БИТВА ЗА РОСТОВ. Южная столица в огне Великой Отечественной

– Сейчас они попытаются сбросить нас с занятых высот, – спокойно сказал комбат офицерам 1-й роты, стоящим рядом с ним. «Приготовиться!» – прокричал он и осмотрелся. Стрелки ПТР смотрели в прицелы своих ружей, миномётчики тоже ждали приказа. В этот момент тяжелые немецкие танки открыли огонь.

Только на следующий день на высоты, занятые 1-м батальоном, подошло подкрепление из армейского резерва. Командир 71-й бригады войск НКВД не смог найти ни одного бойца, чтобы помочь погибшему на захваченном плацдарме батальону Камардина. Весь 175-й полк, как и вся бригада полковника Подоляко, сошлись в схватке с одной из самых сильных частей гитлеровской Германии дивизией СС «Викинг». И основной удар её частей пришелся как раз на батальон Василия Камардина.

Молодой лейтенант вместе с ротой курсантов из Ростовского пехотного училища появился на позициях батальона Камардина после обеда в первый день декабря. Курсанты шли по выезженной, покрытой воронками и ещё дымящейся земле. Всюду на высоте были разбросаны разбитые ящики, обрывки шинелей и бушлатов, пробитые каски, гильзы и осколки. В самом центре красовался выгоревший дотла немецкий танк с опущенным почти до земли стволом. Живых на высоте не было никого. Лишь опустившись чуть в сторону, курсанты увидели глубокую. свежую траншею и в ней погибших без счёта чекистов. лежавших на дне один на одном. А в отходах, смотрящих в сторону врага, лежали те немногие и мало уже похожие на людей, кому посчастливилось остаться в живых. Чёрные от крови и пороховой гари живые лежали вперемежку с погибшими и ждали своего часа А ещё там внизу на склонах высоты курсанты увидели неподвижные немецкие танки и сотни вражеских солдат на перепаханной войной земле.

– Где командир? Кто старший? – спросил лейтенант, пробравшийся на корточках к лежавшим в отходах чекистам.

– Я за старшего, – послышался голос из дальнего конца траншеи.

Пригнувшись к лейтенанту, пробрался боец в прожженном ватнике с петлицами старшего сержанта. За поясом его блестела заточенная, как бритва пехотная лопатка.

– Все офицеры, кто погиб, кто ранен, так что командование здесь на мне – доложил боец лейтенанту и добавил, – принимайте командование, будем вместе драться.

Командиры пожали друг другу руки и обнялись. Командир курсантов уже не раз бывавший в бою хорошо понимал, какие страшные схватки шли здесь ещё с утра.

– А где ваш комбат, ранен? – спросил наконец лейтенант, закуривший с сержантом припасённую папиросу.

Боец вздрогнул: «Пойдём покажу». И они месте отправились по извилистому окопу куда-то к центру высотки. Там в мелком отходе рядом с искореженным противотанковым ружьем лежал погибший, накрытый немецкой шинелью. Из-под шинели были видны хромовые грязные офицерские сапоги и рука, сжимающая что-то в окоченевшим кулаке. Лейтенант присел к мёртвому командиру.

– Только не снимай с него шинель, не надо, – попросил сержант – снаряд рядом танковый разорвался, его осколками сильно посекло.

Лейтенант кивнул, но продолжал смотреть на синий кусок материи, зажатый в кулаке офицера.

– Умер хоть сразу? – спросил курсант вздыхая.

– Да если бы, – затянувшись папиросой, добавил боец – с полчаса мучился, Зою звал.

– А что за Зоя, кто она? – поинтересовался лейтенант, не сводя глаз с помертвевшей руки офицера.

– Зоя – жена Василия Ефимовича. была у нас медсестрой в полку, да погибла накануне. А сегодня вот и он, – вдохнул сержант мерзлого воздуха – считай в один день смерть встретили. Бывает же такое.

Помолчали: «А что это в руке у него?». Лейтенант поднял глаза и посмотрел на рассказчика глазами человека, не способного уже чему- то удивляться.

– Да это платок жены его. Видать, она ему, как в песне, синий платочек и подарила, – сержант тоже нагнулся к погибшему – он перед смертью достал его из кармана, сжал в кулаке и так с ним и умер.

Курсант ещё раз взглянул на кусочек синей материи, зажатой намертво в кулаке погибшего комбата.

