Однажды в дождябре

– Солнечных тут нет, если только сам поставишь, – уже из коридора донёсся её голос. – но зимой снегом занесёт, а летом – ветки да листва. Невыгодно. А ветер тут всегда. Так что пойдём, погреб и курятник ждут. И захвати фонарик, там темно, как у негра в ж… желудке.

Артём огляделся в поисках фонаря.

– У бюро посмотри, Степаныч его под рукой держал.

Фонарик он нашёл, но не понял как им пользоваться.

– Где тут кнопка?

Маша подошла и ткнула его пальцем в лоб.

– Вот кнопка! – она забрала фонарь и стала работать рукой как экспандером, – Это фонарь с динамомашиной! Без батареек! Но никогда не погаснет, пока сила в руках есть. На!

Она сунула фонарь Артёму в руку и тот робко попробовал нажимать на рычаг. Так энергично, как у Маши у него не получалось,

– О, боги! Ты точно айтишник? – рассмеялась Маша.

– Точно, – буркнул он. – Дай мне сервер и я тебе его настрою!

– Север? Какой север? – удивилась Маша.

– А, не важно. Пошли. Будем решать вопросы по мере поступления. Где тут север, а где просто – мхом поросло.

Артём решительно шагнул вперёд. Его побег от цивилизации приобретал всё более причудливые и, что удивительно, всё более притягательные очертания.

Курятник оказался пуст. Маша осмотрела и вынесла вердикт:

– Всё переделывать. Неси лопату?

– Лопату? Какую лопату?

– Металлическую лопату, желательно совковую. В сарае должна быть.

Артём сходил за лопатой.

– А что мы будем копать?

– Совковой ты много не накопаешь. Видишь? Опилки все спрели. Надо собрать и выкинуть. Завтра заедешь к… к Михалычу заедь, он скажет куда лучше за опилками и за курями. Купишь. С деньгами, я так поняла, проблем у тебя нет.

Артём зачерпнул опилки лопатой и осматривался по сторонам.

– И куда их? Где тут мусорный бак?

– Какой мусорный бак? Понаедут тут из своих городей!

Она отняла у него лопату и вынесла за дверь, на улицу.

– Опилки – хорошее удобрение. Правда у тебя не растёт ничего, но не всё сразу. Да и в нашей местности сажать что-то сложно – в дождябрь всё в земле сгниёт. Если только теплицу делать. Но это точно не сегодня.

Она вложила лопату Артёму в руку.

– Собирай это всё и на улицу. А я сейчас веник найду.

Артём начал выносить опилки в лопате на улицу и высыпать в траву. Слева и справа был лес, впереди трава по пояс и какая-то изба в отдалении.

– Маш, а что там за домик?

– Домик? Домик для гостей, – пошутила она. – Баня это, куда очень хочется тебя послать.

– Я же был дУше, – Артём принюхался к себе.

– Да не в этом смысле! Послать в баню – это как послать нафиг, только прилично.

– А, эвфемизм!

– Эв-что? Ой, иди в баню, умничать он тут будет! Вот кстати, – Маша прекратила мести и выпрямилась, – бурьян надо скосить. И сено, курам на подстилку, и дорога в баню. За неделю скосишь – в субботу научу топить!

– Скосить? Прям руками? – Артём смотрел на заросли бурьяна с видом человека, которому предложили вручную прорыть тоннель под Ла-Маншем.

– Прям руками, прям косой! – Маша упёрла руки в боки, явно наслаждаясь его замешательством. – Ну, можешь серпом, если найдёшь. Хотя у Степаныча серпа вроде бы не было. Он косой косил, как все мужики.

– Косой… – Артём повторил это слово, как заклинание из забытого эпоса. В его городском лексиконе оно ассоциировалось разве что с криминальными хрониками. – А она острая? То есть… как ей вообще… это… работать?

Маша фыркнула, но в её глазах читалось не столько презрение, сколько весёлое любопытство – как будто она наблюдала за редким видом животного в естественной среде обитания.

