Собрание малой прозы

В забытьи ему открылось, что то, что принимается нами за реальность, – это только пустота. И что пустота – это длинное повествование, замыкающееся само на себе. Что бесчисленное множество миров – это только разные аспекты этой истории, разные её стороны, которые тем не менее переплетены друг с другом и немыслимы одна без другой. И что только разум каждого в ответе за то, что тот видит, и при исчезновении этого разума умирает это уникальное представление. И что нечто непомерно великое мыслит себя умами всех прочих, и от этого происходит всякое движение, всякая вещь и всякое чувствование. Хобот там много что понял, но, очнувшись, всё свёл к одной формуле, которая его сначала забавляла, а потом стала давить на грудь, отягощая каждое его движение. Формула заключалась в прямой зависимости жизни от того, как к ней относятся, и, как следствие из этого, Санечка вывел, что сознание заканчивается там, где начинается равностность.

Но спустя какое-то время ему стало очень легко. Он настолько глубоко принял идею пустоты, что временами сам для себя пропадал в небытии и возвращался обратно крайне неохотно и только для того, чтобы кому-то помочь. Санечке теперь всё было прозрачно и хотелось уйти навсегда в тот воздушный белый город, в котором нет тягот реального мира, а есть только всё, содержащее чувство любви, объединяющее со всем безвозвратно. Теперь ему постоянно слышались голоса, он говорил о них как об ангельских сообщениях, хотя сам прекрасно понимал, что все они принадлежат ему.

В тот день, кажется, в марте его видели живым последний раз. Хобот вышел из будки, по своему обыкновению, очень рано, попросил одного из старцев побрить себя наголо и даже обрил брови и состриг все ресницы. Лицо Санечки, как всегда, улыбалось неведомо чему, и он, сняв с себя все одежды, пошёл медленно в сторону леса, туда, где возле искусственного озера возвышался огромный серый мегалит. Его кто-то спросил, куда он пошёл, а он так загадочно улыбнулся и ответил, что зовут его, давно уже зовут, а он всё никак не решался, да вот время подошло и надо выдвигаться, пора уже… Нашли его тело те же старцы-скопцы спустя сутки. Никто за ним тогда идти не решился: Санечка всегда говорил мягко, но очень убедительно, и в этой последней беседе никто не усомнился в том, что он должен идти один. Милиция долго разбиралась, писались показания, но что произошло, то произошло. Нагое тело Санечки Хобота лежало в тени гигантского камня, похожего с одной из сторон на большую человеческую кисть. Безжизненная бледность так резко выделялась, что казалось, тело парит в воздухе. На лице застыла всё та же неземная улыбка, которая так многих утешала. В правой руке он сжимал клочок материи, которую при досмотре не могли ни с чем связать, и самое важное: в его будке на столе обнаружили рукопись. Он создал её за несколько недель до случившегося и описал в ней своё прошлое, которое ему открылось, видимо, незадолго до кончины. Вот она:

«Даже не знаю, зачем начинаю писать о своей жизни. Возможно, это будет последним очищением, которое сподвигнет меня на что-то действительно великое и необходимое. Совсем недавно я вспомнил всё. Это внезапно навалилось на меня, и я долго не мог поверить, что теперь у меня есть настоящее прошлое. И возможно, только боязнь всё снова забыть толкает меня сесть за перо.

