Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны

Первое задание сотни Игната не было боевым. Им было поручено охранять немецкий аэродром под Мариуполем и заодно конвоировать пленных красноармейцев. Пленные строили блиндажи, укрепляли взлётные полосы, копали ямы для топливных цистерн.

Человек 300—400 каждый день с утра до вечера трудились на этих работах. Они были мало похожи на людей. Те, кто попал в плен в феврале—марте 1942—го ещё держались, а те, кто осенью 41—го, были живыми мертвецами.

Игнат смотрел на этих людей и задавал себе один вопрос: почему никто из них, вот как он сам, не решил изменить свою безрадостную судьбу – не перешёл к немцам? Он знал, что в лагере работали вербовщики, которые предлагали военнопленным службу в верхмате. Несколько раз Игнат пытался задать этот вопрос, но никто не желал даже вступать в разговор.

Лишь однажды морячок в рваном бушлате и лохмотьях грязной тельняшки бросил: «Лучше умереть от голода, как человек, с поднятой головой, чем облизывать сапоги у гансов и в итоге подохнуть от стыда, как тварь». И, сплюнув, добавил: «Но тебя, атаман, ждёт другой конец, пострашнее».

Игнат еле сдержался, чтобы не рубануть шашкой, но смелость моряка не мог не оценить. Только вот что он имел в виду своим предсказанием?

Но не унижаться же до расспросов! А то ещё на такой ответ нарвёшься, что точно придётся прикончить…

Но не пришлось Игнату пустить в ход шашку – наглеца он больше не встретил в лагере. Кто—то сказал ему, что моряки подбивали пленных к побегу, но нашёлся доносчик. Матросов всех расстреляли в лагере перед строем.

Убивать пленных не было сложно, и солдаты из сотни Игната даже считали, что помогали несчастным избавиться от страданий.

Другое дело, мирные жители, «мирняк», как называли их казаки. С ними пришлось повозиться, когда сотня патрулировала берег Азовского моря. Немцы, боясь внезапной высадки морского десанта или появления групп разведки Красной Армии, охраняли песчаное побережье силами конных казачих сотен.

На берегу Азовского моря издавна жили в своих маленьких хуторах и посёлках рыбаки. К казакам из сотни Игната жители рыбачьих глиняных домиков с соломенными крышами и сетями, развешанными в пахнущих рыбой дворах, относились дружелюбно, с доверием и без тени страха. Угощали наваристой горячей ухой, вяленой рыбой и даже свежей икрой. Игнату нравились эти простые и трудолюбивые люди. Но у немцев рыбаки симпатий не вызывали.

То ли германские офицеры подозревали их в связи с Красной Армией, то ли чёрные, курчавые, как черти, похожие на греков или цыган азовские рыбаки, как считали немцы, были людьми самого низкого сорта. В начале лета сотня Игната получила от немцев приказ сжечь один из рыбацких хуторов.

Когда Игнат спросил немецкого офицера, а как поступить с его хозяевами, тот удивился вопросу: как?

Избавиться от них – Рейху они без надобности.

Вслед за первым сожжённым хутором последовал второй, а затем третий… В помощь казакам немцы прислали специальную роту украинцев на трёх грузовиках. Игнат сразу понял: хохлы были специалистами по уничтожению «мирняка». Действовали чётко. Сотня оцепляла хутор, а хохлы выталкивали жителей из домов и гнали их на берег моря. Там на берегу уже стоял пулемёт, который решал вопрос за несколько минут. Трупы сбрасывали прямо в море, имущество растаскивали, а дома сжигали. Всё было просто.

Сказать, что Игнат спокойно воспринимал происходящее, пожалуй, было бы неправдой. Особенно после того, как его казаки поймали бабу с тремя детьми – она пыталась убежать из посёлка. Один из детей был своим совсем грудничком. Женщина истошно кричала, просила убить вначале её, чтобы не видеть смерть своих детей. Хохлы же, явно издеваясь, поступили наоборот. Вначале ударили головой о стену хаты грудничка, затем постреляли и старших. Мать не просто убили, а облили керосином и подожгли. «Ось теперь хай бежит, куда хочет», – гоготали они.

