Собрание малой прозы

– Светка, посмотри, каким он стал. Ну словно дурачок ходит и улыбается. Уже почитай год так. Может, его к батюшке сводить? А то, не ровен час, и рот начнёт невпопад открывать, и слюну пускать будет на брюки. Светка, что делать-то будем? Вижу, ненормальный он стал, как есть идиотиком сделается!

– Мам, да брось ты, всё с ним нормально! Учится он замечательно, на собраниях его хвалят, в пример всем ставят…

– Так у него ни друзей, ни подружек, один как перст! Всё книжки свои читает!

– А он не слышит?

– Да спит, поди, уже времени столько. Что делать-то?

– Ма, я не вижу никаких проблем. Ну мечтательный мальчик. Может, он как Байрон или Пушкин, одинокий поэт, чистый душой и помыслами. Ну у всех же своя жизнь. Он хорошо развивается, в меру ест, в соревнованиях спортивных участвует. Что ещё нужно?! Надо не мешать ему жить, вот и всё.

– Может, это всё оттого, что Вадик от тебя ушёл? Может, Витенька переживает так?

– Мам, давай не будем об этом…

В эту ночь Витя не помнил своих вращений. Что-то в нём поменялось. Закрыв глаза, он быстро провалился в небытие.

А скоро вновь должно было начаться лето и долгожданные каникулы. Когда всё время принадлежит только тебе и ничто не мешает кружиться осознанно. Но в последнюю неделю учёбы всё омрачило очередное столкновение с Большаковым. К концу года он стал полностью соответствовать своей фамилии. Женька вытянулся на целых пять сантиметров и располнел. Его живот, как и у весёлого божка Хотея, грозно выпячивался вперёд, словно воздушный шарик, засунутый под рубашку. На этот раз дрались они один на один. В первую же минуту Вите рассекли губу и больно ударили по носу. А потом от очередного удара он увидел звёздочки и рухнул на землю. Двое зевак, сплюнув, сказали, что он слабак, и все, кроме поверженного Виктора, разошлись восвояси.

– Вот, блин, толстый утырок, ушлёпок дебильный! Вот возьму и остановлю всё!

Но тут у него в голове понеслось и прочее: «А если всё остановить, то и мамы, и бабушки не станет, никого и ничего не будет на свете, да и света самого не будет, наверно! Нет, нужно всё продолжать! А Большаков, ну, что поделать, пусть себе живёт». От этих мыслей и своего могущества Витюша немного повеселел и, отряхнувшись, медленно пошёл домой.

Всё было вроде бы как всегда, но что-то внутри у него, на заднем плане, зудело. Что-то или, вернее, кто-то хотел сообщить ему нечто важное. Вслушиваясь в себя, он понял, что обида не отпускает его, ненаказанная несправедливость гложет. Ведь как всё произошло: он просто выходил из раздевалки и нечаянно задел сумкой с обувью этого монстра Женьку и даже извинился. Но нет, тот сказал, что этого так не оставит, и они пошли драться за гаражи.

Дома Витюша, не пообедав, закинул портфель под стол и улёгся в постель. Мама была ещё на работе, а бабушка, наверно, ходила по магазинам с Зоей Семёновной. И тут он закружился вовсю. Глаза закрылись сами собой, и он попал в пустоту, где в центре был только он один и продолжал своё теловращение. И это уже было даже не тело, а какой-то шар, что-то сверхживое и священное. А потом этот шар-Виктор столкнулся с ещё каким-то шаром, и они разлетелись в разные стороны. И летели они долго в этой пустоте, и казалось, что полёту их не будет конца.

Мама Вити, Светлана Игоревна Хлебцева, зашла в комнату к сыну и застала его сидящим на кровати с открытыми остекленевшими глазами, смотрящими в зеркальную дверцу платяного шкафа.

– Витя! Сыночек, что с тобой?!

Она присела к нему и обняла. Виктор не двигался и ни на что не реагировал. Светлана Игоревна пробовала раскачать его, но всё было тщетно. В комнату вошла бабушка и, посмотрев на внука, пошла звонить в скорую. И в тот момент, когда Витюшу выносили из подъезда, его полёт остановился. Теперь он молча стоял в пустоте и смотрел на своего двойника, который, в свою очередь, смотрел на него.