…В институт я поступил довольно легко. Прошёл несколько экзаменов и финальное собеседование, которое должно было дать полное представление абитуриенту, что его ожидает в ближайшие пять лет. Перед сдачей документов, не полностью определившись на кафедре психологии, куда податься – в клиническую психологию или в общую, я встретил человека, с которым в дальнейшем очень подружился, осознав после первой же беседы общность наших взглядов на жизнь и мир в целом. Звали его Николай Васильевич Краумпф. Коля в то время представлял собой субтильного юношу со всклокоченными волосами и пронзительным горящим взглядом, который, казалось, может выведать у тебя всю подноготную. Такой взгляд я встретил только однажды ― у следователя, когда ожидал слушания одного гражданского дела, где выступал свидетелем. Так вот, учились мы с Николаем без особых трудностей и перемахнули, почти незаметно для самих себя, экватор, то бишь два с половиной года. На третьем курсе нас понесло. Мы организовали газету, броско назвав её "Препарация истины", и тайно выпускали под вымышленными именами, где излагали наши теоретические разработки по улучшению психологической атмосферы общества. Помимо психогигиены, нас ещё интересовали вопросы психоанализа как возможности операционного воздействия, педагогики как института поэтапного формирования личности и, собственно, все возможные методы духовного роста, в которых мы видели самые эффективные меры по борьбе со злом. Не буду распространяться о том, что мы подразумевали под понятием "зло", – каждый, кто захочет об этом узнать, может обратиться в архивы института и всё прочесть. К нам в то время присоединилось немалое количество интересных людей, которые писали статьи и вели различного рода изыскания. Почти всю вторую половину третьего и весь четвёртый курс мы были заняты опытами над собой и газетой. Мы пробовали грибы после экспедиции на Алтай, где один шаман научил нас камланию, углядев в Николае сильного колдуна, способного управлять погодой. Но всевозможные травы, снадобья и прочее оставляли после себя какой-то нехороший осадок, от которого долго приходилось избавляться. Что-то было во всём этом нечистое, неправильное, искусственное, что ли. Не было сильного естественного прорыва, который мог перевернуть наши устои и дать нам истину. И в конце концов мы отказались от всего этого и решили искать святых людей, чтобы у них прямо спросить обо всём, что нас интересовало. Но таковых, увы, не нашлось. Мы излазили все близлежащие монастыри в поисках старцев, но попадались в основном среди братии чёрного монашества люди усталые, говорившие общие фразы и, видимо, сами находившиеся в поисках ответов на свои вопросы. Был, правда, один монах, древний, как печная труба, весь седой такой, белый-белый. Мы застали его посреди двора, который он подметал. Монах нас выслушал, разулыбался и пригласил к себе в келью. Мы пробыли с ним почти четыре часа, и всё это время он только улыбался и крестил нас. Но было в этой встрече что-то настоящее, что заставило нас в дальнейшем прервать поиски и обратиться к себе.

Прошёл ещё один год. Мы успешно окончили институт и находились в совершенной растерянности по поводу будущего. Коля после долгих мыканий наконец устроился работать в МЧС, а я поступил в аспирантуру и засел за диссертацию. Так прошло почти три года. Мы изредка виделись и тогда подолгу разговаривали, но и он, и я понимали, что всё это пустое, поэтому мы решили больше не встречаться. Не помню точно, когда я вновь с ним столкнулся. По-моему, уже прошла весна и настало очередное холодное лето, которое заставляет думать о вечном больше, чем все книги Шекспира, но это не совсем важно. Возвращался я тогда, как обычно, закоулками, срезая и торопясь как можно быстрее попасть домой, и наткнулся на свалку от ближайшей больницы, которая перегородила мне путь и сбила с какой-то мысли. Сначала я попытался обойти, но это оказалось невозможным. Потом я забрался на самый верх, чтобы победоносно, как Суворов, перебраться поверху, и вот тут-то я и заметил её или его – не знаю, как лучше написать. В общем, это, насколько понимаю, было устройство для жёсткой фиксации тела в заданном положении. Оно представляло собой небольшую кровать со струбцинами и держателями различных видов по всей её площади. Она валялась (пусть уж будет она, всё же на кровать это было похоже больше всего) почти новая, хромированные элементы поблёскивали в свете фонарей, и в целом я не заметил нигде ржавчины. Зачем она была нужна в больнице и почему её всё-таки выкинули, оставалось загадкой. В этот момент я как-то сразу вспомнил Колю и подумал, что ему она непременно пригодится. Однажды мы долго спорили о йогических асанах и пришли к тому, что, наверное, для духовного продвижения можно найти какое-то особое положение тела, которое этому поспособствует. Ведь что внизу, то и наверху. Только для каждого отдельного человека придётся по-разному точно позиционировать все части тела. Придя домой, я дозвонился до Коли, в общих чертах обрисовал положение, и мы вдвоём притащили эту штуковину в подвал его рабочего корпуса. Коля тогда как-то сбоку уселся на неё и сказал: "Ты знаешь, а я ведь сделал даже кое-какие наработки в этом направлении… Год назад я получил энцефалограммы йогов в состоянии полной прострации, и к тому же у меня есть вся аппаратура, для того чтобы снимать импульсы по всему телу и подгонять их под заданные значения, регулируя положение тела… Хочешь, мы с тобой проведём этот эксперимент?" Я замялся, не зная, что ответить, и взял отсрочку. Дома же всю ночь промаялся сомнениями и под утро решил: будь что будет, пусть Коля поколдует надо мной несколько часов на этой кровати, а может, что-нибудь и выйдет. В худшем случае он всё равно сможет меня реабилитировать, может, конечно, не полностью и на это уйдёт много времени, но всё же будь что будет.