В тот жаркий июнь сотня вместе с украинцами спалила три хутора.

А по берегу таких посёлков было ещё много… И жечь их предстояло до самой глубокой осени, до заморозков.

Но началось немецкое наступление на Ростов, на Сталинград. Игнат повеселел. Ему не любо было то, чем они занимались. Расстреливать и жечь рыбаков всё больше от души воротило. Наступление давало ему и остальным казакам с Дона шанс поскорее вернуться домой, к семьям.

Игнату до слёз хотелось, что есть силы обнять и прижать к себе Дуняшу и дочерей. И не отпускать их больше от себя никогда.

Немцы говорили, что после взятия Ростова и Сталинграда война быстро закончится. Игнату обещали большой отпуск и хорошую денежную выплату. Кроме того, из уничтоженных хуторов казаки принесли ему несколько золотых колец, серёжек с камушками, пару золотых крестов и серебряные женские часики, которые он планировал подарить своей Евдокии при встрече. То, что всё это принадлежало мёртвым, Игната не беспокоило. Он не был суеверным, а после истории с сожжённой заживо бабой, стал хорошенько выпивать, и ему стало вообще плевать на многие вещи. Благо шнапса и водки для них немцы не жалели.

Наступала сотня Игната вместе с румынским полком. А поскольку немцы не доверяли своим румынским союзникам участвовать в ка—ких—либо важных боевых действиях, то и казаки постоянно находились в тылу у наступающих. Им приходилось видеть уже последствия боёв.

Сгоревшие дома, обугленные трупы людей, не успевших выбраться из своего жилища, брошенных животных. Целые табуны лошадей, овец, коров собирали казаки по полям. Стада передавали немецким тыловым командирам. Говорили, что животных на станциях грузят в вагоны и отправляют в Германию. Игнат с казаками гутарили меж собой о том, что же будет здесь, на Дону, когда война закончится. Урожай сожжён, скотину угоняют, как жить людям? На эти страшные вопросы у Игната и его земляков ответа не было.

Наступление развивалось настолько стремительно, что не прошло и недели, как Игнатова сотня вошла в Новочеркасск. Приосанившись, в конном строю заходили они в город через старую, Платовскую ещё, триумфальную арку. Цветами их, однако, никто не встречал.

Пока казаки располагались в разбитом здании школы, Игнат верхом полетел быстрее к себе домой.

Ему не терпелось наконец увидеться с семьёй. Но дверь их маленького домика оказалась наглухо заперта. С трудом отыскав хозяйку дома в подвале неподалёку, Игнат узнал, что Евдокию с детьми недавно эвакуировали вместе с другими семьями командиров Красной Армии и политработников. Хозяйка с удивлением глядела на немецкую форму Игната, на чёрную его папаху с черепом и качала головой. На вопрос о своих баба Клава, старая казачка, отмалчивалась и крестилась. Лишь один раз она обмолвилась, что Дуня очень гордилась тем, что Игнат бьёт врага на фронте. «Дочкам жинка твоя рассказывала, что их папа настоящий герой, а ты вот значит, как устроился», – хозяйка всё не могла поверить своим глазам. Баба Клава говорила, что даже денег не брала с них за жильё, лишь бы Игнат с фронта живым вернулся. «Знала бы, что ты к германцам поддашься, совсем другой разговор был», – сказала баба Клава и ещё раз перекрестилась.

«Много ты понимаешь, старая!», – вместо прощания зло сказал Игнат и резко вскочил на коня – ему надоела эта старая дура. К сотне он вернулся в тяжёлых мыслях о судьбе своих.

Следующим утром на площади у старого войскового собора, где так любил Игнат раньше гулять со своей Евдокией, немцы назначили смотр и парад казачьих войск. Принимать парад приехал сам атаман Краснов.

