Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны

Андрей Кудряков

Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны

К ЧИТАТЕЛЮ

«Разве подвиг может быть тихим?», – спросили меня подписчики, как только увидели дизайн обложки этой книги. Вероятно, в их понимании подвиги на войне – это крики «Ура», боевые знамёна в руках бегущих в атаку бойцов, выстрелы пулемётов и танковых орудий, бьющих точно в цель. Я тоже раньше так думал.

Сейчас убеждён, что голос подвига – это ещё и тишина. Тишина смолкшего навеки немецкого пулемёта, закрытого грудью старшего сержанта Пудовкина на Миус—фронте. Тишина мирного неба над Ростовом, сохранённого ценой жизни погибших девочек—зенитчиц из расчётов ПВО. Тишина мирного труда на полях, с которых собрали сапёры тысячи мин и снарядов, чтобы на них вновь можно было сеять, чтобы на них вновь заколосилась пшеница.

Да, я убеждён, что защита родной земли на войне – это каждодневный подвиг.

И все, кто пошли эту войну, все, кто прошли через неё – герои. Неважно, кем они были – поварами, санитарами, инструкторами—кинологами, почтальонами, артистами фронтовых бригад. И все они должны быть удостоены самой высокой награды – нашей памяти. Потому как пребывание на войне – это каждодневное испытание тебя как человека, каждодневный труд не только физический, но и нравственный, духовный. И мало просто выстоять в бою, не отступить, и недостаточно просто вернуться с победой. Важно вернуться с войны, оставшись человеком!

Это тоже подвиг. Не бросить своего раненого товарища, отдать свой последний хлеб голодным детям, не предать свою страну даже под угрозой смерти в лагере военнопленных – это не героизм, скажете? О таких подвигах и рассказывает книга, которая сейчас у вас в руках.

Прошло пять лет с момента выхода моей первой книги «Окопная правда Донских степей». И все эти годы, вы, дорогие мои читатели, просили от меня новых историй. В моём «ЖЖ» мелькали сообщения—вопросы: где новые рассказы? Будете ли вы писать о Гражданской войне на Дону? Где истории, связанные с современностью? Засыпали сообщениями мой e—mail. Так что благодаря вам, вашим просьбам я все эти годы продолжал писать рассказы, связанные с нашими поисковыми экспедициями, находками в архиве, общением с ветеранами и однополчанами из Бессмертного полка. Кроме того, благодаря Ростовскому—на—Дону зоопарку вышла книга «Животные на войне. Саша и Маша», с помощью Южного Федерального Университета появилась «Битва за Ростов», а при поддержке ОАО Газпром издан мой сборник рассказов о Великой Отечественной для детей «Книга юного патриота». А сейчас перед вами совершенно особенное издание, куда я решил включить как новые, ранее не выходившие истории, так и те, что были на страницах трёх предыдущих книг. По просьбе читателей я решил включить в «Тихие подвиги» и рассказы, связанные с Гражданской войной на Дону 1917—1920 ГОДОВ и с событиями 2014—2022 гг. Причём в событиях этой, последней, я надеюсь, войны на Донской земле, я принимал непосредственное участие, так что это, скорее, записки очевидца страшной трагедии, происходящей с нами. Конечно, включил я в книгу эти рассказы не случайно. События войны Гражданской неразрывно связаны для донского края с событиями Великой Отечественной. И хотя героизировать Гражданское кровопролитие мне кажется неприемлемым для любого писателя и человека, искренне любящего свой народ, я убеждён, что и на этой войне важно сохранить в себе прежде всего человека и спасти как можно больше жизней ни в чём не виновных людей.

«Тихие подвиги» далеко не развлекательное чтение, не чтение на полчасика перед сном. В этой книге много рассказов, потребующих от вас большой внутренней и интеллектуальной, нравственной работы. Рассказы, которые заставят заплакать и улыбнуться, иногда даже одновременно. Потому что на войне, как и в жизни, есть место доброй шутке, которая помогает пережить большое человеческое горе. Иные истории из книги покажутся вам мистическими, может, даже неправоподобными. Но на войне необъяснимого гораздо больше, чем в обычной жизни, поэтому не удивляйтесь. Возможно, эта книга даст вам новый взгляд на войну. Кто—то по прочтении станет ненавидеть её ещё больше. А кто—то подпишет контракт или пойдёт в армию добровольцем.