На следующей неделе на работе я взял отпуск за свой счёт и отправился к Николаю. Приготовления перед "погружением" были основательными. Я сдал анализы, прошёл несколько тестов, курс растяжки и специализированного массажа. Затем было собеседование с несколькими специалистами, после чего мы с Николаем пошли обедать в местную столовую, и после обеда, спустя час, планировался старт нашего мероприятия. К тому времени я даже стал немного волноваться, но когда лёг и меня зафиксировали, я почему-то расслабился. То ли устал от длительных приготовлений, то ли предчувствовал благополучный исход – даже не знаю. Поза моя представляла собой кокон из конечностей, внутри которого помещалась голова. Такое положение стало возможным после нескольких часов постепенного стягивания струбцин, аккуратно державших моё тело. Когда я был уже совершенно скрючен, Коля нацепил на меня множество датчиков и стал, глядя на прибор, крутить, ослабляя или, наоборот, напрягая мои мышцы, рукоятки струбцин, постоянно сверяясь с тем, что он получил год назад из Индии. Иногда у меня кружилась голова или пересыхало во рту, тогда я просил его пить или сообщал о недомогании. Так прошло невесть сколько времени. И в очередной раз, попросив его дать мне попить, я "поплыл", то есть это больше всего напоминало свободное течение по горизонтали. И всё… Потом каким-то чудом я очутился в этом городке, где провёл много светлых и спокойных дней».

Чааша

Вы когда-нибудь видели, как в небе среди бела дня возникает большая трещина размером с двадцатиэтажный дом? Как она пытается схлопнуться, исчезнуть, вернуть всё как было, но лишь слегка дрожит, затрагивая обвислые облака и верхушки деревьев? Бывает это крайне редко и длится всего несколько секунд, за которые не успеваешь рассмотреть, что скрывается внутри трещины. Затем наступает несколько мгновений абсолютной тишины, от которой слух выворачивается наизнанку, но многим кажется, будто у них заложило уши. Небо вновь обретает привычный вид, и всё остаётся так до следующего прорыва, который никогда не завершится полностью.

Как-то я гулял по стихийному рынку на окраине города. Здесь на газетных страницах и старых выцветших простынях опрятные бабульки и подвыпившие дедки продавали разномастные вещи, найденные в сараях, кладовках и ещё неведомо где. Там я и заприметил чашу с затейливыми письменами или узорами, покрывающими её внешнюю и внутреннюю стенки. Намеренно, чтобы цена не выросла в несколько раз, я небрежно оглядел товар и как бы нехотя спросил цену. Древний дедуля, словно вылепленный из глины, проскрипел в ответ что-то нечленораздельное, поэтому пришлось наклониться и повторить вопрос.

– Ты бы лучше о другом спросил, парнишек. Стоит-то она немного, как раз столько у тебя в кармане и наберётся…

– А что спросить-то?

– Что-что? Уже поздно, опоздал ты с вопросом. Всё поменялось – бери уже да не мозоль мне глаза.

Я вытащил из кармана пригоршню монет да несколько мятых купюр и высыпал ему в протянутые ладони. Он как-то брезгливо посмотрел на них, затем сунул в карман и отвернулся.

– Колотушку придётся сделать самому… Сможешь?

Я ещё раз глянул на него.

– Наверно, смогу.

– Подбери какое-нибудь тёплое дерево, например берёзу… У тебя ножка от табурета валяется под диваном.

– А всё-таки что спросить надо было?

