Тихие подвиги. Нерассказанные истории войны

Атамана зарубили под вечер. Партизан Артём Турчин не увидел, как это случилось. Он стоял спиной к своему командиру среди других пленных добровольцев. Окружённые несколькими сотнями красных казаков, железнодорожников рабочей дружины и красногвардейцев—шахтёров, Артём и его товарищи ждали решения своей судьбы. Их атаман долго спорил и ссорился с красными командирами, обзывая тех предателями и изменниками. Слыша обрывки этих фраз, всем пленным становилось ясно, что у красных вот—вот кончится терпение, и они начнут их расстреливать. Или вешать. А, может, и рубить шашками.

Рядом с Артёмом топтал сапогами снег такой же, как и он, гимназист из Каменской. Егор Рощин. Они вместе учились, дружили и даже сидели на соседних партах. Теперь же на глазах Егорки блестели капельки слёз, и его бледные губы дрожали не то от страха, не то от холода. Артём и сам не мог разобраться, страшно ли ему, боится ли он умирать.

Артёму скорее было обидно. Ещё несколько часов назад он с другими партизанами лежал в снегу у глубокого оврага и отстреливался от окружавших отряд красных казаков. Все надеялись отбиться, рассчитывали на то, что подоспеет помощь.

А теперь… Теперь стоящий напротив них коротышка—красноармеец, небритый, в порванном караульном тулупе, злобно улыбался, глядя на них с Егором, то и дело проводя ребром ладони по своей грязной шее. В руках у красноармейца был драгунский карабин.

Когда неожиданно строй пленных пришёл в движение, и послышались крики: «Атамана убили», «Зарубили сволочи», «Батьку зарубили», Артём уже знал, что делать. Коротко прошептав Егору: «Бежим», он обеими руками что было сил толкнул стоящего напротив коротышку и, петляя, побежал к камышам, растущим настоящим лесом у дальней хаты. Вслед за Артёмом бросился и его товарищ. Раздались выстрелы, засвистели пули. Стреляли по ним. Палил им в спины опомнившийся коротышка или кто—то другой, Артём, конечно, не видел. Зато хорошо услышал, как вскрикнул от боли и тяжело повалился в глубокий снег Егор. Но спасительные заросли камыша были совсем рядом, и Артём нырнул в них, окончательно сделав себя невидимым для стрелков.

Продираясь сквозь мёрзлые стебли камыша, слушая крики толпы, расправлявшейся с пленными, Артём бежал не останавливаясь, лишь бы уйти подальше от того, что творилось на окраине станицы Глубокой в тот зимний вечер 1918 года. А ещё где—то глубоко в нём засел вопрос: почему он, Артём Турчин, гимназист, с отличием закончивший 7—й класс и мечтавший, как отец, стать архитектором, бежит сейчас, как заяц, по замёрзшему болоту, умоляя Господа о спасении своей маленькой и хрупкой жизни? Ему очень хотелось жить и самому во всём разобраться.

После получасового бега по камышам руки и лицо Артёма были до крови расцарапаны острыми листьями, дыхание сбилось, и кашель из застуженных лёгких стал невыносимо душить. Пришлось перейти с бега на шаг. Силы начали покидать. С каждым метром и с каждой минутой идти становилось всё тяжелее и тяжелее. Поел Артём прошлой ночью, перед атакой. Тёплая отцовская папаха слетела с его головы ещё днём, при отступлении. Шерстяные перчатки отняли красные, когда взяли в плен, забрали они и бекешу.

Артём замерзал, не чувствуя ни ног, ни рук, ни головы. Лишь жутко клонило в сон. Но он понимал, что спать ни в коем случае нельзя. Заснуть в ледяном болоте, среди высокого густого камыша означало верную смерть. Так думал Артём, из последних сил продираясь вперёд. Он шёл туда, где, по его мнению, была станица, туда, где было тепло. Над заболоченным оврагом медленно, сонно выплывала луна. Артём взглянул на неё, на её теплый уютный свет, и ему сделалось немного теплее. Он вспомнил бабушкины блины с мёдом на Масленицу.

Блины, лежащие на большой тарелке у самовара, были так похожи на эту сытую луну…

Артём остановился и, присев на корточки, растёр лицо снегом. Его щёки уже не чувствовали холода. Он тёр их изо всех сил, пока не появилось ощущение вначале холода, а затем уже и тепла. Пальцы же на руках сжимались плохо. Артём вдруг вспомнил, как год назад, в феврале 1917 года, все ученики их гимназии устроили забастовку и отказались посещать занятия в знак солидарности с революцией в Петрограде. Все тогда жаждали перемен, свободы, победы на фронте, улучшения жизни.

