Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны

Лично у меня ноги налились свинцом, приросли к земле. Может быть, впервые с начала войны я испытал такой страх. Но свой выбор мы все сделали час назад, когда, отказавшись предавать своих товарищей, встали как один под дуло пулемета. Мы посмотрели друг на друга последний раз, прощаясь. Я обнял Шалву, пожал сухую руку Мыколе. Впереди меня, в первой шеренге два маленьких казаха смотрели друг на друга глазами полными слез. Возможно, они были братьями. И тут кто—то из первого ряда запел:

«Наверх вы товарищи все по местам…»

Это была наша любимая морская песня «Варяг». С ней мы поднимались в атаку, с ней погибали под пулями врага. Я как—то сразу подхватил:

«…Пощады никто не желает…»

И, полундра, мы двинулись, пошли на минное поле.

Через мгновение прозвучал первый взрыв, затем еще и еще. Раздались крики боли, страдания тех, кого не убило сразу, а порвало, оторвав ноги, ступни. Защелкали немецкие автоматы. Фашисты, опасливо ступая сзади, добивали изувеченных бойцов. А над строем, который рвали взрывы мин, звучали слова нашей боевой песни:

«Не думали братцы мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…»

Я не смотрел по сторонам, глядя только вперед на спасительный конец минного поля. Хотя надежды выбраться из этой мясорубки было мало. Шалву снесло взрывной волной. Он упал как раз на мину, которая разорвала его тело в клочья. Мыколу порубило осколками. Казахи из первой шеренги погибли еще в самом начале. Нас, оставшихся в живых, засыпало землей, камнями, секло осколками, забрасывало тем, что осталось от наших попавших на мины товарищей, заливало чужой кровью. Мы падали от взрывной волны, затем вновь поднимались, шли и пели. И чем ближе был конец этого проклятого поля, тем тише были слова «Варяга». Последние метры казались совершенно бесконечными. Но наш слабеющий, совсем не стройный хор живых мертвецов все еще звучал. Мы, окровавленные, оглушенные, наполовину сошедшие с ума от этого ада, продолжали в исступлении орать охрипшими, севшими от жажды голосами:

«Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага…»

Осталось пару шагов к концу минного поля, к концу наших мучений, и… И тут взрыв, потом еще один и еще. Вновь звуки выстрелов, крики страдания. Господи, пожалуйста, прекрати весь этот кошмар. Я закрыл голову руками. Осколки этих последних взрывов обожгли сталью мое лицо, порвав мне щеку, ухо, выбив зубы. Из правой кисти моей хлестала кровь. Часть пальца была начисто срезана металлом. Но боли я не ощущал. Не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Было какое—то ощущение внутреннего опустошения. Будто из души у меня вытрясли все: боль, страх, ненависть и любовь, все чувства. Внутри ничего не осталось.

Меня тряс озноб. Перешагнув через флажки ограждения минного поля, я без сил упал на землю. Рядом со мной ложились на ссохшуюся степную траву те, кому удалось выжить. Счастливчики. Мы лежали и тяжело дыша смотрели в бескрайнее русское небо. Молча. Что теперь с нами будет? Какие мучения немцы придумают для нас еще? Погонят еще через одно минное поле? Мин здесь еще много! Или расстреляют? Мы заслужили легкой смерти! Я поднялся с земли, чтобы посмотреть, сколько же нас осталось.

Пятнадцать! Пятнадцать выживших из более чем двух сотен бойцов. Мои товарищи, как и я, стали подниматься с земли и собираться в группу. Некоторые подходили, шатаясь, как пьяные. Кто—то плакал, но большинство не могли, как и я, ни плакать, не улыбаться. Просто обнимались как братья. Страшные братья. Все мы были в изодранных грязных гимнастерках. Наша форма покрылась бурыми пятнами крови. Почти все, как и я раненные. А лица… Лица у нас всех были как у шахтера Стаханова, черные от пыли и пороховой гари и по этой въевшейся черноте струился пот, перемешанный с грязью и кровью.

В исступлении смотрели на ту территорию смерти, по которой мы только что прошли. Жуткий пейзаж. Все поле было перепахано еще дымящимися воронками, а между ними, куда не посмотри, разбросаны останки наших павших товарищей. Туловища, руки, ноги, головы, добитые выстрелами раненные. Черная земля минного поля, казалось, была вся залита кровью, залита нашим страданием. Вот это настоящая война.