– А я-то думал, что на войне любви не место, – размышляя вслух, сказал лейтенант, обращаясь к Камардину – так невесте и сказал, она меня в Азове ждёт. Тоже со мной просилась. – но он не успел закончить свою мысль.

Перед траншеей прогремел взрыв, затем ещё один и ещё.

– Занять позицию! – уже орал он, видя, как на поле из оврага выползали сырые силуэты немецких танков.

Лейтенант ещё раз взглянул на погибшего комбата и побежал по извилистой траншее навстречу бессмертию…

Пленных было немного

Дедушка Ваня часто сидел на неприметной скамеечке в парке Революции. Тихими весенними вечерами он слушал голосистого соловья в тени аллеи, осенью любовался золотом кленовых листьев. Никогда не надевал он свой пиджак с медалями и орденами, хотя возможно их у него просто не было. Но уже одно то, что дедушка Ваня, участвовал в боях под Ростовом в составе Ростовской 339-й стрелковой дивизии, делает его достойным самой высокой награды.

«Пленных было не много. Не больше ста человек. Израненные, контуженные, голодные, обмороженные сидели мы в грязи на окраине какого-то небольшого хутора» – с этого воспоминания начал свой рассказ о войне дедушка Иван – «сидели в грязи и грязь была какая-то жидкая, смешанная с кровью и нечистотами. В этом месте, наверное, держали свиней, думал я, а еще думал – неужели это все, кто остался от нашей 339-й Ростовской дивизии? Ведь из Ростова нас вышло 12 тысяч, а теперь и ста человек не наберется… А еще очень хотелось жить, по-звериному дико хотелось жить. Мне ведь только 18-ть исполнилось и много чего в жизни мечталось увидеть. Но страха тогда не было, была какая- то надежда что именно я выживу… Страх появился позже, когда из нашей группы немцы вывели политрука соседней роты. Светловолосый, молодой парень, с голубыми и как мне показалось детскими глазами. Его повалили в грязь и долго били прикладами ружей. Он не кричал, только хрипел, пытаясь закрывать голову руками. Поэтому, в начале, ему сломали сапогами руки, а потом были прикладами по голове. Хруст ломающегося черепа я слышу до сих пор. Ружья у немцев были в светлых волосах, крови, и мозгах нашего политрука. Всё это они тщательно вытирали о гимнастерку забитого до смерти парня. Тогда я еще надеялся, что выживу – ведь я ж не политрук и даже не сержант. Простой солдат – что с меня взять. Но когда эти гады вытащили из нашей группы повара дядю Вову, мне стало жутко. Дядя Вова все время повторял: «Не надо! Не надо!», а они били его штыками, били неумело, попадая то в плечо, то в руки, то в грудь не глубоко. Потом здоровый унтер повалил повара на живот, схватил его за волосы, резко оторвал голову дяди Вовы от земли и перерезал ему горло своим штыком. Еще несколько минут тело нашего товарища вздрагивало в судорогах, лежа в грязи. А немцы выстроились напротив нас, хохоча, сплевывая на землю семечки, выбирали себе новую жертву. Вот тогда стало действительно жутко. Каждый из нас старался сделаться невидимым, вжимал голову в плечи в каком- то оцепенении. В детстве мама читала мне сказку про шапку- невидимку. Как я хотел иметь в тот момент такую шапку. Как я хотел к маме… Как я хотел жить…» – дедушка Ваня вытер серым выглаженным платочком невидимую слезу, – «Тогда из Ростова нас вышло 12 тысяч. В Персиановских лагерях приняли присягу в начале сентября 41-го и начали учить нас военной науке. В основном ребята были из Ростова, много с нашего Лендворца где я жил до войны, из Таганрога были, из Сальска, Азова. Все ждали, когда стрелять начнут учить, но оружия мы толком и не видели. Только учебные винтовки, которыми нас учили приёмам штыкового боя. Некоторым потом выдали эти учебные винтовки в бой идти. Сказали в бою себе настоящие найдете. Так что, стрелять нас так и не научили. Хотя многие, конечно, умели. Кто Ворошиловские нормы сдавал, а кто и вовсе в Гражданскую с Буденным воевал.