Виктор лежал в палате в глубоком забытьи. Кома длилась уже неделю, и все попытки врачей вывести его из неё были безуспешными.

Копия Вити протянула руку и потрогала его.

– Ты такой же тёплый, как и я. А ты кто?

– Не знаю, наверно, я Бог.

– Нет, ты точно не можешь быть Богом!

– Почему? Я вращаю этот мир, и потому он существует.

– На самом деле все вращают этот мир, просто не все это понимают. Тебе удалось это осознать – вот и всё. Так кто же ты?

– Я Витя… А кто же тогда Бог?

– Бог существует только тогда, когда человек открывает глаза… Бог – это миг проявления жизни. Миг есть, и его нет одновременно.

– Ну ведь кто-то же проявляет этот миг, кто-то же за это ответственен?

– Вопрос неправильный. Нет того, кто проявляет его. Я же уже говорил, что миг есть и его нет, и проявляет он сам себя.

– Как так может быть?

– Не знаю…

– А ты кто?

– А меня нет, разве ты этого ещё не понял? Крути дальше свою жизнь, я пошёл.

И когда этот некто, так похожий на Витю, отвернулся, глаза открылись. Виктор смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, как он здесь оказался, но в памяти ничего не было. Руки слабо ощупали затёкшее тело и попытались откинуть одеяло. После нескольких попыток им удалось его стащить до середины.

За окном вставало солнце, и его лучи уже упали на пол, просочившись между щелями в жалюзи. День упрямо двигался вперёд, и каждый невольно способствовал этому, кружась вокруг себя в бесконечном танце жизни.

Банка с фиолетовой крышкой

Откуда появилась у нас эта банка никто уже не вспомнит. Наверно она перешла к нашей семье вместе с этой квартирой, в которой живет уже четвертое поколение Астафьевых. Банка внешне ничем не примечательна, за исключением того, что имеет фиолетовую крышку. И цвет этот такой теплый печальный, как летняя ночь. Да, и еще, эта банка необычайно тяжелая, почти не подъемная. Видимо по этой причине она неизменно стоит в одном и том же месте, в нижнем ящике старого буфета. Достаточно открыть скрипучую дверь с темным деревянным фасадом, в котором угадываются разные лица и сразу можно увидеть ее. Стеклянная поверхность покрыта какой-то густой иссиня-чёрной краской, которая, кажется, впитывает в себя все подряд и запахи, и свет, и счастье. Прям черная дыра, да и только.

Раннее утро, почти ночь, за окном гудит просыпающийся город. Я сижу и без всяких мыслей смотрю на ограду и кладбищенские березы, которые карябают тонкими лысыми ветками унылое беззвездное небо. Фонари освещают пустынную улицу и начинает казаться, что солнце уже никогда не взойдет. Банка абсолютно бесполезна, но никто ее не выкидывает и не потому, что лень, а потому что там, по поверью нашей семьи находится ангел. Кто и когда его туда посадил неизвестно. Я встал и подошел к буфету. Дверца сама отворилась, видимо от того, что я своим весом искривил половицы и буфет перекосило. Повизгивающий звук утонул в тишине, и я опять вижу эту фиолетовую крышку. Ух, сколько раз в детстве я хотел открыть ее, но всякий раз не решался. А сейчас желания не было, но отчего-то я все-таки решился. Встав на колени, я приблизил свое ухо, а потом и совсем прижал его к холодному крашенному стеклу. Так же я поступал и десятилетним, и пятнадцатилетним вот и сейчас, когда мне стукнуло тридцать три я вжался в нее и слушал, слушал. Сейчас, как и в прошлом мне показалось что там кто-то ворочается и еле слышно кряхтит. Опять представилась уютная нора под могучим кряжистым дубом, в которой живет кто-то не ведомый и очень добрый. Вот сейчас он наверно спит в своей маленькой кроватке, укрытый теплым желтым одеялом, а голова его утопает в мягкой пуховой подушке… Я отстранился и попробовал в который раз сдвинуть банку. Но, как всегда, она не поддалась. Видимо невидимые стеклянные корни проросли глубоко в буфет и теперь сделать это будет уже невозможно никогда. Я стал возиться с крышкой. Страха не было, но не было и любопытства. Я просто методично пробовал ее открыть то с одного края, то с другого. Потом стал ее вертеть в разные стороны и спустя минут пятнадцать она поддалась. Нащупав слева от себя ложку, я воткнул ее в образовавшуюся щель и рванул вниз. Что-то хрустнуло, и фиолетовая крышка гулко упала на пол. Из банки потянуло холодом. Потом оттуда лениво выплыло белое облачко и повисев надо мной медленно растворилось в воздухе. И тут что-то со мной начало происходить. Почему-то стало нестерпимо жарко, пот градом полился на глаза, а еще сами собой закрылись глаза и полились слезы. Это были слезы облегчения. Как будто все грехи смывались ими, и я становился чистым. Как оказалось в последствии в это же время все люди земли обливались слезами испытывая такие же или очень похожие чувства. Когда рыдания прошли я закрыл банку и затворил дверь буфета.