И все будут правы, потому что им не всё равно. Потому что книга их зацепила и уже не отпустит. Как не отпустили меня эти истории тихих подвигов…

Андрей Кудряков,

донской писатель, военный историк,

руководитель Поискового объединения «Миус—фронт»,

координатор Всероссийского движения «Бессмертный полк»

в Ростовской области,

председатель Ростовского регионального совета

Российского военно—исторического общества.

КАЗАЧАТА

Памяти друга, казака Дмитрия Ленивова…

Где—то неподалёку на степном кургане протяжно и жутко выла молодая волчица. Если бы не внезапно налетевшая метель, её можно было бы увидеть в лунном свете. Она звала свою стаю, вынюхав долгожданную добычу, которой хватит на всех сполна. Совсем скоро сюда сбегутся со всей степи десятки голодных волков. Собаки из станицы закатывались свирепым басистым лаем, чуя приближение стаи. Николай тоже понимал, что волки близко. Отец часто брал его на охоту. Он обучил его читать следы зверя и птицы, стрелять навскидку, не целясь, просто на звук, отличать вой волка от воя волчицы, слушать, понимать и любить родную Донскую степь. И, конечно, отец учил не бояться. Ничего и никогда. Николай не боялся ни стаи голодных волков, ни мороза, ни метели. Самое страшное, что могло произойти, уже произошло сегодня поутру. Папа погиб. И Николай остался совсем один. Матери вот уже год как не стало. Накрыла турецкая батарея снарядами госпиталь, где мама трудилась милосердной сестрой. Вот поэтому брёл без всякого страха Николай по неглубокому весеннему снегу. Шёл забирать тело отца с поле боя. И в душе у Коли была чёрная степная пустота.

Ещё несколько часов назад Николай, кадет Новочеркасского Донского корпуса, пил дома ароматный чай, читая Карамзина и мечтал о близкой весенней рыбалке с друзьями. Но мечты его неожиданно разбил стук в дверь.

Вместе с тревожным резким стуком в дом завалился сотник Степанов, близкий друг отца Николая. В порванной в нескольких местах, покрытой сажей и бурыми пятнами, бекеше. Он обнял Колю, прижав его к пахнущей конским потом и порохом груди, затем севшим на морозе голосом прокашлял: «Убили твоего батю и ещё многих наших казаков положили. Бой был под Большим Богом. Сотня наша в засаду попала. Я один похоже и смог вырваться».

Часу не прошло, как Николай уже седлал коня ехать в степь за отцом.

Степанов сбивчиво рассказал, где отряд донских партизан—повстанцев встретился с конным полком красных. Отец, который командовал отрядом, повёл казаков в атаку на спрятанные в лощине пулемёты. Сотник сам видел, как пулеметной очередью срезало отцовского коня. Как упал батя в снег, а затем поднялся и пошёл на врага с шашкой в одной руке и с маузером в другой. Так и погиб. А рядом весь отряд лёг. Лёг, но не пропустил большевиков в Новочеркасск.

Этот рассказ отцовского друга и сослуживца по большой войне Коля вспоминал, когда выезжал из города. Он представлял, как батя пробился пешим к вражеским пулемётчикам, как рубил их шашкой, как отстреливался от наседающих комиссаров. И вот уже скрылась в вечернем небе триумфальная платовская арка, а затем исчезли в ночи сияющие купола Новочеркасского войскового собора. Вместе с ними растворялось в тяжёлой темноте, оставалось далеко и детство. Беззаботное детство казачка с шалостями, купанием коней, игрой в казаки—разбойники.

Уходило далеко—далеко.

Коля шёл по занесённой снегом дороге, по которой накануне рысью проскакал отряд отца. Над головой его, одетой в ладную казачью папаху, зажигалось серебро первых вечерних звёзд.

Уже заполночь нашёл Николай место боя. Поначалу заметил распряжённые и перевёрнутые повозки, а от них до места схватки ноги сами привели. Тела погибших уже прихватило морозом и припорошило снежной крупой. Лежащие в беспорядке, с вывернутыми ногами и раскинутыми руками, а иногда даже без них, убитые были раздеты и разуты.

Попадались и без портянок и нательного белья. Так что разобрать, кто из лежащих у глубокого степного оврага казак, а кто большевик, было уже невозможно.

Коля в поисках отца вглядывался в каждого погибшего. И иногда ему казалось, что он понимает – кто враг, а кто свой. Вот этот, с седой бородой, в годах, с выбитым глазом и высунутым языком, видно, казак.