Такую ни в одном фильме не покажут. И в самом страшном сне этого не увидишь.

А нам всем не верилось, что мы остались живы. В тот момент война для нас как бы закончилась. Может быть потому, что мы побывали в самом пекле, там откуда не возвращаются, там, где война смотрит на тебя свинцом своих злых глаз и говорит: «ты теперь мой». А если кому—то, посчастливиться вернуться, вырваться из этой зловонной пасти войны, то для него она уже заканчивается. Как заканчивается шторм для тех моряков, которые сумели выжить на гребне самой большой и опасной волны. После нее все остальные волны кажутся штилем

Чуть в стороне, в шагах тридцати от нас, стояла группа немецких автоматчиков. Они обошли минное поле стороной и теперь стояли, молча, и глядели на нас, как бы размышляя, что с нами делать.

Немного позднее я понял причину их замешательства. Всегда наглые, самоуверенные немцы вдруг поняли, что им не победить русского солдата. И они испугались. Испугались нас, горстку израненных, но непобедимых. Когда они, молча, вели нас в лагерь, я видел страх в их голубых глазах, страх того, что мы «не пожелавшие пощады» победим и отомстим им за все.

Когда нас гнали в лагерь, мы увидели, что к нейтральной полосе, на которой еще оставалось много минных полей, гонят очередную колонну пленных. Мы были уже далеко, когда послышались первые звуки взрывов, и нам на секунду показалось, что были слышны звуки нашей песни: «Наверх вы товарищи все по местам, последний парад наступает…»

Подружки

– А парень—то есть у тебя, малая? – смеясь, спросила Валентина.

Её подруга, щупленькая, на вид совсем ещё ребёнок, застеснялась, но, стараясь не подавать виду, решила признаться:

–Есть вообще—то один. Не парень, а так – просто друг. Ухаживает за мной уже полгода.

–Ну а ты что же? Не нравится он тебе? Хулиган или из некультурных? – вопросы сыпались на бедную девчонку без остановки.

– А может, выпивает или пристает с глупостями мужскими? Или вообще женат, как же я сразу не догадалась? Скажи, что не так?

Малая опустила глаза и слушала свою подругу, едва заметно вздыхая. Решилась ответить, лишь когда дождь вопросов почти кончился.

– Глупости ты говоришь, Валя, сплошные. Саша хороший, и мне даже очень нравится. Но только робкий очень. Даже застенчивый. За руку меня возьмёт и водит по городскому саду часами взад и вперёд. Так и гуляем с ним по выходным молча.

–Да, странный твой Сашка, конечно. Да ладно, ты малая ещё. Сколько тебе? 14? 15? – размышляла вслух Валентина.

– 16 исполнилось в мае. Честно, – ответила малая с нескрываемой гордостью.

– А ему сколько, интересно мне знать? – продолжала любопытничать подруга.

– И ему столько же, как и мне. Мы в одном классе в вечерней школе учимся. Только ты не думай, что Сашка, как я, маленький. Он с детства боксом занимается и выглядит даже старше своих лет. А в июне его в ополчение приняли. Он два года себе приписал – и, представляешь, поверили!

Разговор на мгновение прервался. Каждая из подружек, видимо, думала в этот момент о чем—то своем, невероятно личном. Они давно уже перестали обращать внимание на вой многочисленных сирен, взрывы, сливающиеся в один сплошной гул, выстрелы и крики. Подружки стали частью этой битвы и за несколько бесконечно долгих дней смогли привыкнуть к звукам, запахам и виду войны. Однако слова Веры, а именно так звали младшую из подруг, о вступлении Саши в ополчение не могли не напомнить о том, что они находятся в самом центре огромного сражения, в котором, возможно, решится судьба всей войны.

—Какие у тебя босоножки модные, – вновь попыталась отвлечься Валентина. – Я всю весну прошлую о таких промечтала. Да—да, именно о таких – светло—бежевых с бантиками на небольшом каблучке.

Вера встала с большого ящика из—под снарядов и покрутилась, чтобы подружка смогла лучше рассмотреть босоножки. Изящная, словно кукольная, обувь делала и без того стройную девочку ещё стройнее, словно отрывая её от земли. Но одетые на Веру выцветшая гимнастёрка и плотные защитного цвета солдатские брюки никак не подходили ни к ее симпатичному личику, ни к её ажурной летней обуви.