– Острая? Ещё бы! Её надо править, точить… Это тебе не север твой. – Она сделала паузу, глядя на его потерянное лицо, и её выражение смягчилось. – Ладно, не пугайся. Я тебе покажу. В сарае, на крюках, должна висеть. Степаныч её берег.

Она повела его обратно в темноту сарая. Коса висела на стене. Инструментвыглядел древним, грозным и абсолютно непонятным в применении.

– Вот, – Маша сняла его со стены с почтительным движением и протянула Артёму. – Держи. Это тебе не лопата. С ней уважительно надо.

Артём взял косу. Она оказалась на удивление сбалансированной и легкой в руках.

– И… что, ей просто махать? – он робко поводил ей из стороны в сторону.

Маша рассмеялась.

– Нет, мой городской цветочек! Ей не машут, ей кОсят. Это искусство. И аккуратнее давай, а то ноги мне отхватишь, а они у меня красивые. Мне мама говорила. – рассмеялась она. Пойдём на поле.

Артём прошёл за ней, как заворожённый. Они вышли на поле и Маша встала сзади него, взяла его руки и стала командовать.

– Левую руку на черенок, поближе, правую клади на рукоятку. Пяточку прижимаешь к земле… Да не свою! Место примыкания косы к черенку называется пяточкой! А теперь резко рукой вправо, старайся лезвие параллельно земле держать. И смотри, чтобы камней не было, а то в лоб отлетит и лезвие попортишь… Вот так… резче… с поворотом корпуса…

Артём застыл, чувствуя тепло её тела за своей спиной и её мягкие, но уверенные руки на своих. Это был самый неожиданный урок близости за сегодня.

– Эх, – вздохнула она, отпуская его. – Теория теорией. Надо практиковаться. Но не сегодня. Сегодня ты и так молодец. Для первого дня – достаточно.

Она забрала у него косу и поставила в угол.

– Ставь всегда лезвием вверх, чтобы в темноте не напороться. – поделилась очередной мудростью она. – Ладно, давай закончим с курятником. У тебя будет целая неделя на тренировки. Только аккуратнее – она вострая!

Артём посмотрел на косу, на курятник, на Машу, и снова эта медленная, неуверенная улыбка тронула его губы.

– Ладно, – сказал он. – Косить так косить. Главное – чтобы интернет для обучающих видео ловился.

– Интернет? – фыркнула Маша, выходя из сарая. – Забудь. Я – твоё видео. И обучающее, и эротическое, – улыбнулась она. – И уроки у меня бесплатные. Потому что люб ты мне.

Он обнял её. Её губы были у его подбородка.

– Пусти! Колючка! – фыркнула Маша, но не пыталась вырваться из его объятий, лишь слегка отклонила голову, чтобы её губы не утыкались в его щетинистый подбородок.

– А бритвы у тебя в магазине есть? – спросил Артём, не отпуская её.

– Есть! Всё есть! – она наконец выскользнула из его рук, но тут же взяла его за руку и потянула за собой. – Хватит миндальничать, Солнце скоро сядет, а у нас ещё дел полно! Погреб найти, ветряк проверить… – она загибала пальцы, перечисляя. – Так что, городской цветочек, твоя романтика закончилась. Начинается суровая деревенская проза.

Она говорила это со строгим видом, но в глазах играли весёлые искорки. Артём позволил ей тащить себя обратно к курятнику, чувствуя странную смесь усталости, растерянности и какого-то нового, непривычного чувства – будто он наконец-то попал туда, куда нужно.

– Ладно, ладно, командир, – сдался он. – Указывай, что делать дальше. Только, если честно, я уже голоден как волк.

– Вот и хорошо! – Маша остановилась у двери курятника и вручила ему веник. – Работается лучше на голодный желудок. Закончим с с курятником – поужинаем. Ты там гречки наварил на всю неделю!