А этот, рядом, невысокий, с коротко остриженной головой и еле заметными усиками на юном лице, побитым оспой, – чужак… Неужели эти люди, сейчас мёртвые и изуродованные, совсем недавно жили рядом, говорили на одном языке, ходили в одну и ту же церковь? – эта мысль вдруг горестно застучала прямо в висок…

Падающий мелкий снег назойливыми белыми мухами лез в Колькины глаза так, что смотреть дальше нескольких шагов было тяжело.

И в какой—то момент он скорее почувствовал, чем увидел, что на этом пустынном диком поле, помимо него, есть ещё кто—то. Не волк, не конь, потерявший хозяина… Николай взял в правую руку отцовский кольт и хорошенько прислушался к звукам, идущим из глубины степного безмолвия. Так и есть: слева от него раздавались приглушённые снегом, совсем лёгкие звуки шагов человека и тяжёлый мерный стук подков.

Кто—то вёл коня. Неспешно и делая частые остановки.

«Неужели мародёр, один из тех, кто грабит и раздевает мёртвых», – закрутилась догадка в голове у Николая. «Если так, то нужно успеть выстрелить первым, пока меня не заметят», – решил он. Но незнакомец заметил его если не раньше, то точно в тот самый момент, когда и Николай увидел идущего. Минуту, полную нервного напряжения, они всматривались в силуэты друг друга. Их разделяло два десятка шагов, но снег и ветер делали это расстояние огромным. Незнакомец был маленького роста, вёл под уздцы рабочую кобылу, у него на плече висело ружьё. Он первым прервал затянувшееся тревожное молчание и окликнул Николая: «Ты кто?». Его голос, совсем ещё детский, утонул в свисте метели. Коля, уже почти решивший выстрелить, услышав, что перед ним скорее всего просто мальчишка, растеряно ответил: «Я —Коля, отец у меня здесь погиб на поле». Немного помолчали.

Парнишка по—прежнему стоял на месте. Выглянувшая на короткий миг луна осветила его нескладную фигуру. В огромном светлом тулупе с чужого плеча, в ушанке и серых валенках он стоял рядом со своей невысокой донской лошадкой и будто бы размышлял о чём—то. Теперь уже Коля, собравшись с мыслями, прервал вновь наступившее молчание: «А ты сам кто будешь? Зачем ночью здесь ошиваешься?». Николай старался придать своему голосу мужественные, взрослые нотки, хотя это ему удавалось с трудом. Беспокойство, вызванное внезапной встречей, так и не покинуло его. Он по—прежнему стискивал в кулаке холодную рукоять кольта, держа его за спиной.

«Так и я батю своего здесь ищу», – совсем уже неожиданно ответил незнакомец, – «убили его, говорят, где—то здесь поутру». Потом, собравшись с чувствами, явно переполнявшими его, добавил нервно: «Только как его отыскать—то, все замёрзшие, да ещё и голые, босые». «Так давай вместе искать», – как—то так, с ходу, без раздумий, крикнул Николай незнакомцу и добавил вдогонку – подходи ближе, не боись, погутарим».

Коля по говору незнакомца уже понял, что тот был из своих, из казаков. И очень возможно, их отцы были хорошими товарищами.

Не спеша шли казачата навстречу друг другу. И чем ближе они были, тем яснее понимали, что отцы их были по разные стороны в этом бою.

Незнакомец был одет совсем бедно. Накинутый прямо на рубаху дедов тулуп и огромные валенки стесняли его движения, и коротконогая старая кобылка боязливо выглядывала из—за его спины. Повесив голову и опустив плечи, он в задумчивости брёл навстречу Коле. Николай же, напротив, придав себе бравый вид, распрямив уставшую спину, шагал по снегу уверенно. Под его вычищенными до блеска сапогами скрипел свежий снег, кадетская шинель была подогнана точно по фигуре, а папаха лихо заломлена набок. Рядом, чуть в стороне, прыгал в нетерпении чистокровный англичанин, которого ему подарили три года назад на десятилетие.

Место, где они сошлись, похоже, было центром утреннего боя. То тут, то там группами лежали погибшие. Кони, побитые в упор пулемётной очередью, всадники, изрубленные в сабельном бою. Но встретившиеся на этом заснеженном поле сейчас не смотрели на павших. Они пристально глядели в глаза друг другу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. «Тебя как звать—то?», – спросил Николай мальчишку.