Низенький, невзрачный, ссохшийся, как старое дерево, стоял он в окружении статных и подтянутых немецких офицеров. Старик пристально вглядывался в казачьи сотни, выстроенные напротив собора. Что хотел увидеть в казаках, одетых в германские мундиры, старый атаман, никто не знал. Возможно, пытался разглядеть в них свою молодость, пожжённую племенем Гражданской войны, а скорее всего, силился увидеть будущее, желая понять, каким оно будет для его любимого Дона. Игнат же, стоя на залитой солнцем старой брусчатке, вспоминал, как тут среди старых тенистых деревьев, в маленьком скверике у собора впервые поцеловал свою Дуню. Теперь же здесь, среди этих деревьев, в их любимом сквере были понатыканы свежесделанные деревянные кресты с именами немецких солдат, написанными на чужом языке чёрной краской. Кладбище возникло стихийно во время уличных боёв за Новочеркасск. Кресты могил с надетыми поверх немецкими касками отбрасывали тень на брусчатку. Игнату казалось, что эти тени зловеще тянутся к самым воротам храма.

У самих же его ворот стоял Краснов и пытался докричаться своим каркающим стариковским голосом до казачьих сотен. Понимал ли он что в сотнях и полках этих настоящих донских казаков было всего ничего? Так, в сотне и у Игната их было десятка два, а в других и того меньше. Понимал ли, что казачьи полки, равные по численности батальону и названные донскими именами атаманов Платова, Бакланова, не имеют отношения ни к Дону, ни к великим донским атаманам? Наверняка Краснов, как и Игнат, знал это…

Казаки, стоящие в шеренгах, не могли слышать всю речь атамана. Ветер доносил к ним лишь отдельные слова: «Адольф Гитлер – освободитель, великий Третий рейх, Германия—победительница». Казакам же из Игнатовой сотни было вообще не до речей, не до парада. От выпитого накануне мутного первака у них шумело в головах, да и глаза слезились от яркого солнца. Они мечтали лишь об одном: скорее бы весь этот цирк у собора побыстрее закончился и они, как обещал Игнат, отправятся на реку купать коней и там хлебнут ледяного узвара.

Игната же одолевали думы, как ему отыскать исчезнувшую семью. Если они уехали недавно, прикидывал он, то, возможно, не успели уйти дальше Ростова, а значит, скоро вернутся обратно. Немцы говорили, что Ростов—на—Дону ими полностью захвачен. Вечером Игнат решил ещё раз допросить хозяйку: может быть, отыщется хоть какая—то записка, весточка от Евдокии.

Только к вечеру ему удалось вырваться к своему старому дому. Но ещё на подходе к нему Игнат почуял недоброе. Степной ветер гнал по улице обрывки бумаги, какие—то тряпки, под ногами хрустели битые стёкла и возле нескольких домов лежали в лужах крови застреленные дворовые собаки. Дверь в их маленький уютный домик была выбита. Занавески с окон оказались сорваны, а цветы вместе с горшками сброшены на пол. В двух комнатах царил полный разгром, перины и подушки исчезли, как пропала из шкафа и вся одежда. Сам шкаф был разломан в щепки, а посуда на небольшой кухне перебита…

О том, что случилось, Игнат узнал из сбивчивых рассказов испуганных соседей напротив. Оказалось, это дело рук полицаев, принявшихся грабить дома «коммуняк», а членов их семей – хозяев домов гнать к Кизитеринскому оврагу. «Хозяйку вашу тоже увели. Муж её вроде бы воевал – у Будённого, вот и взяли».

Игнат ещё не до конца понимая, что происходит, спросил: «А в овраге для них какой—то лагерь устроили?», – надеясь, что может найти хозяйку дома там и хоть как—то ей помочь. Соседи переглянулись: «В овраге—то ямы заранее выкопали…».