Артём посмотрел на неё, потом на веник в её руках, и снова эта медленная улыбка тронула его губы. Его побег от цивилизации превращался в самое необычное и, возможно, самое важное приключение в его жизни. И у этого приключения появилось лицо – веснушчатое, с хитринкой в глазах и безудержной энергией.

Он вздохнул и начал сгребать опилки лопатой. Движения были всё ещё неуклюжими, но уже более уверенными. Он учился. И он знал, что его учительница будет строгой, справедливой и чертовски привлекательной. Потому что люб он ей…

Ужинали гречкой.

– Суховата, – сказала Маша, – но съедобна.

Артём ел даже с большим аппетитом, чем вчера. Это была лучшая гречка в его жизни. Потому что он страшно проголодался.

– Я ещё макароны умею, – с набитым ртом пробормотал Артём.

– Ну, хоть что-то, – с преувеличенной важностью вздохнула Маша. Она аккуратно доела свою порцию и отнесла тарелку в раковину. – Ладно, «макаронник», доедай быстрее и посуду буду мыть. Тарелку после гречки надо мыть сразу.

– Это я уже вчера понял, – усмехнулся Артём, отдавая ей пустую тарелку.

Они стояли у раковины, он мыла, она вытирал. Без намёков, без флирта. Просто два уставших человека, которые поужинали после общей работы.

– Ну что, пойдём погреб искать? – в её голосе снова зазвучала знакомая игривая нотка, но теперь в ней была и усталость.

Артём посмотрел на неё, потом в тёмное окно, за которым уже совсем стемнело.

– Маш, ты с ума сошла? Уже ночь почти. Давай выпьем кофе и будем на ночлег укладываться.

Она фыркнула, но сдалась.

– Ладно, ладно. Завтра сам найдёшь. Но закваску надо поставить сегодня, – она повесила полотенце на гвоздь и потянулась, – и будильник найти. Завтра спозаранку покажу тебе как хлеб печь и отвезёшь меня на работу.

Она разожгла плиту, маленькую конфорку, налила в эмалированную кружку стакан воды и поставила нагреваться. Буквально через минуту сняла кружку с плиты и высыпала туда стакан муки, хорошенько перемешала.

– Ну вот. Первая закваска готова. Не уверена, что завтра из неё получится хлеб, но мы попробуем. Ты нашёл будильник?

Артём, всё ещё наблюдавший за алхимическим процессом создания закваски, только развёл руками.

– А искать где?

– Не напрашивайся на рифму! Бери фонарик. На втором этаже будильника я не видела, значит ищем на первом.

– Я ночевал в первом номере и там будильника нет.

– Значит идём во второй.

Второй номер был таким же, как первый – кровать, стол, шкаф. Но тут было слишком много места, как будто для ещё одной кровати. А ещё на столе стоял будильник. Старый, с чашечками колокольчиков, механический. Артём завёл его, время выставил по своим наручным часам.

– На сколько будильник?

– Ставь на пять. Пока умоемся, пока тесто, пока хлеб, а к восьми надо быть в магазине.

– А спать-то где будем?

Маша подошла к нему вплотную и вызывающе посмотрела прямо в глаза, снизу вверх. В её взгляде не было ни игривости, ни кокетства – только твёрдая, уверенная решимость.

– Артём! Мне странно, что после нашего поцелуя у тебя ещё остались вопросы! – её голос прозвучал чётко, почти по-хозяйски. – Мы спим в номере с большой кроватью! А если ты против, то ноги моей больше здесь не будет.

Артём поднял руки, показывая, что сдаётся и кивнул на будильник.

– Тогда нам пора идти, до подъёма очень мало времени.

Маша схватила его за руку и повела из комнаты.

В номере Артём поставил будильник на стол, а Маша откинула покрывало.

– Да ёжки-матрёшки! А постельное бельё?

– А где оно?

– Это я у тебя должна спросить – «где оно»! Пойдём искать?

– А может уже спать?