«Меня—то, Сашка, – чуть с вызовом и даже немного дерзко отвечал тот.

«Мы казаки из Аксайской. А ты откуда?». Коля ответил, что и он казак, из Новочеркасска, и родился там, и живёт и учился, пока большевики не пришли. После этих слов Сашка перешёл почти на крик: «Так твой батя, стало быть, против Советской власти пошёл? Против народа?».

Коля, не отрываясь, смотрел на своего взволнованного собеседника.

На плече у Сашки болталась древняя берданка. Кулаки его в драных рукавицах сжимались, глаза в злости прищурились, и, казалось, он в любой момент готов был броситься на Николая.

«Да. Отец был против новой власти. Комиссары расстреляли многих его друзей просто за то, что они были офицерами. Священника из нашей церкви прикладами забили! За что?», – как—то разом выпалил Коля в лицо Сашке, – много не—справедливости сделала новая власть, вот отец и пошёл против нее».

«Да что ты, кадет, знаешь о несправедливости?», – резко перебил Саша. – «Несправедливость – это когда у нас, казаков, земли за долги военные поотнимали, пока отцы на фронте кровь лили. Справедливо разве мне с малолетства батрачить на пришлого кулака вместо того, чтобы так же, как ты, учиться? Чем ты лучше меня?! Ну а попы твои хоть чем—то нам помогли?», – он с досадой рубанул морозный воздух.

Николаю вдруг показалось, что среди нескольких лежащих рядом людей он разглядел крупную фигуру отца. Не слушая и не видя Сашку, он метнулся туда, к телам, запорошенным снегом. Его папа лежал лицом в небо, широко раскинув руки, как будто собираясь взлететь туда, высоко в рассветную даль. Он разглядел и сверкнувший в лунном луче обломанный клинок наградной шашки отца. Тот очень гордился и уважал эту награду, вручённую, по его рассказам, самим царём. И ещё любил добавлять к этой истории, что в старые времена именно оружием и ничем другим жаловали казаков.

Колька бережно поднял обломок шашки и в слезах посмотрел на тело отца. Мародёры оставили на нём офицерский китель. Наверное, потому, что он был сильно изорван пулями и измазан кровью. Сорванными оказались лишь погоны хорунжего и боевые награды, которые отец надел в свой последний бой. Сняли и сапоги, и брюки с лампасами, оставив лишь исподнее бельё, которое теперь срослось с бледной кожей и вмёрзло в снег. Коля попытался приподнять за плечи тело отца, чтобы погрузить на коня, но оно оказалось неподъёмным, словно чугунным, будто земля, степь не желали расставаться с ним…

Николай был в отчаянии от своих тщетных попыток и не сразу заметил, как на помощь к нему пришёл Сашка. Без лишних слов он ловко, как человек, привыкший таскать тяжести, вместе с Колей погрузил тело хорунжего на коня, фыркавшего в недовольстве.

Вывалявшись в снегу от нескольких падений на скользкой земле, Саша и Коля стряхивали с себя налипшую снежно—ледяную корку. Где—то в стороне по—прежнему был слышен вой волчицы. Только теперь, судя по звукам, к ней присоединились ещё два матерых самца, которые выли басисто и протяжно…

Хлопая по бокам своего испачканного в снеге тулупа, Сашка повернулся немного влево. Там, чуть поодаль, лежал ещё один человек. Лицом в землю, разбросав руки в разные стороны, погибший, казалось, плыл по гигантскому белому степному морю. В фигуре убитого Сашке вдруг почудились знакомые, родные черты…

И Кольке, глядя на бредущего к телу товарища, вдруг стало понятно, что на самом деле тот больше всего на свете хочет ошибиться, изо всех сил цепляется за надежду, что батя каким—то чудесным образом выжил в этом бою, спасся.

Подойдя к лежащему на снегу, Сашка упал на колени. Драная ушанка слетела с его головы. Это был отец. Его лысый, выбритый череп был рассечён косым шашечным ударом. Чуть вдалеке валялся припорошенный снегом карабин с отведённым затвором. Тихо подошедший к Сашке Николай предположил, что смерть настигла его отца в то мгновение, когда в его оружии вышли, закончились все патроны. Одежда с погибшего была снята, лишь поблескивал в лунном свете надетый на шею посеребрённый казацкий крестик. Мародёры не сорвали его с тела Сашиного отца. Побрезговали или не заметили.