Безудержная страсть к переменам, к свободе и привела Артёма в гнилое замёрзшее болото, заросшее непролазным камышом.

События, забросившие его сюда, произошли так стремительно, что Артём не успел толком в них разобраться. Февральская революция дала стране не только свободу и свержение царя, но и повлекла за собой развал армии и государственной власти. И вслед за этим пришли большевики.

Дон новую власть не признал. Атаман Каледин призвал всех объединиться и защищать свою землю от немецкого шпиона Ленина. Гимназисты радовались, что в Новочеркасске отказались признать власть Советов. И когда атаман стал собирать отряды для защиты Дона, Артём, оставив дом и учёбу, поехал в столицу донского казачества и записался в партизанский полк Чернецова. Вместе с Егором, которого полчаса назад застрелили красные казаки. Всё это казалось бы частью приключенческой книги, если бы не озноб, бивший обмороженное лицо, руки и ноги Артёма. Если бы не смерть, смотревшая на него из—под каждого куста. Артём ещё раз взглянул на блинный круг луны, и ему показалось: там, в стороне, откуда она только что появилась, лают собаки.

Артём прислушался. И точно – в звенящей зимней тишине, где каждый звук хорошо слышен, он различил далёкий лай. «Значит, там есть жильё и тепло, которое эти собаки охраняют», – решил Артём и, собравшись с последними силами, побрёл в направлении собачьего лая. Выбравшись из заснеженного оврага на поле, Артём увидел посреди белой степной бесконечности едва различимый дым от печи и тусклый огонёк света из окна одинокого дома на хуторе. Падая и поднимаясь по глубокому снегу, он добрёл к порогу маленького малороссийского домика, сделанного из глины, с соломенной крышей. Дверь, сколоченная из грубых досок и покрашенная побелкой, как и всё жилище, показалась Артёму дверью рая. Постучав в эту райскую дверь несколько раз кулаком, он потерял сознание.

Очнулся Артём, уже лежа на лавке, рядом с печью, укрытый двумя овчинными тулупами. Он был в нательном бельё и босой.

Несмотря на страшную головную боль, жар во всём теле, привстал и, опустив босые ноги на земляной, покрытый соломой пол, огляделся. Четверо малышей с удивлением смотрели на него, сидя напротив у окна. Хозяйка что—то готовила в печи, а хозяин сидел за столом и курил самодельную трубку, набитую едким ядрёным самосадом. Артём вдохнул этот дым и закашлял поневоле.

«Проснулся кадет», – невнятно буркнул хозяин и подошёл к нему. «Кто таков есть, откуда?», – спросил он у Артёма строгим голосом. Гимназист попытался ответить, но из его горла раздались лишь хрип и сухой кашель. Хозяйка тотчас подбежала к Артёму с кружкой какого—то ароматного отвара, на ходу упрекая хозяина: «Нестор, шо ты хлопцу допросы устраиваешь? Не видишь – он с того света, считай, возвратился?». Мужчина махнул на бабу рукой: «И то правда, пусть отойдёт маленько». Артём попил горячего отвара и вновь забылся крепким сном.

И привиделся ему чудной сон. Вроде как между станицами проложили ровные крепкие чёрные дороги. И носятся по ним не кони, а какие—то невиданные разноцветные автомобили. Поля донские тоже машины огромные убирают, а в небе стальные аэропланы летают и могут тебя куда угодно вмиг перенести. Хоть в Петроград, а хоть и на Камчатку.

И каждый может себе позволить и на аэроплане летать, и на машине ездить. Потому как все равны. Войн нет никаких, а на Дону выросли города новые с большими, похожими на башни белоснежными домами. И жильё людям в этих домах бесплатно дают лишь за то, что они на заводах трудятся. Но у заводов хозяина нет. Сам народ – хозяин и заводов, и городов. И за школы, и за врачей платить не надо. Всё бесплатно, потому как людям принадлежит. А по Дону носятся белоснежные лодки на подводных крыльях, и ходят большие корабли, провозя к морю разные грузы со всей страны. И Дон, кажется, ещё красивее стал, разлился, зазеленел раскидистыми деревьями…

От такого сна не хотелось пробуждаться. И Артём счастливо, по—детски улыбался, лёжа в забытьи на лавке в маленьком домике с соломенной крышей посреди бескрайней, заснеженной Донской степи.