Маша хитро посмотрела на него:

– Можем и так лечь, но уснуть я тебе не дам!

Маша решительно избавилась от халата и от платья, следом полетел лиф. Она легла на кровать, подперев голову рукой, и смотрела, как забавно подпрыгивает Артём, стоя снимая джинсы.

– Ну и видок, – рассмеялась она, но не зло, а с нежностью. – Прям как жеребёнок на льду.

Артём, наконец освободившись от джинс, повалился на кровать рядом с ней, красный от смущения и усилий.

– Хватит надо мной подтрунивать, – проворчал он, но тут же почувствовал, как её рука легла ему на живот. – Холодные руки! – дёрнулся он.

– А ты тёплый, – она прижалась к его боку, и вся её насмешливость куда-то испарилась, сменившись на усталую ласковость. – И сильный. И мой.

Он обнял её и губы нашли губы.

Губы касались губ, руки ласкали тело ещё долго, пока Маша наконец не сдалась.

– Ну что с тобой?

– Извини, но я не могу.

– Тогда давай спать. А целуешься ты классно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Извини.

Он лёг на спину и смотрел в потолок. А она положила голову ему на плечо и, почти сразу, уснула, её дыхание стало ровным и глубоким. Под мерное тиканье будильника он ещё долго лежал и думал.

Мысли путались, накатывая волнами. Всего несколько месяцев назад он жил в идеальной, вылизанной до блеска городской квартире. У него была успешная карьера, красивая жена, расписанная по минутам жизнь. Он был счастлив. Или ему так казалось. А теперь он лежит в доме посреди леса, на кровати без простыней, а рядом спит девушка с веснушками и рабочими руками, которая завтра научит его печь хлеб и будет ждать свидания в субботу.

Он крутил в голове её слова «И мой». Они были такими же простыми и настоящими, как всё, что её окружало. Но он не мог ответить тем же. Не сейчас. Не потому, что не хотел, а потому что был ещё не свободен. Призрак его прошлой жизни, его прежней верности, ещё витал здесь, в полумраке комнаты.

Он посмотрел сверху вниз на её спящее лицо. В нём не было ни капризности, ни усталости – только детское, безмятежное спокойствие. Она доверяла ему. Полностью. И этот груз доверия был для него страшнее любой косы или неподъёмного ведра.

«Извини», – снова мысленно прошептал он, гладя её по волосам. – «Дай мне немного времени. Я должен сначала хоронить своё прошлое. А потом уже строить будущее». Очень хотелось курить, но он не хотел тревожить её.

Тиканье будильника отсчитывало секунды до утра. До хлеба. До новой, незнакомой жизни. Он закрыл глаза, наконец-то чувствуя не тревогу, а усталость. И заснул под звук её дыхания и тиканье часов, которые вели отсчёт уже не к дедлайнам и встречам, а к простому, ясному утру, полному тяжёлой, но честной работы.

Глава 3

Он спал очень тревожно. С тех пор, как он ушёл из дома, он отвык от больших кроватей. И ещё было холодно. Даже под покрывалом, даже рядом с Машей. Тем более рядом с Машей, потому что она перетянула покрывало на себя и у него был укрыт только один бок. Маша спала, свернувшись калачиком, прижавшись спиной к его боку, а ее волосы пахли дымом и чем-то простым, травяным. Он вздохнул и обнял Машу со спины. Так было гораздо теплее. И покрывала хватало.

Прогромыхал будильник. Маша вздрогнула, потянулась как кошка и перевернулась на спину. Она посмотрела на него спросонья и улыбнулась.

– Доброе утро, – её голос был хриплым от сна. – А я думала, ты храпеть будешь, как трактор.

– Не дождешься, – фыркнул он.

Она прижалась к нему и страстно поцеловала. Её руки шарили по его телу, будто ища чего-то.

– Чмок. – закончила поцелуй она. – Давай, вставай, умываться и печь хлеб.