День 8-го октября я помню хорошо. В этот день нас подняли по тревоге и объявили, что отправляют в бой «прорвались немецкие танки». Вооружали на ходу. Здесь уже кому как повезло. Кому- то выдали учебные макеты винтовок, мне досталась французская винтовка 1877-года выпуска со здоровенным штыком и 20-ть патронов, которые я потом выкинул – не подходили они к моему оружию. Выходили в ночь, лил ледяной дождь, холодный северный ветер. И вот по такой погоде, по колено в грязи наша дивизия шла к реке Миус. Многие натерли портянками ноги в кровь, многие падали от усталости, многие простудились, получили воспаление легких – дивизия ещё на марше лишилась нескольких сотен бойцов, но мы пришли и 12 октября услышали первые выстрелы. Потом сказали, что ребята из нашей разведки подкрались и уничтожили немецкий отряд, который грабил нашу деревню. Захватили первых пленных, первые трофеи. Дивизия праздновала первую победу, первое боевое крещение.

А мой первый бой произошел уже на следующий день. Хорошо помню, как нам удалось пообедать, что было большой редкостью в те дни. Наш повар дядя Вова, раздобыл, где-то картошки, курей и сделал удивительный суп. После котелка этого вкуснейшего лакомства уже не хотелось никуда идти, но рота получила приказ, и мы стали окапываться возле какого- то заросшего кустарником оврага. Не успев окопаться, увидели на другой стороне две машины и мотоциклы с немцами. Я не услышал команды и удивился, что все начали стрелять в сторону врага, хотя с такой дистанции попасть было невозможно. Я не стрелял, ведь патронов у меня не было, а просто лежал и смотрел. Немцы сразу уехали и очень быстро накрыли наши позиции минометным огнем. Затем, подоспели их самолеты и начался кошмар… Человек двадцать мы потеряли убитыми и столько же, а то и больше ранеными. Ещё тогда я подумал, что лучше сразу быть разорванным на куски от взрыва бомбы, как мой сосед Саня, чем как Паша с Таганрога лишиться обеих ног и ползать по полю на руках с вытаращенными от боли глазами. Вот таким был мой первый бой. В нем я заполучил себе оружие – короткий кавалерийский карабин 1906 года выпуска и почти 50-ть патронов к нему. Карабин был Санин – это все что от него осталось. А на следующий день наша дивизия пошла в наступление. Да – да я ничего не путаю! Красная армия отступала на всех фронтах, а Ростовская 339-я дивизия – наступала. Это кажется невероятным, но так было. И это придавало нам сил. Ведь за три дня наступления все мы совершенно не спали. Сплошные бои. Из одной схватки в другую. Атаки, бомбежки, артобстрелы. Побили мы гансов хорошо! Десятки их танков сожгли, самолеты сбивали, сотни фашистов положили. Но и нам конечно досталось. Наверное, половину дивизии потеряли за три дня, а всего 20-ть километров прошли, только несколько сел освободили. Все равно – это была победа.

На четвертый день немцы бросили против нашей дивизии все свои силы. Столько танков сразу я не видел никогда. Огромное поле впереди наших позиций всё до самого горизонта было заполнено бронированными машинами врага. Между танками шли группы автоматчиков. Казалось, им нет числа. Не помогли ни артиллеристы нашей дивизии, ни батарея Ростовских курсантов, которая сражалась рядом с нашей позицией. Курсантов из артиллерийского училища у меня на глазах давили танками. У них кончились снаряды, а отойти они не успели или не захотели. Так и погибли все под гусеницами танков, которые за несколько минут сравняли батарею с землей. К вечеру стало ясно – мы попали в окружение. Немцы были повсюду. В хуторе Карасенко, где находился штаб нашего полка, собрались все, кто уцелел за день – пехотинцы, артиллеристы. Немцы то и дело бомбили хутор, загорелся штаб, и кто-то из разведчиков еле успел спасти знамя нашего полка, которое висело на крыше штабного здания. У разведчика загорелась одежда, но флаг он вынес, хотя и сам сильно обгорел. Ночью пошли на прорыв. Впереди разведка, командир полка, офицеры, политработники. Они первые на пулеметы шли. Мы, кто помоложе, замыкали прорыв, прикрывая отход. Каким-то чудом вырвались. Стреляли в нас отовсюду, спереди, сзади, с флангов, но мы упрямо шли, прорываясь из окружения, даже не помышляя о сдаче в плен, хотя были у нас и те, кто сдавался. Из 2-х полков и батарей артиллерии из окружения вышло меньше батальона. Присоединились к Сальскому полку и снова в бой. Немец всеми силами рвался к Ростову, к моему городу, где я родился и вырос, к моему дому рвался враг, стремясь его уничтожить, убить моих родителей, близких мне людей. К тому времени я уже насмотрелся на немцев, и видел, на что они способны. У меня на глазах эти выродки сожгли маленький хутор, всего четыре дома.