– Иди уже…

Вернувшись, я и впрямь нашёл под диваном сломанную ножку то ли от стула, то ли от табурета. Но действительно ли она была из берёзы, я не знал. Вняв совету старца, я взялся вытачивать из неё колотушку большим кухонным ножом. Древесина и впрямь была тёплой и пахла почему-то рекой, свежей рыбой и тиной. Колотушка вышла немного корявой, но удобно лежала в руке и извлекала из чаши чарующий звук «У».

Каждый день после работы я садился за чашу и как заворожённый часами водил пестиком по её краю. Через несколько недель у меня стал получаться идеальный звук, который заставлял вибрировать всё тело и даже некоторые предметы. Время от времени я ходил со звучащей чашей по квартире и, проходя мимо большого зеркала в коридоре, стал замечать, что воздух между мной и зеркалом становился плотнее и казался осязаемым. Несколько дней я наблюдал это явление, а потом как-то взглянул на своё отражение… и испугался. Я выронил чашу и чуть не бросил колотушку в зеркало. Немного успокоившись, я стал рассматривать себя внимательнее: в зеркале отражался великан. Рост его, конечно, был соизмерим с моим, но я понимал, что предо мной великан. Всё его тело было покрыто густой шерстью, глаза блестели неестественным жёлтым цветом, а рот был полуоткрыт в беззвучной усмешке. Но это, без сомнения, был я.

Вибрации чаши открывали истинный облик человека. Я начал ходить к знакомым, а иногда просто останавливался на улице и смотрел на людей сквозь резонирующую чашу. Это одновременно забавляло меня и открывало некие тайны, о которых я, к сожалению, рассказать не мог, так как они не поддавались объяснению, находясь на уровне символов или звуков.

Так я стал зарабатывать неплохие деньги, подав в газету объявление о том, что описываю истинную сущность человека и даю указания о необходимых изменениях. Клиенты валили толпами, будто я давал им манну небесную. Они приводили своих домочадцев, рекомендовали знакомым, так что вскоре пришлось уволиться и заняться только этим. После моих описаний люди странным образом успокаивались. Когда я говорил, что́ им лучше исправить, они впадали в блаженную меланхолию, в которой оставались до тех пор, пока изменения не начинали действовать. Вскоре мне уже не нужна была чаша для того, чтобы вызывать эти колебания воздуха. Достаточно было вспомнить её звук – и воздух становился плотным, стирая все ложные образы.

Обо мне сняли несколько передач, где я демонстрировал свою восхитительную чашу и честно рассказывал, как всё началось и что послужило причиной моего дара. После этого с теми, кто был как-то связан со мной, начали происходить несчастные случаи. Мою квартиру несколько раз пытались ограбить, но ничего так и не украли, несмотря на то что дверь не отличалась особой прочностью, а решёток на окнах не было. Случались нападения на меня и на тех, кого принимали за меня. В общем, пришлось уехать. Денег на тот момент у меня было много, и потому, срочно продав квартиру, я отправился в глухой сибирский городок, куда когда-то при царе ссылали на каторгу. Поселившись в гостинице, я неспешно занялся поиском местной недвижимости и к концу недели нашёл совершенно недурственный маленький домик на краю города, где начиналась непролазная густая тайга. Переехав, я с удовольствием отметил, что мебель приобретать не надо. Всё, что осталось от прежних хозяев, вполне отвечало моим скромным требованиям. Дом ещё до революции построил некий мещанин Аркадий Петрович Мамлюков, известный как меценат и покровитель местного отделения тайного мистического общества Утренней Зари. Это было одноэтажное строение с обширным сухим подвалом, заполненным старой утварью, сундуками, мебелью и ещё бог весть чем. Жилой этаж разделялся на четыре части: гостиную, спальню, столовую и что-то наподобие клозета, совмещённого с душевой.

Немного прибравшись, я быстро освоился и наладил свой быт. О чаше я не забывал и каждый день практиковался, накручивая круги колотушкой. Вскоре я заметил, что наряду с привычным звоном чаши я слышу нежный голос, похожий на женский, который напевно повторяет какие-то фразы. Первые дни я не мог разобрать ни слова и тщетно пытался понять хоть что-нибудь. Но уже скоро усилия принесли плоды: я стал различать отдельные буквы, а спустя месяц они уже складывались в малопонятные слова. Затем эти четыре фразы – а их было именно четыре (я понял это по внушительным паузам между ними) – въелись мне в память так, что я мог повторить их в любое время даже без чаши. Смысла я не понимал. И что это был за язык, для меня тоже оставалось загадкой. Однако я чувствовал удивительный эффект от их воздействия на меня. У меня пропало ощущение конфликта: я больше не противился ни внутренним изменениям, ни тому, что встречало меня снаружи. Я будто стал гладким и обтекаемым. Это не пассивность или смирение, как может показаться на первый взгляд, а скорее полное принятие происходящего со всеми вытекающими последствиями.