«Ну вставай, вставай, лежебока! Хватит дрыхнуть!», – хозяин сильной рукой тряс больного за плечо. Артём вскрикнул от неожиданности и резко встал со своей лавки. В голове у него закружилось так, что пришлось присесть на драный тулуп, служивший ему одеялом. «Очнулся, – хозяин исподлобья посмотрел на Артёма. – За тобой уже приходили товарищи красногвардейцы, интересовались. Говорили, что пленная контра разбежалась по окрестностям.

Не видел ли я кого?». Гимназист пристально взглянул на хозяина. «Отчего же не вы—дал?», – спросил он в упор хриплым спокойным голосом.

«Да жалко стало тебя, дурня, – с каким—то весельем ответил Нестор. – Ты во сне улыбался по—доброму. В жизни не видел такого. Знать, парень ты хороший, да только связался со злыднями».

Хозяин замолчал на мгновение, затягиваясь тютюном из деревянной трубочки. Лицо его, открытое, обветренное, заволокло сизым густым дымом, и откуда—то из глубины этого дыма звучали вопросы: «Батя с мамкой, поди, ждут тебя, а ты по полям бегаешь? Сам—то откуда будешь?».

Артём деловито, с чувством собственного достоинства в голосе ответил: «Сам я гимназист из Каменской. Мама осталась дома с сестрой и младшим братом, а отец… Он в прошлом году осенью пропал в Ростове.

Как раз работал по строительной части, когда в городе начались бои. Сказали, что его убили рабочие на стройке и сбросили в реку».

Хозяин недовольно хмыкнул и перебил: «Что же ты мать одну с детьми бросил? Теперь ты им вместо отца должен быть!». Хозяйка, услышав разговор, подошла поближе и стала за спиной мужа. «А как же мне было поступить, когда на нашу землю враг напал, – не раздумывая, ответил Артём. – Нас учили, что Родина – это и мать, и отец, её прежде всего защищать необходимо». Женщина, не выдержав, тоже вмешалась в спор: «А защищать от кого, сынок? От нас, что ли?

Это ведь наши рабочие и крестьяне власть взяли, чтобы всё наконец по справедливости было».

Артём изменился в лице, покраснел и, тяжело задышав, перебил хозяйку: «Что по справедливости?! Вы немцам наши земли отдаете, церкви крушите, людей хороших убиваете направо и налево!». Хозяин, до того молча слушавший, возразил: «А хорошие люди – это кто? Те, кто землю у народа забрали и потом за деньги людям её в аренду сдают? Или те, кто войну начали, чтобы на ней барышей нажить? А может, поп из нашей церкви, который под проценты деньги даёт бедноте?». Мужчина с досадой рубанул воздух ладонью: «Не знаешь ничего ты, юноша, о настоящей жизни, вот к кадетам и подался, гимназию бросил, где мои дети и не мечтают учиться!».

В хате повисло напряжённое молчание. Даже ребятишки, шумевшие в дальнем углу, оставили игру и с тревожным любопытством наблюдали за взрослыми. Артём, прежде отвечавший спокойно и внимательно слушавший своих спасателей, не выдержал и, повышая голос, затараторил:

«Так почему вы меня, кадета, за порогом умирать не оставили? Отчего товарищам своим красным не выдали?». Он ещё хотел что—то сказать, переходя на крик, но сухой тяжёлый кашель не дал этого сделать.

Хозяйка в беспокойстве ушла к печи за отваром, а Нестор, улыбнувшись, вынув трубку изо рта, отвечал, напротив, тихим и даже торжественным голосом: «Есть, парень, то, что выше и важнее всякой власти.

Важнее власти кадетов и главнее власти Советов». Артём, сдержав порыв кашля, с любопытством посмотрел на хозяина, а тот продолжал: «Вот ты сидишь здесь, живой русский человек. Сидишь и не знаешь, что ты как раз и есть самая главная ценность на земле. Твоя жизнь, жизнь моих детей, моей жены, моя – наши жизни важнее любой власти! Закончатся войны, смуты, сменятся не раз цари и правительства, а мы как жили тут тысячи лет назад, так и будем жить. Если только сами себя не изведём.

Ну а коли случится такое, что разум окончательно покинет наш народ, и мы начнём истреблять друг друга только за то, что кто—то думает иначе, или не носит лампасы, или молится не тем богам, вот тогда и закончится всё. И исчезнем мы с нашей земли. Исчезнет Россия и наш народ. А с землёй ничего не случится. Просто достанется земля другим. Другому народу, другим людям, которые поумнее и посильнее нас будут».