Когда мы подошли, то увидели, что в этих домах находились женщины и дети. Гады сожгли их из огнеметов живьем.

И вот теперь, эти нелюди рвались к Ростову. Но что мы могли сделать против них. У нас не осталось ни одной пушки, а противник опять наступал танками. Отбиваясь гранатами, бутылками с горючей смесью, и, хотя танки не подпускали выстрелами из пулеметов никого на расстояние броска гранаты, удалось все же поджечь несколько танков. Когда кончились гранаты и патроны, стали отходить к КП полка. Он находился в широкой балке. В сумерках собралось нас возле блиндажа человек 300-а, а по обеим сторонам оврага немцы. Опять попали в окружение. Опять будем прорываться. Я видел, как командир Сальского полка майор Кузнецов, вместе со своим политруком и военкомом поднялись в свой последний бой. Они повели нас, уже почти отчаявшихся и обессилевших за собой. Эти герои со связками гранат в руках бросились на танки и взорвали их вместе с собой. Немцы дрогнули, опешили, оторопели, потеряв свое бронированное прикрытие, и в этот момент мы пошли в атаку, началась рукопашная. Я сцепился со здоровенным фашистом с черным крестом-наградой на груди и в этот момент другой ударил меня прикладом по затылку. Каски у меня давно не было, и я мгновенно потерял сознание. Так оказался в плену»– закончил свой рассказ дедушка Ваня, еще раз промокнув невидимую мужскую слезу аккуратным платочком.

А вообще немец все время повторял – «Под Ростовом мало пленных, очень мало. Одни убитые. Никто не сдавался…»

Четыре жутких года немецких лагерей. Затем еще столько же сибирских. В 1950-м он вернулся в родной город 26-ти летним стариком. Дедушка Ваня никогда не участвовал в Парадах Победы на 9-е Мая, никогда не общался с однополчанами. Позор плена навсегда перечеркнул его судьбу. В молодости отчаянно цепляешься за жизнь. Страх смерти заставлял терпеть все унижения и издевательства. А стоит ли жизнь, прожитая с клеймом предателя, тех мучений, что довелось перенести…?

Одиночество и этот Ростовский парк – вот все что осталось от его жизни. И еще голуби. Их Иван Иванович приходит кормить каждый день. Подолгу сидит он на скамеечке и крошит хлебный мякиш своим пернатым друзьям.

Из 12-ти тысяч ростовчан, 339-й дивизии, ушедших защищать родной город в октябре 41-го, в живых сейчас остался только дедушка Ваня.

Пощады никто не желает

Самое страшное, что могло случиться со мной на войне – произошло. Я, Федор Климов, разведчик 68 морской стрелковой бригады, награжденный медалью «За Отвагу», комсомолец, попал в плен под Ростовом. Сидя на потрескавшейся от жары каменистой земле, мне не хотелось в это верить. И только лай сторожевых собак, и немецкая речь охраны убеждали в реальности происходящего. От страшной жажды и многодневного голода я находился в полузабытьи. Мои друзья из взвода разведки не узнали бы сейчас своего товарища. Одетый в рваную окровавленную гимнастерку с чужого плеча, без обуви, в выгоревшей пилотке, я совсем не был похож на того бравого моряка, с гитарой в бескозырке, лихо державшейся на затылке, которым был еще месяц назад.

Нас пленных, едва живых оцепили немцы и полицаи, с автоматами наперевес. Предатели вместе с немецким офицером ходили между сидящими на земле обессиленными бойцами и кричали – «Евреи, коммунисты, комиссары, встать!» Также искали моряков, бойцов частей НКВД и пограничников. Все сидели на месте. «Кто укажет на командира, еврея, коммуниста, получит холодную воду, тушенку, хлеб, колбасу» – решили сменить тактику фашисты. Но никто не шелохнулся, хотя пить и есть хотелось каждому из сидящих под палящим солнцем. И конечно, каждый знал, что среди нас были и коммунисты, и офицеры, и моряки. Но никто никого не выдавал. Через час после безуспешных попыток найти евреев и комиссаров к пленным, в клубах пыли, подкатил бронеавтомобиль с пулеметом, установленным поверх темно серой кабины. Немецкий офицер взгромоздился на кабину и стал орать что—то на своем языке. Сидящий рядом на капоте переводчик объяснял нам его слова – «Если сейчас с земли не встанут те, кого мы ищем, вы все будете немедленно расстреляны из этого пулемета». Солдат с закатанными по локоть рукавами кителя и в зеленых противопыльных очках передернул для убедительности затвор своего МГ. Я не спеша поднялся с земли. К тому моменту мне рассказали, что гитлеровцы нас, моряков, в плену не держат. Бояться. Встал с земли и сидевший неподалеку комиссар нашего батальона, отряхивая с себя южную густую пыль. Вот поднялся еще боец, который лежал с перебинтованной головой и, казалось, был без сознания. Немцы заулыбались, предатели оживленно защелкали затворами в нетерпении. А с выжженной земли вставали, один – за – одним, пленные красноармейцы. И вот уже через минуту все в полный рост стояли перед немецким броневиком. Даже тяжелораненые попросили своих товарищей, чтобы их подняли.