Прошло около полугода моего пребывания в городе N и новой странной практики с поющей чашей. Внезапно я обнаружил, что можно задавать вопросы, получать ответы и просто беседовать с ней во время её звучания. Ещё одно странное наблюдение во время этих сеансов занимало меня: чаша в моей руке меняла свои размеры, и, вероятно, менялись узоры-письмена на её стенках. Знакомых у меня было мало, а обзавестись друзьями на новом месте так и не удалось, поэтому вечера я проводил в приятных беседах с чашей. Мне открывались такие истины, что зачастую они ввергали меня в ужас или глубокую печаль. Я стал немного мизантропом, но, несмотря на это, всё ещё порой испытывал глубокую жалость ко всему человечеству.

Когда у меня наконец воцарилась гармония с собой и с миром, появился он – мой давнишний знакомый из детства, Лёлечка Горбунков. Я смутно помнил его как хлипкого мальчишку с нелепой причёской «под горшок», который за всеми наблюдал исподтишка и над которым всячески издевались, доводя до слёз, а иногда и до описанных штанов. Он жил в соседнем дворе, и мы редко пересекались. Позже мы оказались в одном классе, где учились, кажется, два, а может, и три года. Затем он переехал и стал ходить в другую школу. В школьный период я и узнал, что это был за человек. Вернее, человеком он, скорее всего, не был. Как сейчас говорят, у него не было души. Каким-то чудесным образом он с удовольствием стравливал своих одноклассников и жадно наблюдал за кровавыми драками, что устраивались на пустующих детских площадках или на пустырях. Мерзкие и отвратительные простому человеку вещи доставляли ему наслаждение. Тогда у него была кличка Лёлька Горбун, и поговаривали, что он наколол себе на животе что-то наподобие своего герба. Он всё так же был противен большинству в классе, и только некоторые поддерживали с ним отношения из-за его непонятной гипнотической власти. У него были большая рахитичная голова, тонкие ноги и руки с уродливыми кистями, что всегда были напряжены.

Я встретил Лёлю, как мне тогда показалось, случайно на местном рынке. Но выяснилось, что он уже давно разыскивал меня. Он прямо потребовал отдать ему чашу, а в случае отказа угрожал убийством – конечно, с согласия пославших его сюда. Зная его садистские наклонности, я понял, что убивал бы он меня очень извращённо, и уже в голове прокручивал возможные сценарии. Но, надо заметить, это меня ничуть не взволновало. Я спокойно выслушал его, развернулся и пошёл по своим делам. Вслед мне он выкрикнул, что приехал далеко не один и прекрасно знает, где меня найти. Я сплюнул, чувствуя во рту омерзительную горечь после беседы с ним, как будто несколько дней не чистил зубы.

Этим же вечером из разговора с чашей я узнал, что Мизиринг (так она обозвала Лёлю) не сможет без моего согласия ни войти в дом, ни причинить мне вред, так как я стал Архатом воздушного пути. Всякое посягательство на мою целостность будет восприниматься реальностью как нарушение Закона Основания и повлечёт соответствующие последствия. И Мизиринг это прекрасно понимает и чувствует, но те, кто стоит за ним, готовы добиться своего любой ценой.

Лица, лица, бесконечные вереницы лиц, где каждое стремится обогнать других и стать эталоном беспечности и успеха. Лёля исчез. Он не появился ни завтра, ни послезавтра, ни через полгода. Я забыл о нём и даже вновь, как раньше, стал практиковать, но теперь ко мне приходили лишь лечиться. Никого не интересовала внутренняя гармония или обретение своего пути – все хотели сытого счастья и пустой праздности. Не знаю, как люди узнали о моих способностях, – возможно, нашёлся внимательный телезритель с отличной памятью на лица. Лечение прослушиванием чаши помогало всем, но ненадолго. Объяснения о том, что происходит в жизни и что следует предпринять, чтобы облегчить болезнь, воспринимались благосклонно, но увы, лишь немногие пытались их выполнить. Добившись облегчения, большинство опять погружалось в разврат во всех его проявлениях, и болезни возвращались в той или иной форме, заставляя людей вновь обращаться ко мне.