Хозяин остановился и, затянувшись злым самосадом, закончил свою мысль: «Вот от этого и жить нам надо миром, как подобает доброй семье, а не лишать друг друга жизни, как звери». Нестор посмотрел на гимназиста с надеждой. Было видно, что он изо всех сил хотел, чтобы тот понял его слова, его поступки, понял, почему он, крестьянин—бедняк, не выдал партизана—чернецовца.

Шли дни. Короткий снежный февраль сменился солнечным мартом.

Артём даже не успел оглянуться, как пролетел месяц. Он старался не быть обузой своим спасителям, пытаясь помогать им в хозяйстве и по дому. Давалось это парню с большим трудом. Ноги были сильно обморожены и жутко болели. Пальцы на руках тоже еле удалось спасти, они едва сгибались, и с них слезала клочками кожа.

Артём вечерами до самой ночи разговаривал с хозяином на различные темы. Тот был удивительным собеседником. Оказалось, что Нестор – из разночинцев. Приехав в эти края из Харькова, он пытался учить детей селян, но очень скоро был изгнан из школы за народнические взгляды и высказывания. Так он оказался на забытом всеми хуторе.

Арендовав землю у богатого казака, Нестор еле сводил концы с концами. Так что изменения, произошедшие в Петрограде, он воспринимал с радостью и надеждой.

Впрочем, эти изменения они с Артёмом больше не обсуждали. Оба хорошо помнили тот первый разговор.

Когда снег наконец исчез, оставив после себя весенних радостных птиц, журчащие в балках ручьи и набухающую зелень почек, Нестор отвёл Артёма на станцию.

Пошептавшись с железнодорожниками, на ходу посадил гимназиста в эшелон, следовавший через его родную станицу.

Попрощавшись тепло, как очень близкие люди, они договорились в скором времени свидеться снова. Нестор ещё долго смотрел вдаль уходящему в клубах паровозного дыма поезду, который увозил в неизвестность ставшего ему почти родным мальчишку…

Только спустя год Артём по случайному стечению обстоятельств опять вернулся на хутор к Нестору.

Казачья сотня гимназиста преследовала отходящих к Луганской червонных кавалеристов. Оказавшись в этих местах, Артём вспомнил историю своего спасения. Воскресив в памяти и удивительного хозяина Нестора, и его семью, он, отпросившись у есаула, отправился проведать их.

Однако Артём так и не увидел маленький, затерявшийся среди бескрайних полей хутор.

Не нашёл он крошечный, ставший ему родным глинянный домик с соломенной крышей.

Не было и сараев, и забавного курятника, построенного Нестором при помощи Артёма прошлой весной. На их месте лежали остывшие угли и серый пепел. Проезжавший мимо селянин, опасливо глядя на казачью форму Артёма и на кресты, блестевшие на его кителе, рассказал, что хутор «спалили офицера».

Хозяев повесили здесь же, а малые дети разбежались по степи кто куда. «Их благородья детей убивать побрезговали, а может, пуль пожалели», – поведал бедняк—крестьянин.

Артём попросил рассказать ему все: «А за что их убили, ты знаешь?».

Селянин долго чесал свою жидкую рыжеватую бороду, да так толком и не смог ничего ответить. Вспомнил только: «Бабы гутарили, вроде прятали они у себя в хате красного комиссара. А может, и сказал хозяин офицерам чего лишнего», – крестьянин лишь пожимал сутулыми плечами и опасливо глядел на вмиг изменившегося в лице Артёма. До вечера простоял среди углей хутора юноша с глазами прожившего длинную жизнь мужчины.

Он решил не возвращаться в свою сотню и навсегда покинуть Донскую армию. Напрасно сотник посылал разведчиков на поиски своего лучшего казака. Артём Турчин как сквозь землю провалился.

Через год Советская власть пришла на Дон. И задержалась здесь на семь десятков лет, сделав сон партизана Турчина реальностью. Но всё проходит, и государство рабочих и крестьян кануло в прошлое.

Тогда—то брат и сестра Турчины, вернувшись из—за границы, попытались отыскать на Дону следы Артёма. Однако безрезультатно. Архивы языком пожелтевших от времени мятых полковых списков говорили, что «партизан—чернецовец Артём Турчин погиб в боях за вольный дон и великую Россию». Люди же, глядя на фотокарточку Артёма в гимназической форме, на его доброе улыбающееся лицо, вспоминали, что человек, похожий на него, как две капли воды, очень долго работал директором сельской школы на границе с Луганской областью. Его любили и уважали все, кто у него учился. Затем, уйдя из школы на пенсию, он жил в полном одиночестве на маленьком степном хуторе в крошечном домике с соломенной крышей. Был ли это Артём Турчин, достоверно выяснить так и не удалось.