Саша так и стоял на коленях у тела любимого человека, беззвучно плача, закрыв лицо широченными рукавицами. «Мать умерла в прошлом годе, сестрёнка пропала незнамо куда, теперь и батя ушёл… Есть ли Бог? Как же может быть то такое? За что мне?», – Саша в слезах, застывающих на его бледном, враз повзрослевшем лице, обращался куда—то в небо.

Николай подошёл к рыдающему товарищу ближе, сел рядом прямо на снег и положил руку на его плечо. «Ну, будет—будет, успокойся уже».

Может быть, после этих слов и появления рядом другого, участливого человека Сашка как—то разом собрался и встал со снега, вытирая мокрое лицо рукавом тулупа. «Подсоби чуток», – попросил он Николая. Вместе они с трудом подняли мощное, крепкое, ещё молодое, но мёртвое закоченевшее тело Сашиного отца и, вконец запыхавшись, погрузили на послушную лошадку. С шеи покойника слетел крестик, упав в снег. Николай краем глаза заметил это, нагнулся и, отыскав его среди стреляных гильз и снежинок, протянул Сашке: «На, возьми, это твоего бати, мы обронили, когда тягали к седлу». Саша исподлобья взглянул на маленький крестик с оторванной ниткой и тихо, но твёрдо бросил: «Мне без надобности. Бате не помог, а мне и подавно. Да и к тому же, – парень почти перешёл на шёпот – Бога—то, по всему видно, нету. Атмосфера одна вместо него».

Коля, пожав плечами, сунул крест в карман своих шаровар. Затем немного подумал и, как бы размышляя, возразил Сашке: «Да ты постой, а как же жить тогда, если Его нет? Во что верить?». Саша, прилаживая тело отца к седлу, ответил: «Жить надо по справедливости, чтобы всё без обмана было… Верить в то, что так когда—то и будет… За это самое и воюем нынче».

Сашка замолчал и, нагнувшись, поднял своё упавшее в снег ружьё, мельком бросив взгляд на Николая. Тот стоял, застыв на месте как вкопанный. Рядом переминался с ноги на ногу его конь. Потом парни встретились глазами. Возможно, в первый раз с момента своего знакомства как следует разглядев друг друга. Почти ровесники. И внешне даже были немного похожи. Чубатые, с русыми волосами, открытыми простыми лицами и чуть прищуренными глазами. Быть может, Колька был на год старше.

«И что ты делать—то теперь собираешься?», – спросил Николай у Саши, продолжая смотреть в его глаза. Тот, почти не раздумывая и не отводя взгляда, резко рубанул: «Батю схороню и мстить стану. Отомщу за него!».

Выплеснув эти слова даже не на Николая, а на окружавший его равнодушно—жестокий мир, Саша похлопал свою кобылку по тощему боку, ещё раз удостоверившись, что тело отца хорошо закрепилось за седло.

«Кому же ты мстить задумал? – возразил Коля, – те, кто батю твоего зарубили, здесь все и полегли, – он показал рукой на поле боя, – даже, может статься, что наши отцы друг друга и положили». Николай вдруг пристально взглянул на Сашку. Тот стоял, молча, видно о чём—то напряжённо размышляя.

«Не все, ой, не все, Колюня, на этом поле остались, много ещё крови будет», – наконец зло пробурчал он, – хватает буржуев у вас в Новочеркасске, кто против нашей власти пошёл, да и тех, кто с Корнилом ушёл, тоже не забываем. Много таких по щелям ещё прячутся, мечтают народную власть скинуть. Все они против справедливого мира! Все они виноваты в смерти моего бати! Всем вам, кадеты, буду мстить, приняли бы вы власть Советов молча, все живы бы были. И отец бы жил сейчас!», – уже зашёлся он в крике.

Потом уже тише спросил: «А ты, Колька, ты теперь что делать станешь! За границу побежишь, в Париж или как?».

«Так и я мстить стану, Саня», – как будто ждал этого вопроса Николай, – и никуда я со своей земли не побегу. Здесь родился, здесь и останусь».

Он, переводя дыхание, огляделся вокруг и продолжил: «И мстить буду, пока ваша новая власть не исчезнет совсем. Она отца отняла у меня. Всё, что у меня в мире этом было, считай, забрала. Вот и не осталось мне ничего, кроме как биться против ваших Советов». Волчата смотрели друг на друга Коля и Саша.