Через день их сотня покидала горящий Новочеркасск, когда—то давно бывший столицей донских казаков. Вместе с румынским полком они двигались вперёд, в Сальские степи, вслед за отходящими к Кавказу частями Красной Армии.

Сотня шла пыльными степными дорогами, уводящим казаков всё дальше от Дона в слепую неизвестность. Часто над их головами проносились немецкие штурмовики и бомбардировщики. Серые машины стаями налетали на посёлки и станицы, бомбили всё без разбора, оставляя после себя только развалины, разорванные взрывами трупы «мирняка». И не было места, где бы можно было спрятаться, укрыться от крылатых хищников. Степь пылала, и Игнату казалось, что это сама земля горит под копытами их коней.

По выжженным солнцем и огнём степным дорогам двигались в никуда караваны беженцев. Они тащили на самодельных тележках старые чемоданы, узлы. Рядом с тележками, плача от голода и жажды, глядя по сторонам испуганными глазами, шли дети. Игнат вглядывался в беженцев, пытаясь узнать в их толпе знакомые лица. Румынские солдаты же смотрели на толпы бегущих в страхе людей совсем другими глазами.

Стоило их офицерам отвернуться, они набрасывались на беженцев, как волки, отнимали вещи, грабили, насиловали. Игнат однажды вступился за женщину, очень похожую на его Евдокию. Её пытались изнасиловать четверо румынских солдат. Игнату со своими казаками пришлось плетьми отгонять их от жертвы. Бедная женщина, рыдающая, в разорванной одежде так и осталась лежать на дороге. Рядом с мамой в ужасе сидели двое её маленьких детей. Мальчик и девочка. От шока они даже не плакали.

На шее мальчика блестел серебряный крестик, который не успели сорвать румыны. Такие же были у его дочурок…

Произошло это на перекрёстке дорог у станицы, которая издревне носила гордое название Великокняжеская. Советская же власть переназвала её в Пролетарскую. Здесь же румыны, получив от немцев какой—то приказ, свернули на Дубовскую. Вместе с ними пошла и Игнатова сотня. Румынские офицеры рассказали ему, что необходимо как можно быстрее захватить железнодорожную станцию и переезд. Сотня даже немного обошла румынский полк и влетела в Дубовку первой.

На подходе к станции Игнат заметил отходящий на всех парах поезд, на вагонах которого были намалёваны большие красные кресты. Им на лошадях было его не догнать. Но вот немецкие самолёты… Они погнались за эшелоном, как коршуны за добычей. За станцией, у переезда, послышались взрывы, шум стрельбы, а затем и оглушительный лязг перевернувшихся вагонов.

Румынские офицеры на своих резвых лошадях понеслись на звук крушения, жестами указывая казакам Игната следовать за ними.

Сотня понеслась, переходя в галоп. Обогнав румын, они взлетели на возвышенность, покрытую редким кустарником, с которой открывался вид на покрытую степным разнотравьем и залитую солнцем долину.

Посреди неё дымился на искореженных рельсах перевёрнутый эшелон, только что сбежавший со станции. Некоторые вагоны были разбиты в щепки, как деревянные ящики. Несколько лежали на боку и горели. А по степи чёрными точками во все стороны разбегались люди – пассажиры поезда. Румынский полковник, прискакав чуть позже казаков на взмыленном коне, коротко выругался и слез с седла. Затем, уже не спеша, он снял из—за спины винтовку с оптикой и, прицелившись в одну из движущихся точек, выстрелил. Его примеру последовали другие офицеры и солдаты. И вскоре все, кто находился на холме, принялись палить по разбегающимся людям, соревнуясь в меткости.

