы.

– Гипотезы?! Да это ваше, так называемое открытие – гипотеза! Фантазия больного воображения! – Толстяк заколыхался, всеми складками тела, словно пудинг. – А то, что я мог бы дать миру – строго проверенный и научно факт…

– Кто же это его научно установил и строго проверил? Ваши открытия разбирала какая-нибудь высокая комиссия?

– Конечно, иначе, почему же я здесь, – Сидящий на кресле, распахнул объятья, как бы прижимая к своему любящему сердцу палату.

– Я догадываюсь, к какому заключению пришла комиссия. – Кивнул худенький.

– К тому же что и ваша, уважаемый звездочёт. – Грустно улыбнулся его оппонент.

– Вы знаете, меня трудно обидеть, так что можете не стараться… Но мы несколько отвлеклись от темы нашего диспута. С вашего позволения, продолжим. Итак, в чём же ваше открытие, и каким образом вы его проверили, но, ради бога, не проглатывайте слова и не слишком торопитесь – вас и так трудно понять…

– Что же, охотно повторю. Вы очень к месту употребили выражение «ради Бога», поэтому начнём именно с этого…

– Ну, зачем? – Первый поджал губы. – У нас нормальный научный разговор, а вы опять про раздвоение сознания с параноидальным синдромом в ярко выраженной форме.

– А вот здесь вы, как всегда, глубоко заблуждаетесь. – Второй поудобней расположился в кресле. – Я понимаю, что вы воспитывались в атеистической среде, как, впрочем, и я. Но, в конце концов, вы установили, что психическая субстанция может соединяться со Временем, а отрицаете, что существуют некие Высшие силы, способные создавать биологических существ. Забудьте, дорогой, всё то, что говорилось и до сих пор говорится о Боге, и помните только одно: есть Нечто, что распоряжается психической субстанцией, которая, отделяясь от тела, должна с чем-то слиться. Христианское ли понятие рая и ада, буддистская пирамида Высших и Низших миров, индуистское понятие астрала – всё это вполне завершённые структуры, дающие представление о мире, где материи, как таковой, не существует. Это нормальный энергетический мир. Вы согласны, что такое – возможно?

– Материя есть везде. Но не будем о терминах… я согласен… –Первый величественно кивнул.

– Хорошо. Теперь давайте рассмотрим вопрос о Боге. У всех людей существует упомянутая психическая субстанция. У всех, осмелюсь повторить ещё раз, – толстяк поднял указательный палец. – Если материя, из которой состоит наше тело, не исчезает, а просто видоизменяется, превращаясь после разложения в жизнедающую энергию для червячков, в газ и саму землю, ну, перегной и прочее, которая опять-таки переходит в растения, травы, или иные формы жизни, то, что же происходит с психической субстанцией?! Попробуйте ответить на мой вопрос, уважаемый коллега.

– После кончины каждого индивидуума она… просто самоуничтожается.

– Коллега! Энергия «уничтожается»?!– Второй развёл руками

– Да, чёрт возьми, вы правы. Но куда же она девается? – Тощий поправил очки.

– Сейчас я вам скажу нечто… Не торопитесь с выводом, сначала подумайте… Психическая энергия или, как я её называю, Разумная, уходит именно туда, откуда пришла. – Он выдержал паузу, ожидая реакции, но астроном молчал. – Она в небольшом количестве была «вколочена» в наш мозг. Совершенствуясь и размножаясь, мы увеличиваем её массу и качество. Это основная задача человечества.

– Хорошо, но при чём здесь Бог? – Не понял Первый. – То, что вы сказали, вполне возможно, но я не вижу связи.

– Как?! – Толстяк аж подпрыгнул, из-за чего кресло угрожающе заскрипело. – Но ведь я вам и говорю именно о Боге! Бог «засеял» нас разумом, и к Богу он же вернётся.

– Чушь! – Первый хихикнул. – Бог создал звёзды, небо, Вселенную и человека, готового человека, уже разумного. А вы говорите, что он только «засеял». Вы, оказывается, плохо читали Библию, уважаемый религиовед.

– Это вы плохо читали, уважаемый атеист-любитель. Бог создал из не-человека Человека, понимаете ли вы это! А, дав разум, он дал слова: Вселенная, Звёзды, Небо. То есть это не процесс творения, это процесс обучения не-человека. Когда первый гуманоид наконец-то понял, где он находится, то Бог назвал его Человеком, и сказал: «плодитесь и размножайтесь», мол, теперь вы уже можете пополнять Меня. И потрудитесь над собой во славу Мою. Надо понимать значение того, что вы читаете, а не зазубривать, как семинарист.

– Постойте, постойте, вы хотите сказать… – Тощий сжал рукой подбородок. – Знаете, это интересная трактовка, очень интересная. То есть, сначала обучение, введение подопытного в мир уже давно готовый и построенный, а потом – давай, Вася, я всё это сделал для тебя. Благодаря мне, ты всё можешь познать и почувствовать. Действуй, мужик, а я подожду. Я терпеливый. Хорошо, но где связь между вашим «научно фактом» и так называемым Творцом?

– В том, что мы можем свободно покидать бренное тело и передвигаться на любые расстояния, после чего – возвращаться, или переселяться в незанятое тело. И я это свободно делаю.

– Как? – Первый заёрзал. – Погодите, коллега, вы всё-таки не сумасшедший?