Она натянула свое платье и, не стесняясь, поправила грудь под тканью. Артём, все еще лежа, смотрел на нее с новым для себя чувством – не вожделения, а какой-то теплой, бытовой привычки.

– Зубной щетки нет? – крикнула Маша из ванной.

– Уф. У меня есть походная щетка и паста. – Он зашёл в ванную. – Ты не побрезгуешь чистить зубы моей щёткой?

– Ты действительно дурак? – Маша резко повернулась. – Все микробы, которыми ты мог поделиться, ты мне уже отдал, через поцелуй. Где у тебя щётка?

– Там же, где и вещи – в первом номере.

– Ну и пошли туда, времени мало, мне ещё магазин открывать.

Он стоял за её спиной и смотрел как её отражение в зеркале остервенело драит зубы и сплёвывает. Отфыркавшись, Маша повернулась.

– Что? Щётка освободилась, можешь умываться. Полотенце у тебя где?

Артём только развёл руками. Маша чертыхнулась, задрала на Артёме майку и вытерла лицо.

– Давай не затягивай. Ещё очень много дел.

Артём быстро ополоснул лицо и вяло поводил щёткой во рту. Посмотрел на свою щетину. Вытер лицо своей же майкой. Майка пахла Машей. Он улыбнулся и пошёл на кухню.

На кухне Маша топила печь.

– Печь лучше хорошенько протапливать с утра. Зимой можно ещё и вечером, это же ещё и отопление у тебя, чтобы в номерах не холодно было. А то я замёрзла сегодня.

– Ты замёрзла? – рассмеялся он. – Ты всё покрывало у меня отняла.

– Ну вот неделю будешь спать один и никто у тебя одеяло не отнимет!

Он подошёл к ней и обнял её.

– За то ты тёплая, даже горячая.

– А ты мокрый! Всю футболку забрызгал! – Отстранилась она. – неси дров побольше, я пока приготовлениями к тесту займусь.

Артём ушёл за дровами, а Маша встала у окна и смотрела на дорогу. В уголках глаз стало влажно.

– Вот. Хватит? Или ещё? – Артём сбросил охапку дров у печи.

Маша обернулась и кивнула. Артём подошёл к ней и заметил сырость глаз, приобнял.

– Ну ты чего? Сейчас кофе выпьем и отвезу тебя, неделя быстро пролетит.

– Да всё нормально, – всхлипнула она, – просто ты говоришь я горячая, а твоё тело на меня не реагирует. Бабы рассказывали, что у мужиков по утрам даже одеяло топорщится.

– Да, и у меня так было. И, надеюсь, скоро снова будет.

Она заглянула ему в глаза.

– Ну у мужчин несколько другая физиология. При отсутствии регулярно секса могут быть проблемы. Вот и у меня есть. Дай мне время. До субботы.

– До субботы, так до субботы, – встрепенулась она и отошла в сторону.

Она проверила закваску.

– Иди сюда, – позвала она, – смотри. Сегодня с хлебом не получится – закваска не дозрела. По хорошему ей как раз неделю зреть. Значит смотри, что тебе нужно делать каждое утро. Выливаешь половину закваски. Да, просто выливаешь. Добавляешь полстакана муки и полстакана воды, тщательно перемешиваешь и ставишь в тёплое место. Но не к печке. Ну или не прям на печку, а рядом. Запомнил? – Артём кивнул. – Тогда вари кофе. А я пока завтрак придумаю.

Пока Артём колдовал над кофе Маша искала завтрак, проверила все шкафы.

Когда он пришёл к столу то у видел две чашки, две чайные ложки и банку сгущёнки.

– Натюрморт, – развела руками Маша, – ни яиц, ни хлеба. Откроешь?

Артём разлил кофе по чашкам и взял банку в руки.