Немцы опешили. Застыв в каком—то оцепенении, они смотрели на пленных, стоящих перед ними с гордо поднятыми головами. Несколько мгновений висела такая тишина, что, казалось, было слышно стук сердец всех, кто поднялся навстречу смерти. Молчали даже овчарки, с хищным любопытством ожидая, что произойдет дальше. Вот—вот в лица пленных плюнет свинцом ствол немецкого пулемета. Пауза, длившаяся меньше минуты, показалась нам пленным вечностью. Прервал ее немецкий офицер, сорванным голосом прооравший «Шайзе!» И началось. Собаки захлебнулись в лае, кричали немцы, неистово матерились полицаи. Все бегали среди стоящих бойцов, тыча в наши исхудавшие лица стволами, паля в ярости в воздух, осыпая всех ударами палок и прикладов. Мы понимали, что это дикая злость – она от растерянности. От того, что не ожидали враги такого братского единства от обреченных людей. А я стоял и слегка улыбаясь думал «Это Победа!». Гитлеровцы рассчитывали, что, цепляясь за жизнь, мы начнём выдавать им своих товарищей. Рассчитывали на подлость, трусость, предательство. Но сволочей среди нас не нашлось. Все мы оставались людьми. Настоящими, русскими солдатами. Армяне и грузины, украинцы и белорусы, казахи, татары и евреи были частью одной страны, одной армии. Армии русской по духу, по совести, по принципам. Воинов этой армии учил Суворов – «сам погибай, а товарища выручай». Вот мы и отдавали жизни свои друг за друга.

Ничего не добившись, немцы погнали наш строй по пыльной дороге. Шли в сторону, где еще совсем недавно гремели бои. Мы брели по грунтовке, а полицаи, с белыми повязками на рукавах, злорадствовали – «вы еще не знаете, что вас ждет! Вы еще пожалеете». Но нам было плевать на то, что они шипели. Только что каждый из нас готовился умереть, ожидая расстрела. Что могло быть хуже, страшнее этого ожидания? Мы брели по выжженной солнцем глине. Радуясь тем редким моментам, когда нечаянные тучки закрывали жгучее солнце, давая нам нежную прохладу тени. В такие моменты казалось, что над строем пленных прилетал свежий горный ветерок и ничего лучше этого быть не может. Мы глядели по сторонам. Степной пейзаж. То тут, то там виднелись воронки от снарядов разных калибров, чернели остовы сгоревших автомобилей. Нам на глаза попадались перевернутые повозки, разбитые ящики с патронами и снарядами и вздувшиеся от жары трупы погибших лошадей, над которыми, жужжа, вертелись рои мух и ос. Я больше смотрел под ноги, опасаясь порезать свои босые ступни острым стальным осколком мины или снаряда.

Вскоре мы увидели обугленные окопы Ростовского рубежа обороны. Впечатление было такое что земля вокруг них еще не остыла от боя, от страшных рукопашных, от яростных атак, которые кипели здесь несколько, суток тому назад. Над окопами стаями летали вороны, и стоял сладковатый запах разложения от сотен неубранных засыпанных под брустверами и в воронках трупов. Нам казалось, что строй ведут на уборку гниющих тел, но нет. Мы прошли линию окопов и пошагали дальше, к нейтралке, туда, где лежала поваленная взрывами колючка. Туда, где по законам войны находились минные поля.

Вскоре я обратил внимание что вся нейтральная территория размечена какими—то красными флажками, а возле поваленной у брустверов окопов колючей проволоки лежат наготове, сложенные с немецкой аккуратностью, штабеля больших длинных палок—шестов. Я сразу все понял. И ужаснулся от своей страшной догадки.