К стреляющим присоединился Игнат и казаки. Игнат всегда был метким стрелком. Вот и сейчас он выстрел за выстрелом стрелял из своей СВТ—4о по муравьям, бегающим по долине. Муравьи, остановленные пулями, падали, как подкошенные. Игнат, находясь в охотничьем стрелковым кураже, даже не думал о том, кем были эти метавшиеся в ужасе по степи люди. Вскоре подъехала румынская машина с установленным на ней пулемётом, затем ещё одна. Выпустив по нескольку лент, пулемётчики замолчали. Внизу в степном разнотравье чёрные точки больше не двигались. Они замерли на тех местах, где их настигли пули охотников и пулемётов.

Первыми в долину с холма спустились с шутками и со смехом казаки.

Они хвастались друг перед другом, кто сколько положил. Сам Игнат был совершенно уверен в двадцати попаданиях. Причём двадцатая цель, необходимая для ровного счёта, долго не давалась. Несколько выстрелов по мечущейся в разные стороны маленькой точке, то встающей, то падающей, результата не давали. И только с шестого или даже седьмого выстрела двадцатого удалось положить наверняка.

Те, кто спускался в долину, переставали шутить и смеяться. Меж казаков слышался странный шёпот: «Что же мы натворили, братцы?».

Кто—то слезал с коней и садился на траву, обхватив голову руками. Кто—то торопливо и нервно крестился. Другие просто в задумчивости курили, находясь в оцепенелом молчании. Вся степь была усыпана трупами детей. Самым младшим было около 5—6 лет, тем кто постарше 13—14.

Кое—где рядом с детьми лежали женщины, тоже совсем молоденькие. Те из них, в тела которых угодили разрывные бронебойные пули, напоминали порванных чьей—то злой рукой больших кукол. Рядом с некоторыми валялись их игрушки. Плюшевый щенок, зажатый предсмертной судорогой в руках девочки в голубеньком платье. Красный мячик, сдувшийся от попадания пули, в ногах у мёртвого мальчугана в синих шортиках. То тут, то там слышались детские крики, стоны, плач. Это просили о помощи те, кто был ранен. Вот сидел на траве паренёк лет десяти с оторванной выше локтя рукой, а вот девчушка с перебитыми пулемётной очередью ногами кричала: «Мама, мама!».

Но Игнат как будто не слышал и не видел всего этого. Он стоял, застыв на месте, не в силах даже шевельнуться.

Вжав голову в плечи, глядел Игнат на лежащую на сухой траве женщину, прижимавшую к своей груди ребёнка – девочку.

Пуля, попавшая в спину маме, убила её и дочку, которую она, пытаясь спасти, несла на руках. Рядом с ними чуть подальше лежала ещё одна маленькая девочка и смотрела в облака, плывущие высоко в небе, навсегда застывшими карими глазами. В руках её была большая гуттаперчевая кукла в красном платье. Игнат хорошо помнил, как он купил эту куклу в Ростове в магазине игрушек и подарил дочкам. Как радовались они папиному подарку… А сейчас мёртвая Евдокия лежала у его ног рядом с застреленными им же самим или его товарищами дочерьми.

Румынские солдаты, спустившиеся в долину вслед за сотней, не обращая никакого внимания на мёртвых детей, кинулись грабить разбитые вагоны. Но, кроме детских вещей, учебников и постельных принадлежностей, в них не было ничего. Судя по всему, в поезде везли в эвакуацию какие—то школы или детские лагеря. Казаки собрали тех ребят, кто был ранен, и отвезли в Дубовскую, отдав под присмотр семей станичников.

Взяв в станице лопаты и возвратившись к разбитому эшелону, до позднего вечера копали они ямы для погибших. Уже затемно, когда последний ребёнок был бережно принесён и положен в сухую, давно не видевшую дождя землю, Игнат привёз из станицы совсем старенького батюшку с седой бородой и такими же седыми длинными волосами. Тот, крестясь поминутно, прочитал заупокойную, а затем, тяжело вздыхая, исповедал Игната и других казаков из тех, кто изъявили желание. После этого казаки сели на коней и, забрав с собой священника, ушли по степи в ночь.