–Мне папа эти босоножки из Москвы привёз, как раз прошлой весной. Он у меня речник и в столицу часто ездил. И каждый раз мне оттуда подарок привозил: то бусы, то сумочку. Сейчас вместе с самим Цезарем Куниковым в одном отряде сражается, – как бы небрежно, но явно хвастаясь, рассказала Вера и, продолжая любоваться своими босоножками, добавила: – Ну почему нам командир всё—таки сапоги или ботинки какие—нибудь не выдал? Мне так жалко по крышам в моих туфельках лазить!

Валентина только вздохнула в ответ:

– А у меня, малая, таких босоножек, как у тебя, нет и не было никогда. Я же детдомовская. Ни папы, ни мамы, ни подарков. Но я не жалуюсь, нам всем Сталин – как отец. А сейчас вообще хорошо живу. На заводе работаю, и комната в общежитии. По выходным – на танцы, но по очереди с подругами ходим. Сегодня я иду: у кого туфли одолжу модные, у кого – сумочку. А завтра уже я девочкам свое платье одалживаю.

Оборвав предложение на полуслове, Валентина замолчала, вслушиваясь в звуки очередей крупнокалиберного пулемёта, доносившиеся из соседнего здания. А потом, когда выстрелы стихли, продолжила, как ни в чем ни бывало:

– А зато у меня парень есть. Мы с ним как раз на танцах и познакомились. Мишка в соседнем цехе работает. Взрослый такой, серьезный и книги разные читает. А на гитаре как играет, заслушаешься! Я в него моментально влюбилась, но только виду не подаю. Жду, пока он мне сам в любви признается и предложение сделает, – Валя мечтательно заулыбалась и с гордостью взглянула на подругу.

Вера же в нетерпении заерзала на снарядном ящике:

– А вы с парнем своим хоть раз целовались, или после свадьбы уже?

–Ну ты малая даешь! – рассмеялась подружка, впрочем, немного смутившись. – Мы же люди взрослые – целовались, конечно. Четыре раза. Два раза после танцев. Один раз на моем дне рождения, когда мне 18 исполнилось. И ещё, когда на войну его провожала. Месяц назад, – у Валентины в уголках глаз вдруг заблестели слёзы. – А, может, нужно было признаться, что я его люблю? Как думаешь, Вера?

Обе задумались, и Вера, разглядывая значок ОСОАВИАХИМа на своей гимнастёрке, ответила:

–Да нужно было, так думаю! И тебе Мише открыться, и мне моему Сашеньке. Я его ужас как люблю, да только признаться даже себе не решалась, – у Веры на глазах тоже задрожали слёзы. – Но кто же знал, что война снова вернётся в город? В ноябре 1941—го считали, что разгромили немцев и у Ростова, и под Москвой. Что через месяц или два войне конец, – голос девушки дрожал, и было видно, что она вот—вот разрыдается.

–Ну прекрати, перестань! Не время сейчас слёзы лить, соберись, – Валя обняла подругу за плечи, и Вера положила голову ей на плечо.

Девушки были даже похожи друг на друга. Обе темненькие, кареглазые, только Валентина чуть повыше и покрупнее Веры, обе в старых солдатских гимнастёрках и брюках не по размеру с вытянутыми коленями. Касок, как и армейской обуви, им не досталось, и на головах девчонок были завязаны простые косынки, из—под которых непослушно выбивались по—детски заплетенные косички. Месяц назад они ещё не знали друг друга и познакомились, уже вступив добровольцами в отряд помощи ПВО.

С тех пор и дежурили вместе на крышах городских зданий, высматривая приближающиеся немецкие самолёты. При виде крылатых убийц необходимо было крутить сирену, оповещая население об опасности. Но два дня назад на улицах Ростова появились вражеские танки, и перед бойцами отряда ПВО поставили другие, особые задачи…

Так Валя и Вера оказались на полуобгорелой крыше Дома Красной Армии и Флота на Буденновском проспекте. Здесь располагался один из наблюдательных постов ПВО. Как только в городе начались бои, отрядам ПВО раздали сумки с бутылками горючей смеси. Подружки также получили тяжеленные сумки с бутылками. Они должны были жечь ими вражеские танки и немецких солдат.

Вера аккуратно достала из брезентовой сумки одну из бутылок. Зелёного цвета, с этикеткой из—под «Советского шампанского». На обратной стороне была наклеена инструкция, как пользоваться, где поджечь и куда кинуть.