Мы должны были разминировать это поле. Собой. Нас было больше двух сотен. Построились. Немецкий офицер так и объяснил, что впереди мины и наша задача их найти. «Все, до одной», – сказал он и рассмеялся. Среди моих товарищей послышался ропот – «лучше б нас всех из пулемета положили, когда мы встали». Полицаи, ехидно улыбаясь, вручали каждому шест и выстроили в две шеренги. В строю, между нами, расстояние – вытянутая рука. Справа от меня – грузин Шалва из 339 Ростовской дивизии, а слева – артиллерист – украинец Мыкола. Мы оказались во второй шеренге, которая стояла шагов на десять позади первой, смещенная так, чтобы перекрыть просветы. Сзади нас в метрах 50 смеялись и покуривали немецкие автоматчики. Офицер продемонстрировал всем как нужно орудовать палкой – щупом и предупредил – «кто будет плохо арбайтен – работать, то есть, тот есть капут» и показал рукой на автоматчиков.

Лично у меня ноги налились свинцом, приросли к земле. Может быть, впервые с начала войны я испытал такой страх. Но свой выбор мы все сделали час назад, когда, отказавшись предавать своих товарищей, встали как один под дуло пулемета. Мы посмотрели друг на друга последний раз, прощаясь. Я обнял Шалву, пожал сухую руку Мыколе. Впереди меня, в первой шеренге два маленьких казаха смотрели друг на друга глазами полными слез. Возможно, они были братьями. И тут кто—то из первого ряда запел:

«Наверх вы товарищи все по местам…»

Это была наша любимая морская песня «Варяг». С ней мы поднимались в атаку, с ней погибали под пулями врага. Я как—то сразу подхватил:

«…Пощады никто не желает…»

И, полундра, мы двинулись, пошли на минное поле.

Через мгновение прозвучал первый взрыв, затем еще и еще. Раздались крики боли, страдания тех, кого не убило сразу, а порвало, оторвав ноги, ступни. Защелкали немецкие автоматы. Фашисты, опасливо ступая сзади, добивали изувеченных бойцов. А над строем, который рвали взрывы мин, звучали слова нашей боевой песни:

«Не думали братцы мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…»

Я не смотрел по сторонам, глядя только вперед на спасительный конец минного поля. Хотя надежды выбраться из этой мясорубки было мало. Шалву снесло взрывной волной. Он упал как раз на мину, которая разорвала его тело в клочья. Мыколу порубило осколками. Казахи из первой шеренги погибли еще в самом начале. Нас, оставшихся в живых, засыпало землей, камнями, секло осколками, забрасывало тем, что осталось от наших попавших на мины товарищей, заливало чужой кровью. Мы падали от взрывной волны, затем вновь поднимались, шли и пели. И чем ближе был конец этого проклятого поля, тем тише были слова «Варяга». Последние метры казались совершенно бесконечными. Но наш слабеющий, совсем не стройный хор живых мертвецов все еще звучал. Мы, окровавленные, оглушенные, наполовину сошедшие с ума от этого ада, продолжали в исступлении орать охрипшими, севшими от жажды голосами:

«Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага…»

Осталось пару шагов к концу минного поля, к концу наших мучений, и… И тут взрыв, потом еще один и еще. Вновь звуки выстрелов, крики страдания. Господи, пожалуйста, прекрати весь этот кошмар. Я закрыл голову руками. Осколки этих последних взрывов обожгли сталью мое лицо, порвав мне щеку, ухо, выбив зубы. Из правой кисти моей хлестала кровь. Часть пальца была начисто срезана металлом. Но боли я не ощущал. Не чувствовал вообще ничего. Абсолютно. Было какое—то ощущение внутреннего опустошения. Будто из души у меня вытрясли все: боль, страх, ненависть и любовь, все чувства. Внутри ничего не осталось.

Меня тряс озноб. Перешагнув через флажки ограждения минного поля, я без сил упал на землю. Рядом со мной ложились на ссохшуюся степную траву те, кому удалось выжить. Счастливчики. Мы лежали и тяжело дыша смотрели в бескрайнее русское небо. Молча. Что теперь с нами будет? Какие мучения немцы придумают для нас еще? Погонят еще через одно минное поле? Мин здесь еще много! Или расстреляют? Мы заслужили легкой смерти! Я поднялся с земли, чтобы посмотреть, сколько же нас осталось.