Время близилось к полудню. Я взял банку, которая стала легкой и посмотрел в окно. Солнце залило светом все кладбище и серые вороны многоголосно перепирались меж собой. Собравшись, я вышел, прихватив с собою банку. Проходя мимо песочницы, приметил поблескивающий металлический совочек в песочнице и осмотревшись по сторонам быстро сунул его в карман куртки. Миновав дом и улицу, я пролез в дыру в заборе и оказался на кладбище. Трава все еще была влажной, добравшись до ближайшей тропинки увидел, что полностью вымок по колено. Наобум свернув направо, я углубился в тенистый уголок и выбрав место стал копать. Совочек славно вгрызался в грунт выуживая вместе с черноземом старую листву, червей и мусор. Спустя минут пятнадцать удалось выкопать приличную ямку. Я погрузил в нее банку и стал все закидывать землей. Закончив, отряхнулся, но это не помогло избавиться от земельной черноты на рукавах, под ногтями тоже теперь образовались черные полумесяцы. Боковым зрением заметил мерное движение. Оглянувшись, увидел, как какой-то мужчина в черном не по сезону теплом пальто медленно вышагивает по тропинке. Не знаю по какой причине, но я пошел за ним. Ветер растрепал мои волосы, но на незнакомца он похоже не действовал. Его прилизанные темные пряди оставались неизменными на протяжении всего нашего совместного пути. Вскоре я стал замечать, что могилы закончились и мы углубились в лес, хотя, судя по всему, кладбище должно было уже закончиться и должна была начаться проезжая часть, за которой вновь продолжался город. Но нет, вместо этого мы были в лесу. Единственная хожая часть, по которой мы двигались, была узкой и время от времени прерывалась глубокими провалами, в которые отчего-то страшно было заглядывать. Я стал оглядываться, пытаясь понять, насколько далеко мы ушли. В очередной раз оглянувшись я потом не увидел впереди никого. Незнакомец в черном пальто исчез, словно его и не было. Да, еще было странным то, что он при ходьбе не издавал обычных при этом звуков. От меня же во все стороны неслись хрусты, не громкий топот, а порой чертыханье. Я остановился и прислушался. Звенящая тишина, как перед сном в постели застрекотала в ушах. Попробовал идти назад, но спустя примерно тоже время что и двигался вперед я так и не достиг кладбища. Помимо этого, дорожка теперь изобиловала разветвлениями. В общем я заблудился. Поразмыслив, решил придерживаться случайного выбора пути, надеясь, что это мне поможет. Но как только я вновь двинулся начло происходить невообразимое. Сначала сильно потемнело небо, она стало густо лиловым с грузными синими облаками. Потом поднялся сильный ветер, который стал гнать меня не давая опомниться. Затем мне показалось, что какие-то огромные ладони подгоняют меня вперёд. И длилось это до тех пор, пока я не упал в глубокую яму. Сильно ударившись, я чуть не заплакал от боли и стал растирать колени. Ощупав дно ямы, с недоумением отметил ее гладкую стеклянную поверхность. А потом, о ужас, эти призрачные ладони стали закрывать надо мной фиолетовую крышку. Я оказался в той самой банке из нашего буфета! Но одновременно с этим я был и во втором месте! Пробираясь через заросли какого-то колючего кустарника мне наконец-то удалось выбраться на тропу, ведущую к кладбищу, кресты которого уже маячили вдали. Я бежал изо всех сил, я бежал от себя, от ужасной банки в которой был заперт и от того, кто меня туда заманил. Пришел домой я грязный и в изорванной одежде. Наскоро помывшись, я забрался в постель и укрылся с головой одеялом.