—Валь, а ты шампанское пила хоть раз? – вдруг спросила девушка.

–Нет, Вера, никогда не пробовала. Оно же дорогое. Да к тому же вся выпивка вредна для будущих мамочек, – Валентина хихикнула. – Ну то есть для нас с тобой. А ты что, пила?

Вера засмущалась:

–Да нет, не пила. Но на праздники взрослые покупали несколько раз и пили. Говорили, что вкусно очень, если охладить. Потом они пели, танцевали после этого шампанского. Наверное, и вправду вкусное. Лично я бы попробовала разок, когда стану взрослой.

Валя тоже достала из своей сумки бутылку, затем ещё одну – обе были из—под минеральной воды «Боржоми».

– А я лично не пойму, как за простую воду можно деньги платить? Она что, какая—то особенная? Если хочешь пить – пей из любого крана, из любой колонки на улице, из любого фонтанчика в парке – вкусная вода у нас в Ростове, особенно на нашей Богатяновке, – Валентина посмотрела в сторону Богатяновского родника, туда, где в дыму от пожаров давно скрылось её общежитие завода «Красный Дон».

С их наблюдательного пункта открывалась панорама всего города. Центр пылал и дымил до самого солнца. Всюду выли сирены ПВО, рвались снаряды, а треск выстрелов давно слился в один сплошной сухой звук. Такой, как будто кто—то разжег на месте города гигантский костер, и теперь дрова этого костра горят, взрываясь и потрескивая. И среди пламени и дыма сражались, убивая друг друга, солдаты, метались мирные жители, взлетали ввысь голуби с обгорелыми крыльями, стремясь улететь подальше, прочь от пылающих домов. Вера и Валя незаметно для себя стали частью этого костра, маленькими щепочками в самом его центре.

Девушки видели, как по Буденновскому, вниз к реке, к Дону, к переправам спешили машины с красными крестами и телеги с ранеными. Транспорт эвакуированного городского госпиталя скопился у моста через Дон в ожидании своей очереди на переправу.

Неожиданно Валя заметила, как две немецкие самоходки показались на Буденновском. Они миновали разрушенную баррикаду, разбитый взрывами дот на Горького и крались по направлению к улице Энгельса.

– Оттуда танки накроют огнём всю переправу! – воскликнула Вера.

Валентина так же, не отрываясь, вглядывалась в фашистские машины. А впереди самоходок пробирались, обходя завалы, вражеские солдаты.

– Там же наши раненые! – закричала Вера, – Немцы их всех передавят и перестреляют! Надо как—то предупредить тех, кто у переправы!

Подруги посмотрели на одиноко стоящий аппарат, подающий сигнал тревоги. Нет, на сирену внимания не обратят, даже если услышат. Сейчас всюду они гудят. Девушки с ужасом глядели на то, как движутся вперёд вражеские самоходки. Десять, двадцать, сто метров… Скоро они поднимутся на холм, на перекрёсток, и прямой наводкой расстреляют обоз с госпиталем.

Бронированные машины наконец добрались до наблюдательного пункта девушек. Сверху Вере и Вале хорошо были видны красные тряпки с нарисованной на них свастикой в белом круге.

Обер—лейтенант Бюзинг вместе со своей 13—й ротой шёл впереди самоходок 13—й танковой дивизии по горящему и разрушенному центру Ростова. Откуда—то сверху полуразрушенного здания он услышал слова известной русской песни «Расцветали яблони и груши». Пели два звонких девичьих голоса на крыше. Офицер улыбнулся и поправил пропитавшийся потом шейный платок. Песня про Катюшу ему тоже очень нравилась. Бюзинг поднял голову и в этот момент увидел, как с крыши падают вниз две девушки. Ему были хорошо видны их тёмные косички…

Они упали прямо на танки. Бронированные машины тут же вспыхнули. Похоже, что у русских смертниц были бутылки с зажигательной смесью. Солдаты роты Бюзинга кинулись помогать танкистам, которые пытались выбраться из пылающих самоходок. Обугленные трупы девушек лежали рядом с гусеницами. Бюзинг разглядел на переломанных ногах одной из них детские босоножки. Почти такие же носила его дочь. Офицер достал короткую сигарету из наградного портсигара и закурил. Руки его дрожали. Он не мог понять, что в этом городе и в этой стране такого, за что можно вот так страшно умереть. Звуки выстрелов и пули, попавшие в стену совсем рядом с его головой, привели обер—лейтенанта в чувство. Стреляли из дома напротив. Битва за Ростов продолжалась.