Игнат же ещё долго стоял у могильного холмика, на котором лежала гуттаперчевая кукла в красном платье. Луна освещала холодным светом его одинокую фигуру. И только когда где—то далеко в степи завыли шакалы, Игнат вдруг словно вспомнил о чём—то, зашевелился. Он достал из кобуры вальтер, подаренный ему немцами, и, набрав в грудь степного вольного воздуха, поднёс его ко лбу. Прозвучал выстрел. Звук его эхом разнёсся по степи, напугав ночных сов. Казаки из Игнатовой сотни, уходя всё дальше в глубь степей, услышав звук одинокого выстрела, даже не оглянулись.

Пощады никто не желает

Самое страшное, что могло случиться со мной на войне – произошло. Я, Федор Климов, разведчик 68 морской стрелковой бригады, награжденный медалью «За Отвагу», комсомолец, попал в плен под Ростовом. Сидя на потрескавшейся от жары каменистой земле, мне не хотелось в это верить. И только лай сторожевых собак, и немецкая речь охраны убеждали в реальности происходящего. От страшной жажды и многодневного голода я находился в полузабытьи. Мои друзья из взвода разведки не узнали бы сейчас своего товарища. Одетый в рваную окровавленную гимнастерку с чужого плеча, без обуви, в выгоревшей пилотке, я совсем не был похож на того бравого моряка, с гитарой в бескозырке, лихо державшейся на затылке, которым был еще месяц назад.

Нас пленных, едва живых оцепили немцы и полицаи, с автоматами наперевес. Предатели вместе с немецким офицером ходили между сидящими на земле обессиленными бойцами и кричали – «Евреи, коммунисты, комиссары, встать!» Также искали моряков, бойцов частей НКВД и пограничников. Все сидели на месте. «Кто укажет на командира, еврея, коммуниста, получит холодную воду, тушенку, хлеб, колбасу» – решили сменить тактику фашисты. Но никто не шелохнулся, хотя пить и есть хотелось каждому из сидящих под палящим солнцем. И конечно, каждый знал, что среди нас были и коммунисты, и офицеры, и моряки. Но никто никого не выдавал. Через час после безуспешных попыток найти евреев и комиссаров к пленным, в клубах пыли, подкатил бронеавтомобиль с пулеметом, установленным поверх темно серой кабины. Немецкий офицер взгромоздился на кабину и стал орать что—то на своем языке. Сидящий рядом на капоте переводчик объяснял нам его слова – «Если сейчас с земли не встанут те, кого мы ищем, вы все будете немедленно расстреляны из этого пулемета». Солдат с закатанными по локоть рукавами кителя и в зеленых противопыльных очках передернул для убедительности затвор своего МГ. Я не спеша поднялся с земли. К тому моменту мне рассказали, что гитлеровцы нас, моряков, в плену не держат. Бояться. Встал с земли и сидевший неподалеку комиссар нашего батальона, отряхивая с себя южную густую пыль. Вот поднялся еще боец, который лежал с перебинтованной головой и, казалось, был без сознания. Немцы заулыбались, предатели оживленно защелкали затворами в нетерпении. А с выжженной земли вставали, один – за – одним, пленные красноармейцы. И вот уже через минуту все в полный рост стояли перед немецким броневиком. Даже тяжелораненые попросили своих товарищей, чтобы их подняли.