Не знаю, наверно каждый ребенок изобретает свою религию и какие-то свои колдовские обряды. У меня например было так: чтобы вечер прошел хорошо и пьяный отец не дебоширил и никуда не ушел, а вместо этого быстро лег и заснул, я брал длинную синюю и белую нитки, которые специально для этого были припасены и хранились под матрасом, и наматывал их на пальцы обеих рук. А потом я сгибал их в кулачки и быстро, быстро тер ногтями друг о друга, представляя себя великаном.

Ночь прошла беспокойно. Я ворочался из стороны в стороны, не находя подходящей позы и пару раз вставал и смотрел с тревогой в окно, ожидая увидеть что-то ужасное. Но ближе к утру я забылся спокойным сном и проспал до полудня.

Пронзительно яркий солнечный луч лег на щеку, и я проснулся. Тревога не покидала меня. Встав и не дав себе опомниться и, быстро прошел на кухню и открыл дверцу буфета. Банка с фиолетовой крышкой, как и прежде была на своем месте. Я попробовал ее сдвинуть, но это, как и всегда мне не удалось. Бабушка в зале сидела и смотрела телевизор. Я прошел к ней и наткнулся на новости, в которых говорилось о странном вчерашнем проявлении массовой слезной истерии во всем мире. Не умывшись, я быстро оделся и вышел на улицу. Очутившись на кладбище, я легко нашел вчерашнее захоронение и там же мною брошенным совочком стал откапывать землю. Через минуты три совок клацнул о банку. Значит теперь их стало две, этих странных банок с фиолетовыми крышками. Я оглянулся. На холме в метре от меня стоял вчерашний незнакомец. Как только я на него посмотрел, он повернулся и направился по вчерашнему маршруту. Мне вновь нестерпимо захотелось последовать за ним, я даже пробежал следом метров тридцать, но потом резко остановился и прислушался к себе. Где-то там далеко, очень далеко я уже сижу в одной банке, наверно не стоит садить себя в очередную. Пнув с силой камень в след незнакомцу, я развернулся и пошел домой.

БЕЛЫЙ СУП

Какой странной и нелепой выглядит жизнь моя на расстоянии, но при более пристальном изучении оказывается, что иначе и быть не могло, что все произошло как по на писаному, именно в этой последовательности и в этих декорациях, подсмотренных в хрониках Акаши.

Утро было заторможенным, небо, темное от туч долго не поддавалось солнцу, но спустя несколько минут все таки не выдержало и в рваной пробоине, где-то далеко на горизонте вывалился очень яркий свет, заполонив собой все видимые мне крыши, корявые деревья и безмозглые машины, за ночь успевшие покрыться слоем матовой пыли. И в этих длинных тенях, в контрасте между черным небом и залитой солнцем землей было столько жизни, что я на время забыл о боли в ноге, которую неудачно стукнул месяц назад ночью, когда возвращался домой. Надо заметить, что воспитывался я с малых лет бабушкой и не помня своих родителей, любил ее всем сердцем, как только умел и старался ничем ее никогда не беспокоить. К моим двадцати годам, она стала подслеповата и плохо слышала, поэтому никаких воспитательных мер ко мне не применяла, да и раньше я был предоставлен себе и строил себя исходя из книжных шаблонов, облагораживаясь барочной и джазовой музыкой.

Так вот, не расстраивая мою любимую бабу Зосю, я мужественно терпел боль и ковылял по комнатам как можно тише и проворней, чтобы не было заметно мое увечье. Но в этот день ступня опухла и невыносимо ныла, поэтому я решил все-таки что-то предпринять, а именно пойти в поликлинику по прописке.

Кое-как дотащившись до остановки, я долго ждал автобус и наблюдал за прохожими и воробьями, которые нежились на солнце и выглядели очень счастливыми. Наконец-то, скрепя и подозрительно посапывая пришел двадцать третий автобус, в коей я и запихался, между дурно пахнувшим мужчиной лет сорока семи и двумя тетками с большими свертками в руках. Они оживленно шептались, пакеты шелестели от их бойких коротких движений и тряски. Я невыносимо хотел спать, но боль говорила со мной, и это невозможно было игнорировать.