– Где-то должна быть открывалка…

– Ну ты серьёзно? Мы сейчас открывалку искать будем? – Маша отняла у него банку и поставила на стол, принесла нож. Приставила острие к крышке банки и стукнула по рукояти ножа. Нож пробил банку и она, удерживая банку рукой, стала надавливать на нож, передвигая. Зазор расширялся. Уже через минуту она поставила открытую банку между ними.

– Вот так открывают банки в походных условиях. Или ты в походах не был?

– Да нигде я не был, дальше офиса. Косить не могу, готовить не могу, даже банку открыть не могу. Рохля, а не мужик. – Артём сел и обхватил голову руками.

– Да ладно тебе. Косить у тебя уже получается. Воду вчера носил как выносливый. И лестницу починил. Ну с гречкой переборщил, но кофе варишь вкусный.

– Да, вот в баристы меня возьмут. И только…

– В кого? – переспросила Маша. – Завтракай давай, вбариста. Делай как я!

Она взяла ложку и, зачерпнув из банки, отправила в рот. Сгущёнка лилась на стол, и на платье, и на подбородок. Артём рассмеялся.

– А можно я буду есть аккуратнее?

– Нужно. Зачёрпывай поменьше и подожди пока излишки стекут.

Они ели сгущёнку и запивали кофе. Банка быстро опустела. Маша налила в неё воды и полоснула.

– Будешь? – она протянула банку Артёму. Он мотнул головой. Маша пожала плечами и выпила.

Артём подошёл к ней и поцеловал, потом посмотрел внимательно и сказал:

– Ну вот, а то у тебя усы белые были.

Они рассмеялись.

– Ну что, ехать пора. Тебе до субботы надо наколоть дров, скосить поле до бани, найти постельное бельё, научиться топить печь и готовить. А ещё купить курей и корм для них. И поговори с Михалычем о теплице. А ещё найди и разбери погреб. И ветряк.

Маша загибая пальцы. На руках пальцы кончились.

– Ну и хватит тебе до субботы, поехали.

Она деловито вышла из дома, и походка её изменилась. Плечи расправились, подбородок приподнялся, а в глазах исчезла та мягкая, домашняя уютность, что была у печи. Она шла теперь чётким, рабочим шагом, открыла дверь и села в машину, деловито пристегнулась и уставилась в лобовое стекло, её взгляд был устремлён куда-то далеко вперёд, на пыльную дорогу, ведущую к посёлку и её работе.

Артём завёл двигатель. Рев мотора не вызвал у неё ни улыбки, ни комментария. Она молчала. Он посмотрел на неё – она сидела прямо, собранно, и в этой собранности была какая-то отстранённость. Та самая Маша, что только что лизала сгущёнку с пальцев и смеялась над его «усами», будто осталась там, на кухне. Сейчас рядом с ним была Маша-продавщица из сельпо, которая торопится на смену и уже мысленно пересчитывает пачки сигарет и банки с консервами.

Он тронулся с места. Несколько минут они ехали молча.

– Здесь направо поверни, – вдруг сказала она деловым, безличным тоном, не глядя на него. – объедем посёлок. Меня высадишь и обратно возвращайся, я пока домой зайду, переоденусь. А ты вернёшься и заедешь с обычной стороны.

– Зачем так сложно? – удивился Артём.

– Это же посёлок! Тут слухи пойдут. Вот если бы кто-то ночью смог, я бы может и не против демонстрировать. А слухи без оснований мне не нужны. Так что я вчера куда-то ушла, а куда – кому какое дело. И не надо чтобы меня привёз ты.

– Сложно у вас, – так же коротко ответил Артём.

– Артём! Это – деревня! А что скажут люди?! Это самая частая фраза от моей мамы. Да и Мишкины родители тоже на меня смотрят.

– Мишка – это?

– Мишка – этот тот, кто в армию ушёл и не вернулся. Десять лет его жду, как проклятая. Все подруги замужем, парней свободных в деревне нет.

– И тут я. Старый, некрасивый, но богатый и удобный.

– Тут останови! – приказала Маша.