.....и умерли в один день.

Вася своими руками похоронил её. Без слез. Без лишних слов. Молча. Не дав положить Зою в общую могилу с другими погибшими, он нашел для нее место чуть в стороне, у старой одинокой ивы. «Здесь тебе будет хорошо, любовь моя» – и принялся долбить ломом мерзлую глинистую землю. «Летом здесь будет прохладная тень, а каждую весну раскидистая ива станет оплакивать мою Зоюшку струйками своих ветвей»– думал он. откалывая частыми торопливыми ударами кусочки рыжего грунта. Мысли в его голове путались и находили одна на одну: правильно, что не дал положить ее в братскую могилу. Там все мужчины, ставшие в смертельном бою братьями, а она им сестра и поэтому пусть лежит отдельно. Хоть и не настоящая, а медицинская, но все ж сестра и скольких бойцов спасла, вытащив на себя из—под огня. Их сохранила, а себя сберечь не смогла.

Вдоволь намахавшись ломом и потратив полчаса, Вася понял, что в такой застывшей, как бетон, земле яму ему одному придется долбить весь день. А столько времени у него, командира 1 батальона 175 стрелкового полка НКВД, старшего лейтенанта Василия Камардина просто не было. Немцы в любой час могли перейти в контратаку на позиции полка. Он вызвал саперов из своего батальона, чтобы ускорить похороны. Бойцы пришли и быстро взрывами небольших толовых шашек пробили мерзлоту ледяной земли. Затем дружно вырыли глубокую могилу для Зои. Вася стоял и молча наблюдал, как равняют саперы края ямы. Было видно, что такой труд привычен для них. Большинство из батальона шахтеры. Взрывать породу, заложив нужный заряд, рубить ломом неподатливый грунт было для них делом обычным, знакомым с детства. Горняки из Горловки, с малых лет помогали они своим отцам в забое. Такие в бою не подведут, не дрогнут,– в тысячный, наверное, раз думал комбат, глядя на своих саперов. «Ну что, батя, всё готово!»– негромко и совсем не по—солдатски сказал высокий пожилой сержант, отряхивая свой ватник от налипших земли и снега и добавил «можно класть» совсем уже шепотом.

Вася посмотрел на него:вылитый поп. Одеть на него рясу с крестом, отрастить ему бороду, отпустить волосы и будет настоящий батюшка. Вася уже видел таких.в своем детстве. Эту картину он запомнил на всю жизнь. Тогда. в гражданскую, у деревни, где он пас коров, был большой бой. длившийся целый день. А когда он закончился, бабы вышли, чтобы помочь раненым. Но таких не оказалось. Победители собрали своих, а чужих добили. Мертвые же лежали кучами – и белые, и красные. Никто не знал, что с ними делать. И тогда появился поп из деревенской церкви и сказал бабам хоронить погибших всех вместе. на погосте. Так и сказал: «Можно класть их всех в одну могилу. Для Господа нашего они все русские люди. Бог цветов не различает.

Вася хоронил погибших тогда целый день. Таская с братьями окоченевшие, окровавленные тела на телеге. Василий ещё раз посмотрел на сержанта и, понимая, что делает это последний раз, поднялся с земли, взял на руки свою Зоюшку. Её замёрзшее тело казалась ему двухметровому таким маленьким, хрупким. почти детским. Вася в последний раз прижал свое небритое, обветренное скулистое лицо к её бледной щеке. На глазах лейтенанта заблестели слёзы. Он вспомнил сказку из детства про спящую красавицу и представил на мгновение, что его поцелуй может оживить её. Но в сказки он, старший лейтенант Внутренних войск НКВД давно не верил. Зоя, его жена, его любовь, смысл его жизни была мертва. Ее осколком в висок убило сегодня утром в 22 день ноября 41 года.

Минометная рота, где Зоя была санинструктором, поддерживала огнем своих восьмидесяток атаку полка, действуя на самом переднем крае. Немецкий снаряд накрыл прямым попаданием один из мимолетных расчетов. Зоя под свинцовым дождем из пуль и осколков бросилась к месту взрыва. В это мгновение вражеская мина достала огненно рыжую голову Зои кусочком смертельной стали. Ее товарищи кинулись к сестричке, вытащив из—под огня, но спасти Зою было, увы, невозможно. Санинструктор –доброволец 175 полка НКВД Зоя Камардина погибла на месте мгновенно.