В полудреме я добрался до регистратуры, получил направление и дождавшись своей очереди в череде унылых лиц наконец-то вошел в кабинет. По сравнению с темным коридором, казалось, я попал в рай, где на троне восседал Он. Привыкнув к яркому свету из окна, я увидел на стуле сутулого улыбчивого старичка в очках с толстой оправой и длинным носом. Рядом напротив него сидела молодая девушка со строго затянутым черной резинкой хвостом волос. Как только я подошел ближе, они оба одновременно посмотрели на меня, от чего захотелось сразу уйти и терпеть боль дальше дома в дали от всех страдать и никуда не выходить, но было поздно, мне уже задавали вопросы, и я отвечал, усевшись на неудобный стул.

– Амброзий Деевич, что прописывать-то будем? – спросила медсестра и воззрилась на старичка.

Я пребывая в какой-то прострации поразился ее сильному и красивому голосу.

– Вы, душа моя не спешите, здесь не рядовой случай, – Амброзий Деевич повернулся ко мне.

– Молодой человек откройте пожалуйста рот и высуньте язык и пока не попрошу, не закрывайте пожалуйста.

Я выполнил его просьбу, краем глаза заметив, что он достал блокнот и начал в нем рисовать. Продолжалось все очень долго у меня все пересохло и хотелось просто сглотнуть слюну, но под строгим взглядом старика я не посмел этого сделать. Спустя вечность, он дрожащей рукой закрыл мой рот и поправил свои очки.

– Это рисунок на вашем языке, молодой человек, а это структурное строение ваших зубов. – при этом он тыкал сучковатым пальцем по своим корявым узорам,

– Исходя из них могу сказать, что вы пока не поймете кое какие понятия, будите мучиться, а ежели не поймете и спустя положенный вам срок, то и вовсе можете потерять ногу.

Я опешил, растерялся

– Как это ногу, как вы это так думаете такое?

– Отрежут и все! Думай, что делать будешь!

– Но постойте, при чем здесь мои зубы, язык, нога же у меня НОГА болит, ушиб я её сильно с месяц назад.

– Да понятно все, вы не заводитесь, дело-то понятное. А язык я ваш изучал, так как он информативнее всего, так-то можно на что угодно смотреть, но я уже стар и мне по языку понятнее и проще. Вот подойдите.– он пригласил меня к медсестре.

– Душа моя, покажите язык пожалуйста.

Девушка улыбнувшись высунула язык.

– Вот смотрите, юноша, видите тонкие линии, складывающиеся в определенные узоры?

– Да. – ответил я.

– Вот они то все и говорят мне, спасибо, голуба моя, ему все понятно.

Девушка аккуратно закрыла рот и поять мне улыбнулась. Я улыбнулся в ответ и сел на стул.

– Раньше я смотрел по рукам и ногам, но сейчас люди поменялись, врут много, запутано все стало, а язык как ни странно это не затронуло.

– И что мне нужно понять и что у меня со временем?

– Вы не печальтесь, но времени к сожалению мало, запустили вы себя, но попытайтесь его растянуть.

– Каким простите образом?

– На самом деле его нет, времени то есть, но мы в силу того что должны меняться, пользуемся его услугами, то есть создаем его из своих волос.

Я начал подозревать, что Амброзий Деевич не в себе, он видимо понял мои мысли и добавил.

– Если вы перестанете думать на каком-то отрезке вашей жизни о движении, то время сейчас же исчезнет. Я раньше часто этим промышлял, знаете сколько мне лет?

– Нет.

– Вот и я не знаю, но точно много, очень много, а сейчас я это оставил, потому как на покой пора, а там все иначе.

– А что я не могу понять?

– Понимаете юноша, во всем содержится все, это на первый взгляд нелепая фраза очень глубока. В вашей жизни содержится все то, чему вы соответствуете и в то же время там есть то, о чем вы не знаете и никогда не узнаете. Все мы содержимся друг в друге, и нет разницы кто сейчас болен, а кто нет, кто стар, а кто молод. Посмотрите на Мариночку, она молода, красива! Она вам нравится?

– Да, но…

– Да именно но, именно но, это все не важно потому как вы – это она, а я – это мой следующий пациент и так далее, жизнь – это фейерверк из лиц, событий, предметов и всего остального.

Он замолчал надолго и посмотрел на меня.

-.... а понять то, что вы должны понять сможете только вы, это такое индивидуальное путешествие.