Артём резко дал по тормозам. Маша отстегнулась и вышла.

– Дурак ты! Не старый, но красивый, но дурак. Мне твои деньги что? Куда их тут тратить? – она развела руками. – Мне просто тебе помочь захотелось и, да, простой бабской ласки. – Голос её смягчился. – Давай, развернись и заедь в посёлок с обычной стороны. И к Михалычу. Ко мне приезжай, но не раньше обеда. До обеда я на тебя злая!

Она захлопнула дверь и ушла. Он смотрел как она уходит и закурил прямо в машине. Глубоко затянулся, пытаясь загнать внутрь комок, вставший в горле. Открыл окно, и дым медленно пополз на улицу.

Пальцем тыркнул кнопку радио. В эфире – только шипение, белый шум. Как будто весь мир замолчал. Он переключил на диск. Щелчок, и тихий, меланхоличный саксофон заполнил салон. Джаз. Старый, потрёпанный, с лёгкой хрипотцой.

И ему сразу, почему-то, вспомнились стихи. Стихи, которые он писал сам когда-то. Тогда, вроде бы и ни к чему, а в эту ситуацию они отзывались идеально.

Перекрёстки льдов

Последняя любовь

Оборванный полёт

И ночь который год

Перекрёстки гор

Похожи на забор

Последний день сгорел

На сотнях тысяч тел

Перекрёстки слов

Обрывки прошлых снов

Ошибок и любви

Не будет

не проси

Перекрёстки стен

Остались не у дел

Опущенный пролог

И скомкан эпилог

Он докурил, аккуратно сложил окурок в пачку сигарет. Резко, почти яростно, вывернул руль и стал разворачивать джип на узкой дороге, под меланхоличный саксофон и гулкую тишину после стихов.

Он ехал к Михалычу. Не было ни злости, ни обиды. Была только ясная, холодная, как утренний воздух, решимость. Решимость пройти этот «скомканный эпилог» до конца. Разобраться с дровами. Скосить траву. Купить кур. И дождаться обеда, чтобы заехать к Маше.

К Михалычу он не поехал. Вернулся в гостиницу. Обошёл полностью первый этаж и нашёл комнату, которую классифицировал как «комнату для белья» – небольшую комнату, пахнущую мылом и свежестью. Полки до потолка, с аккуратными стопками: грубоватое, но чистое постельное бельё, полотенца, пледы, байковые одеяла, пуховые перины в завязках, даже стопка носков, сложенных попарно. След Степаныча. Его запасливый, хозяйский порядок. Артём провёл рукой по прохладной поверхности простыни. Значит, спать будет на чём.

В сарае он нашёл топор. Тяжёлый, с длинной рукоятью, зазубренным лезвием. И точильный камень. Он присел на корточки, плеснул на камень воды из старой банки и начал водить лезвием по шершавой поверхности. Звук был скрежещущий, медитативный. Он точил, пока мускулы на запястье не заныли, пока лезвие не стало острым и блестящим. Он провёл подушечкой большого пальца – и чуть не распорол кожу. Было странно и приятно – держать в руках этот отточенный, готовый к работе инструмент.

С топором в руках он вышел на задний двор. Огляделся. И заметил невдалеке берёзу, сломанную ветром, с сухими, мёртвыми ветками. Она торчала из земли, как обломанный палец. Он подошёл к ней, примерился. Взмахнул – и топор со звонким щелчком вонзился в древесину. Ещё удар. Ещё. Щепки летели в лицо. Он рубил с какой-то яростной, сосредоточенной злостью. На Мишку. На себя. На эту проклятую неловкость. Сломанная вершина с грохотом рухнула в траву.

Он закурил, прислонившись спиной к оставшемуся пню, и тяжело дышал. Потом отшвырнул окурок, плюнул в ладони и взялся за то, что осталось. Рубил низко, у самой земли. Удары были точными и мощными. Дерево содрогнулось, затрещало и, наконец, с глухим стоном рухнуло.