Готовыми в любую секунду сцепиться в смертельной схватке прямо здесь, посреди заснеженной ночной степи, рядом с лежащими мёрзлыми телами. Глаза казачат сверкали, тела их были напряжены и готовы к бою. Готовы голыми руками рвать плоть друг друга, зубами грызть глотки, пальцами давить кадыки и глаза. Но что—то останавливало их.

Что—то незримое, невидимое не давало казачатам убивать и погибать здесь и сейчас. Оба чувствовали неловкость оттого, что ещё несколько минут назад старались помочь друг другу, выбиваясь из сил, утешая и поддерживая.

А может, время для их схватки ещё не пришло. Ещё не до конца зачерствели их сердца, не до конца очерствели души.

«Ну, я пойду», – прервал молчание Саша. Его голос теперь звучал спокойно и уже отчего—то не был таким детским, как в начале встречи, – может, ещё и свидимся когда». Сказав это, он принялся разворачивать свою замёрзшую кобылку в сторону Аксайской.

«Да уж лучше нам не встречаться боле», – подумал Николай и окликнул товарища, – «Погодь». Тот вздрогнул и замер на месте в тревожном замешательстве. Коля подошёл к Сашке вплотную. Теперь они стояли лицом друг к другу. Неожиданно Николай обнял Саньку, обнял неумело, по—детски, но искренне, по—настоящему.

Саша, на мгновение совсем было растерявшийся, тоже обнял своего товарища, прошептав: «Прощай, Колюня, не держи зла».

«И ты прощай меня, Санька», И, резко развернувшись, Николай пошагал к своему коню, словно опасаясь отказаться от своих слов. И каждый из казачков побрёл в свою сторону, а над безбрежной, укрытой снегом Донской степью уже занимался кровавый рассвет весны 1918 года.

Год спустя Николай неожиданно вспомнил эту встречу, подумав, как там, интересно, дружок Сашка? Вместе с офицерами своего полка он в последний раз направлялся в родной Новочеркасский собор. В серых шинелях, в полушубках цвета зимнего неба, казаки шли к молебну.

Молча. Каждый в своих мыслях. В стороне, у памятника Платову, пританцовывали на морозе кони, оставленные под присмотром малых казачат.

Скоро их лихие наездники выйдут из храма, крестясь на сверкающие золотом купола, и поскачут прямо в донскую стужу, в метель, навстречу своей судьбе. Кого—то она приведёт на улицы Белграда, кого—то на африканские острова, кого—то в бразильские джунгли. Но большинство, большинство останется здесь, в степи, на родных берегах тихого Дона…

Смерть партизана Турчина

Есаул Лазарев, ставший теперь командовать партизанами полковника Чернецова, построил всех, кто смог пробиться в Новочеркасск. Писарь войсковой канцелярии, пожилой чиновник, надев свои треснувшие на одно стекло очки, начал перекличку. Сидя за узкой гимназической партой, специально установленной посреди занесённого снегом плаца, он, не отрываясь от мятых списков отряда, выкрикивал имена партизан в алфавитном порядке. Голос писаря был пискляв и протяжен и больше подошёл бы пономарю из станичной церквушки, чем чиновнику штаба войскового атамана.

Этот голос делал всё происходящее на площади более похожим на панихиду, чем на перекличку боевого подразделения. К тому же большинство из вызываемых по списку отсутствовали, и все хорошо понимали, что означало это отсутствие. Атмосфера странной «заупокойной» переклички и крутой февральский мороз заставляли жидкий строй партизан инстинктивно жаться ближе друг к другу. Из—за этого и без того небольшая шеренга добровольцев посреди огромной площади у Новочеркасского собора казалась совсем крошечной…

Дошла очередь до буквы Т. «Партизан Турчин», – пропел своим пономарским голосом чиновник. Ответом ему были уже ставшее привычным молчание и свист морозной донской верховки, поднимающей снежинки с морозной брусчатки. «Артём Турчин», – ещё раз, чуть громче, для порядка повторил писарь и, выдержав небольшую паузу, недовольно буркнул себе под нос: «Погиб за вольный Дон и великую Россию». Обгрызанный химический карандаш, водимый дрожащей рукой писаря, вычеркнул имя партизана Артёма Турчина из списка отряда.

А где—то там, в районе Грушевской и Персиановки, уже гудела стрельба красных бронепоездов. Сухие звуки выстрелов пугали вороньи стаи, заставляя их с тревогой покидать насиженные за много лет позолоченные кресты войскового собора.