Охота. Степная быль

Игнат ещё раз внимательно посмотрел на себя в зеркало. Там перед ним, казалось, стоял совсем другой человек. Грязно—зелёный китель немецкого унтер—офицера, чёрная папаха с черепом—кокардой, широкий ремень со свастикой на алюминиевой бляхе и надписями на непонятном ему языке. От него самого в этом другом, чужом человеке было лишь бледное, уставшее лицо и карие глаза, когда—то сверкавшие озорными огоньками, а сейчас тусклые, безжизненные. Нет, решил Игнат, форма командира Красной Армии ему шла намного больше. Но служить в войсках Страны Советов он решительно не хотел. Игнат и так отдал много той армии, которая сейчас бежала, бросая раненых, технику, оружие, к Кавказским горам и к Волге.

Игнату было не жаль своих бывших товарищей, которые этим летом тысячами лежали вздувшимися, чёрными трупами, облепленными зелёными мухами вдоль пыльных дорог. Они сами выбрали свой путь, сражались за государство, которого, считай, и не было уже. Кучка фанатиков—коммунистов, евреев, кавказцев управляли как хотели огромной страной, то мучая её голодом, то бросая без разбора в сибирские лагеря всех, кто хоть что—то из себя представлял.

Так думал Игнат, когда вместе с остатками своего эскадрона сдавался в плен.

Но были у Игната и личные причины надеть немецкую форму. Его деда, казачьего полковника, и отца, есаула лейб—гвардии, убили большевики. Старика закололи штыками ещё в гражданскую – матросы, спалившие и их родовой хутор. Отца забрали, когда Игнату не было и десяти лет. Так что воспитала его родня из соседней станицы. И фамилию пришлось взять чужую. Сменил свою родовую фамилию Шеверёв – на незаметную: Морозов.

С ней он и отучился в школе, пошёл в армию, а затем был направлен в Новочеркасское кавалерийское училище как лучший конник полка.

В Новочеркасске уже курсантом он встретил свою будущую жену Дуню, Евдокию.

И с того самого дня началась у него, Игната Морозова, совсем другая жизнь. Чувства, вспыхнувшие в его, казалось бы, с детства окаменевшем сердце, от встречи к встрече перерастали в огромную и сильную, как полная луна над степью, любовь. Его грудь наполнилась каким—то другим, свежим воздухом, и внутри, в самой глубине души Игната, загорелся огонь. И тепло этого огня согревало его так сильно, как хорошая, большая, с горящими дровами печь согревает студёной зимой замёрзший казачий курень.

Встречаясь в долгожданные дни его увольнений, часами сидели они, взявшись за руки под бескрайним донским небом у полуразрушенного без крестов и куполов собора, или на берегу медленной речки за городом. Глядя вдаль, туда, где блестел ярким серебром бродяга—Дон и выглядывали из зелени вековых рощ церкви Аксая и Старочеркасской, мечтали они с Дуней о семье, о детках и о своём маленьком и уютном домике с крышей из морковного цвета марсельской черепицы. Любовь зелёным ростком взошла в его каменном сердце. Из этого ростка, раскрошившего камень, в душе Игната выросло цветущее дерево. И цветение этого дерева, его тенистые ветви помогли забыть ему и обиды детства, и несправедливость власти и испытанные когда—то голод и страх. Так бывает, цветёт одинокая яблоня, невесть откуда взявшаяся посреди сухой степи.

Свадьба, рождение дочерей—двойняшек окончательно изменили жизнь Игната. Он впервые за много лет стал улыбаться, вспомнил, что такое весёлый смех, добрые шутки. Изменилось даже лицо его. С широкого лба исчезли напряжённые, делающие его старше морщины.

Хмурые, тёмные, сведённые в одну линию брови, задвигались и ожили.

А чёрные, как угли, глаза заблестели озорными искорками. Особенно светилось его лицо, когда играл Игнат с дочками, когда ползали они, как котята, по его большому, крепкому телу, смешно дёргая его за пушистые казачьи усы. Любимый донской романс, который он наплевал в минуты тоски «Не для тебя», сменился радостными мелодиями советских песен и колыбельными – их пела его любимая Дуняша дочкам в маленьком домике, который они снимали на краю Новочеркасска.