Василий бережно положил жену, на плащ—палатку, бережно расстеленную в глубине ямы. Так нежно он мечтал укладывать в кроватку своих детей, о которых они часто мечтали вместе с Зоей. Василий вдруг осознал, что положил сюда, в могильную сырость не только своего любящего человека, но и свое сердце, свои мечты, свое желание жить. Жизнь его сейчас тоже как бы закончилась, переставая иметь смысл. Он еще раз посмотрел на Зою. Ему показалось, что на ее губах, немного тонких, застыла едва заметная улыбка. Прядь рыжих волос непослушно выбилась из—под офицерской шапки –ушанки, так что Василию захотелось поправить её. Прядь волос с налипшей на них черной кровью.

Саперы положили сверху Зои еще одну плащ—палатку и начали засыпать. Вася постоял немного в стороне и, взяв лопату у одного из бойцов, принялся кидать землю в могилу. Ему так было легче. Вскоре под ивой вырос небольшой холмик мерзлой земли, на который положили белую каску с красным крестом, пробитую пулей. Комбат дождался, когда прибежал командир минометной роты и воткнул в кучу земли табличку с надписью «Зоя Анатольевна Камардина», санинструктор 175 полка НКВД 1917—1341г.. Погибла смертью героя в бою за Родину».

У комроты была перебинтована голова. Он показал Василию на свое ранение и тихо сказал «если б не Зоя, я бы сейчас в этой яме лежал». Постояв еще несколько минут у невысокого холмика, посмотрев, как редкие снежинки задумчиво падают на еще одну могилу Василий отправился в батальон.

В штабном блиндаже его уже ждали командиры взводов и рот. Старший лейтенант молча выслушал доклады своих офицеров. Больше всего он хотел знать о том, какую цену заплатил батальон за захват плацдарма у станицы Больше Крепинская. До начала атаки в ротах было по 100 человек, а командиров сейчас 30, от силы 40 бойцов, способных держать оружие. Легко раненые отказались покидать окопы. Все, кто остались в строю, готовы были драться до конца. Так говорил каждый боец из его батальона.

Конечно, в тот вечер все командиры уже знали, что в этой атаке их комбат потерял свою жену. Прекрасно знали они и то, насколько любил ее Камардин. Большинство офицеров и сами были знакомы с Зоей Антоновной, уважали за то, что она пошла на войну вслед за мужем, ценили ее доброе отношение к солдатам, ее способность быть всем другом и никогда не унывать. Молча, не сговариваясь, разлили спирт после совещания. Комиссар батальона сказал несколько простых и понятных слов. После этого выпили не чокаясь из железных кружек и замолчали каждый о своем. У многих в их городах, станицах, домах уже хозяйничали немцы. Там остались семьи. И все знали, что семьи коммунистов, чекистов. офицеров Красной армии враги не щадили. А они все были коммунистами, чекистами и офицерами.

Кто—то закурил, нервно глотая злой дым махорки, кто—то жевал черный хлеб с тушенкой, кто—то наливал из стеклянной фляжки еще по одной. Выпили еще. И по третьей. После этого комбат пожал каждому из своих командиров руку и поблагодарил. Благодарностью мужа, потерявшего жену, благодарностью боевого товарища, готового вместе со всеми взглянуть в глаза смерти. Все знали, что немцы могли перейти в контратаку в любой час. Там, в стороне, где окопались отступившие гитлеровцы, все небо было светлым от осветленных ракет, ревели заведенные двигатели танков и машин, шла стрельба трассерами беспорядочная, суетливая. Первому батальону, стоящему на самой передовой, предстояла бессонная ночь. Чекисты понимали, что враг копит силы и готовится сбить их с занятого плацдарма.

Василий остался один в полутьме сырого, холодного блиндажа. Маленькая трофейная буржуйка давала мало тепла. Комбат поёжился и накинул белый командирский тулуп на широкие плечи. Прошелся по блиндажу из стороны в сторону и ощутил страшную пугающую пустоту вокруг. Он вспоминал, как Зоя каждый вечер прибегала к нему проведать, узнать о его здоровье и настроении, поболтать, рассказав свои смешные, пустяковые женские новости о том, как прошел ее день. Сегодня она не придёт … И завтра тоже. Не дотронется он больше до ее тонких, длинных пальцев, не погладит солнечные кудряшки волос.