Немцы опешили. Застыв в каком—то оцепенении, они смотрели на пленных, стоящих перед ними с гордо поднятыми головами. Несколько мгновений висела такая тишина, что, казалось, было слышно стук сердец всех, кто поднялся навстречу смерти. Молчали даже овчарки, с хищным любопытством ожидая, что произойдет дальше. Вот—вот в лица пленных плюнет свинцом ствол немецкого пулемета. Пауза, длившаяся меньше минуты, показалась нам пленным вечностью. Прервал ее немецкий офицер, сорванным голосом прооравший «Шайзе!» И началось. Собаки захлебнулись в лае, кричали немцы, неистово матерились полицаи. Все бегали среди стоящих бойцов, тыча в наши исхудавшие лица стволами, паля в ярости в воздух, осыпая всех ударами палок и прикладов. Мы понимали, что это дикая злость – она от растерянности. От того, что не ожидали враги такого братского единства от обреченных людей. А я стоял и слегка улыбаясь думал «Это Победа!». Гитлеровцы рассчитывали, что, цепляясь за жизнь, мы начнём выдавать им своих товарищей. Рассчитывали на подлость, трусость, предательство. Но сволочей среди нас не нашлось. Все мы оставались людьми. Настоящими, русскими солдатами. Армяне и грузины, украинцы и белорусы, казахи, татары и евреи были частью одной страны, одной армии. Армии русской по духу, по совести, по принципам. Воинов этой армии учил Суворов – «сам погибай, а товарища выручай». Вот мы и отдавали жизни свои друг за друга.

Ничего не добившись, немцы погнали наш строй по пыльной дороге. Шли в сторону, где еще совсем недавно гремели бои. Мы брели по грунтовке, а полицаи, с белыми повязками на рукавах, злорадствовали – «вы еще не знаете, что вас ждет! Вы еще пожалеете». Но нам было плевать на то, что они шипели. Только что каждый из нас готовился умереть, ожидая расстрела. Что могло быть хуже, страшнее этого ожидания? Мы брели по выжженной солнцем глине. Радуясь тем редким моментам, когда нечаянные тучки закрывали жгучее солнце, давая нам нежную прохладу тени. В такие моменты казалось, что над строем пленных прилетал свежий горный ветерок и ничего лучше этого быть не может. Мы глядели по сторонам. Степной пейзаж. То тут, то там виднелись воронки от снарядов разных калибров, чернели остовы сгоревших автомобилей. Нам на глаза попадались перевернутые повозки, разбитые ящики с патронами и снарядами и вздувшиеся от жары трупы погибших лошадей, над которыми, жужжа, вертелись рои мух и ос. Я больше смотрел под ноги, опасаясь порезать свои босые ступни острым стальным осколком мины или снаряда.

Вскоре мы увидели обугленные окопы Ростовского рубежа обороны. Впечатление было такое что земля вокруг них еще не остыла от боя, от страшных рукопашных, от яростных атак, которые кипели здесь несколько, суток тому назад. Над окопами стаями летали вороны, и стоял сладковатый запах разложения от сотен неубранных засыпанных под брустверами и в воронках трупов. Нам казалось, что строй ведут на уборку гниющих тел, но нет. Мы прошли линию окопов и пошагали дальше, к нейтралке, туда, где лежала поваленная взрывами колючка. Туда, где по законам войны находились минные поля.

Вскоре я обратил внимание что вся нейтральная территория размечена какими—то красными флажками, а возле поваленной у брустверов окопов колючей проволоки лежат наготове, сложенные с немецкой аккуратностью, штабеля больших длинных палок—шестов. Я сразу все понял. И ужаснулся от своей страшной догадки.

Мы должны были разминировать это поле. Собой. Нас было больше двух сотен. Построились. Немецкий офицер так и объяснил, что впереди мины и наша задача их найти. «Все, до одной», – сказал он и рассмеялся. Среди моих товарищей послышался ропот – «лучше б нас всех из пулемета положили, когда мы встали». Полицаи, ехидно улыбаясь, вручали каждому шест и выстроили в две шеренги. В строю между нами расстояние – вытянутая рука. Справа от меня – грузин Шалва из 339 Ростовской дивизии, а слева – артиллерист – украинец Мыкола. Мы оказались во второй шеренге, которая стояла шагов на десять позади первой, смещенная так, чтобы перекрыть просветы. Сзади нас в метрах 50 смеялись и покуривали немецкие автоматчики. Офицер продемонстрировал всем как нужно орудовать палкой – щупом и предупредил – «кто будет плохо арбайтен – работать, то есть, тот есть капут» и показал рукой на автоматчиков.