Как началась война, его послали служить в казачью кавалерийскую часть, что вначале дралась с румынами под Одессой, а затем была переброшена в Крым.

Там их эскадрон и бросили навстречу немецким танкам. Но погибать зазря Игнату не хотелось. Ему мечталось ещё увидеть и Дуню, и своих девочек, их уютный домик с геранью, канарейками в клетке и ситцевыми занавесками на окнах. Вот тогда он и вспомнил старые обиды. Да и немецкая листовка поспособствовала. В ней атаман Краснов обращался к донским казакам: «Сколько можно терпеть над собой власть большевиков? Не они ли отняли у вас земли, церкви, свободы? Зачем же вы, казаки, продолжаете им служить, сражаться за их власть? Адольф Гитлер пришёл освободить вас, казаков, и другие народы России от большевистского ига. Переходите, братья, на сторону немецкой армии—освободительницы и положите конец войне. Став на сторону Германии, вы спасёте свою землю, свою жизнь и свои семьи». Так заявил атаман, храбро дравшийся с большевиками ещё во времена Гражданской.

Прочитав в листовке о семье, Игнат задумался. Обнять Дуню, поцеловать дочурок…

Что с ними сейчас? Живы ли? Здоровы? Вернуться к ним было самым большим желанием Игната сейчас. Если завтра эскадрон вновь пойдёт в бой на немецкие танки, ему, скорей всего, уже никогда не увидеть своих любимых девочек. Под вечер собрал Игнат всех оставшихся в строю казаков. И половины из эскадрона не набралось. А те, кто стояли перед ним, едва держались на ногах.

С почерневшими о пороховой гари лицами, грязными бинтами на ранах, в порванных гимнастёрках и ватниках бойцы угрюмо слушали своего командира: «Я ухожу к немцам, потому что я хочу поскорее положить конец этой бессмысленной войне. И хочу, чтобы и вы остались живы, братья—казаки. Поэтому я не поведу вас завтра в атаку и сейчас предлагаю идти к немцам, вслед за мной».

Затем Игнат зачитал листовку атамана Краснова. И… Нет, не такого ответа он ожидал от своих бойцов! Даже его ординарец Колька, отчаянно смелый казак из станицы Еланской, всегда ругавший колхозы и советскую власть, дерзко возразил ему: «Краснов с немцами снюхался с мировой войны, на Дон их привёл в Гражданскую и веры ему мало! Мы землю свою защищаем, детишек с бабами, а не Сталина с Молотовым, чтоб им пусто было».

Кольку большинство поддержало, да так, что Игнат едва ноги унёс. Когда он и ещё несколько казаков из его эскадрона перешли линию фронта, цветами их не встретили. Даже обещанной бани и обеда со шнапсом не было.

Немецкий фельдфебель отобрал у него командирскую шашку, сдёрнул часы, сорвал с гимнастёрки медаль «За отвагу» и знак ворошиловского всадника. Хотел снять и его хромовые сапоги, но на счастье, вмешался офицер.

Так Игнат оказался в лагере для добровольно перешедших на сторону германской армии. Кого тут только не было! И грузины, и калмыки, и узбеки, и хохлы, и армяне. Всех разбивали по отрядам, деля по национальностям. Игнат не понимал поначалу зачем это. Но когда между отрядами начали вспыхивать ссоры и даже драки, он разобрался, что так немцам проще контролировать большую массу собранных в лагере бывших красноармейцев.

Каждый отряд жил в своём вонючем сыром бараке. Спали на деревянных нарах, сбитых из досок, на соломе. Отряд Игната назвали отдельной казачьей сотней. Вот только из ста человек, живущих в грязном бараке, настоящих казаков с Дона едва набралось бы и два десятка.

Игнат искал земляков, но вместо них встречал мужиков из Сибири, горцев из Осетии, кабардинцев, жителей Украины. Главное, чтобы на коне мог удержаться – смеялись немецкие инструкторы.

Высокомерное, пренебрежительное отношение к ним немцев бросалось в глаза. Офицеры никогда не обедали с ними в одном помещении, постоянно орали, называя свиньями и дерьмом, издевались над внешним видом казаков, которые ходили по лагерю в своей старой, ещё красноармейской форме, только без знаков различия. Поэтому Игнат и обрадовался, когда немцы наконец—то выдали ему новенькую форму, да ещё и со знаками отличия унтер—офицера.