– А нога?

– Да, ставка у вас наличие обеих ног в будущем, в общем вперед или назад, как вам будет угодно.

– А может мазь какую-нибудь выпишите?

– Будите буянить, я на вас Мариночку натравлю, она у нас очень сильная ведьма знаете ли, любого присмирит.

Я растерянный поплелся назад к остановке. Устроившись на лавке, я заметил рядом с собой старичка. Ох и везет мне сегодня на старичков, подумал я и отвернулся. Старичок между тем, достал из кармана бутылку водки и, ополовинив ее, заел вареньем, которое аккуратно достал из другого кармана. Варенье было налито в маленькую прозрачную баночку с широким горлом.

– Будешь? – обратился он ко мне протягивая водку и варенье.

Я отрицательно покачал головой и тихо поблагодарил.

– Напрасно, это уникальное вкусовое сочетание.

– А из чего варенье? – поинтересовался я.

– Конечно из подорожника! – сказал мой сосед так как будто варенье можно изготавливать только из подорожника и больше не из чего другого.

– Понятно…

– Ты я вижу болеешь?

– Да вот с ногой маюсь…

– Так ты это, окунись во вторую половину и все, сначала забудется, а потом и заживет все как на собаке.

Сегодня определенно мой день был богат на сумасшедшие высказывания. Приглядевшись повнимательнее я заметил, что старичок – алкоголик очень похож на Амброзия Деевича, вот только был более потасканным и не имел очков, взгляд его был осоловелым и пустым.

– Видишь ли, я в прошлом врачом был…

И этот тоже, подумал я, везет же мне сегодня на старичков врачей, на многое везет.

– Сначала психиатром был, а потом лет пятнадцать проработав, стал психологом, а потом, вот пить стал, гармонию обретаю, на людей, на насекомых смотрю.

– Поздравляю…

– Напрасно иронизируешь, это мой путь такой…

– Индивидуальное путешествие?

– Вот, вот оно самое. По поводу твоей болезни… смотри, человек живет последовательно в двух состояниях, первое – это так называемое сознательное отражение реальности, бодрствование, со всеми бесчисленными оттенками, которые уходят далеко в сон и второе – это промежутки, не измеряемые временем, это неописуемое безвременье, если хочешь. Внешне они не заметны, некоторые описывают их краткосрочное помутнение сознания, но это не так. Так вот если окунешься в это, то все пройдет.

– Это что-то типа сознания и бессознательного?

– Да нет говорю же тебе что это вне каких-либо описаний. Сознание и бессознательность это все аспекты психики, а это другое.

– И как в это окунуться? – я подумал, что это то что я должен понять, потому как после его слов у меня возникли воспоминания о моей недавней работе, которую я уже долго не мог закончить, она была о возможности расщепления реальности с помощью дефицита информации на фоне пресыщения всех физиологических потребностей.

– Я делал это только один раз и для этого пришлось сделать один хитроумный оптико-акустический прибор. Оказалось, что достаточно воздействовать только на эти два органа чувств, чтобы туда попасть.

Я молчал.

– Я могу дать тебе чертеж, только не спрашивай меня откуда он и кто его придумал, НЕ СКАЖУ......только это, если ты согласен, то профинансируй....., – он помялся и добавил – купи мне бутылку рома…

Согласившись мы пошагали к нему через винно-водочный магазин. Боль в ноге стала чем-то материальным, казалось, что я ступаю не ногу, а на боль, которая начала походить на незримый костыль, возникший в голени и плавно уходящий в берцовую кость.

Дома у моего нового знакомого было не убрано, грязно, но вместе с тем уютно. Большой диван, стоял напротив гигантского пыльного окна, открывающего вид на двор в середине которого тихо поскрипывали на ветру детские качели. С одной стороны дивана стоял торшер, с обветшалым бледно оранжевыми лоскутами, частично закрывающими лампочку, а с другой стороны громоздилась куча из книг, дисков, журналов, тетрадей и множества непонятных предметов. Позади дивана, примыкая к нему стояли два стула напротив круглого стола, за которым стоял еще один стул, перекошенный видимо со сломанной ножкой. Хозяин этого жилища жестом пригласил меня сесть на один из стульев, сам же уселся на другом, быстрым движением из под стола он достал два граненых не свежих стакана и разлив прозрачную жидкость представился.