Денег я не просил, но русская потребность никому не быть должным обогатила меня чрезмерно. Мне даже пришлось организовать что-то вроде богадельни, где принимали всех, кому негде было жить и нечего есть. Люди ехали ко мне со всей России. За год беспрерывной работы во мне накопилось столько скверны и усталости, что захотелось уйти в тайгу и какое-то время побыть наедине с чистотой и покоем. И вот в последний день приёма, когда я почти собрался уйти в Лес на неопределённый срок, пришла Она… Не знаю, была ли она больна. В последние месяцы люди стали для меня прозрачными сосудами, в которых я без особого труда видел их явные и тайные страсти. В ней всё было лаконично и, я бы даже сказал, аккуратно. Всё выглядело приятным и простым, как порыв ветра жарким летним днём, дарующий долгожданную свежесть и покой. Тут же я понял, что никуда не уйду, по крайней мере в ближайшее время. Я останусь с ней, чтобы вдыхать её, успокаиваться и погружаться в такие глубины, из которых не хочется подниматься.

Она ни на что не жаловалась, но и объяснить, зачем и откуда пришла, тоже не могла. Из её невнятного лепета я разобрал только то, что она думает, будто с ней случилось нечто плохое, но не помнит, что и когда. Как добралась сюда, для неё тоже оставалось загадкой. Назвалась она Глашей и после долгого молчания (как мне показалось, получасового) попросилась остаться и вести хозяйство в моём доме. Я с радостью согласился и предложил ей посмотреть, где она может обустроить свой угол. Она долго ходила по дому и, вернувшись, сказала, что нашла в подвале комнатку с окошком, кроватью и небольшим столиком, где ей будет хорошо и комфортно. Я обещал ей, что, освободившись, обязательно спущусь и помогу прибраться.

Так мы прожили два года. Посетителей с каждым месяцем становилось всё меньше, и однажды настал день, когда никто не переступил порог моего дома. И на следующий день никого не было. Мы с Глашей выбрались на прогулку, и я ясно понял, что стал свободен. Медленно двигаясь вдоль улиц, она слегка касалась меня плечом и смотрела вперёд. Договорившись встретиться дома, она развернулась и зашагала в другую сторону. Я долго сидел на скамейке и ни о чём не думал. Когда начало темнеть, я отправился домой. Глаши всё ещё не было. На улице поднялся ветер, который принёс проливной дождь. Я собрался пойти с зонтом встречать её, но тут дверь отворилась и на порог вошли две промокшие девочки лет шести, а за ними и Глаша.

– Вот, извини, им некуда пойти, они, наверно, потерялись… Я была на окраине леса, когда начался дождь, и хотела пойти назад, но увидела их под деревом. Они, видимо, заблудились.

– Да, конечно, проходите, обсыхайте. Сначала чаю, прежде всего чаю!

Я завернул всех троих, промокших и озябших, в большие махровые полотенца, что нашлись в старом шкафу. Затем напоил их травяным отваром, собранным мной и Глашей в прошлом году. Так нас стало четверо. Девочки говорили мало, больше играли на старом расстроенном пианино или листали многочисленные книги, которые таскали с чердака или из подвала.

Жизнь наша была однообразной, немного скучной и благостно-спокойной. Мы часто гуляли вместе по лесу. Обойдя все тропинки и знакомые полянки, девочки стали подолгу оставаться дома, играя с чашей. Мы с Глашей начали замечать, что они иногда пропадали: сначала ненадолго, а позже и на несколько дней. Со мной девочки почти не говорили, а с Глашей иногда болтали, отгородившись локтями и узкими спинами.

Однажды Глаша подошла ко мне, приобняла сзади и долго стояла так – видимо, о чём-то задумавшись.

– Знаешь, Санечка, они, девочки, стали уходить в чашу…