БИТВА ЗА РОСТОВ. Южная столица в огне Великой Отечественной

Невдалеке вдруг громыхнуло, затем заговорил пулемет, за ним другой. Тишина ночи улетела большой темной птицей. Прогнали ночную птицу взрывы, выстрелы, яркий свет прожекторов. Все пространство на склонах высотки казалось, пришло в движение. Внимание немцев было направленно чуть в сторону от Настенной группы, и разведчики, воспользовавшись этим, преодолели последние метры, отделяющие их от вершины высотки.

Внезапно Настя осталась одна. Ребята словно сквозь землю провалились. Буквально один за другим, нырнули разведчики, в какой-то огромный, но едва заметный блиндаж. Девушка даже не успела удивиться, как чьи-то сильные руки дернули её саму вниз, под землю.

Это был хорошо замаскированный немецкий ДЗОТ. На полу в крови трое немцев. Пулеметчики. Пытаясь проявить заботу, разведчики перевернули немцев лицом в пол, чтобы не пугать Настю жутким видом перерезанных глоток и разорванных кадыков. Но свинцовый запах крови густо висел в укрытии.

– Здесь и будем держать оборону – сказал старший группы, лейтенант по званию.

– Переправа отсюда как на ладони, нельзя фрицам позволить обратно захватить эту точку. Много наших отсюда положить могут. Стоять до последнего – говорил командир шёпотом, прислушиваясь к звукам ночного боя.

Тем временем Настя уже подготовила к работе передатчик. «Мы на высоте, заняли позиции, потерь нет, связи с другими группами нет» – отправилось в штаб первое сообщение. Тем временем двое Настиных товарищей выбравшись из укрытия, уничтожили находившийся рядом минометный расчет. Захватили 80мм миномет с запасом мин. Расширив сектор своей обороны, разведчики приготовились к отражению атаки. И противник не заставил себя долго ждать. Несколько немецких автоматчиков пригибаясь бежали к ДЗОТу. Короткие, в упор очереди из ППШ навечно положили врагов в миусскую землю. Один из убитых скатился с подножия высоты вниз. Его остановила колючая проволока, трупп запутался в железных колючках, растворившись в поднимающемся с реки тумане.

«Скоро батальоны нашей дивизии должны пойти в атаку. Надо продержаться» – подумала Настя, смотря через амбразуру в сторону советских позиций.

– Пригнись – шёпотом приказал лейтенант и резко рукой пригнул её голову вниз.

И в эту секунду застучали по ДЗОТу немецкие пули. Казалось, бьют по нему со всех сторон.

Помещение сразу наполнилось пылью, дымом и понять ничего уже было не возможно. Разведчики вели огонь из трофейных пулеметов, на пол летели десятки стреляных гильз, от которых в ДЗОТе стало невыносимо жарко и совсем нечем дышать. Настя забилась в угол вместе со своей рацией. Рядом лежали пустые пулеметные коробки и большие похожие на чемоданы ящики с гранатами. Ещё девушка заметила несколько пустых бутылок из-под шампанского. Такие стояли в Настиной семье на Новогоднем столе, когда их открывали, под бой курантов, Настя всегда загадывала желание и желание всегда сбывалось. Сейчас единственным её желанием стало, только одно, чтобы весь этот кошмар немедленно прекратился. Шум стрельбы, взрывов, криков, падающих гильз слился в Настиных ушах в сплошной звон.

Она потрогала уши. Перед самой войной Настя хотела их проколоть, чтобы носить красивые бабушкины серьги. Хотела да не успела. Из ушей текла кровь. Она закрыла глаза, почти теряя сознание. Но через мгновение руки командира уже трясли её беспомощное тело.

– Сестренка передавай – передавай! – уже не шептал, орал лейтенант. – Мы на высоте одни, другие группы задание не выполнили, закрепились только мы. Продержимся ещё минут двадцать. Затем огонь на нас – вот координаты, передавай.

И Настя, моментально собравшись, как на занятиях, начала передавать в штаб слова командира.

За пределами ДЗОТа орали на ломанном русском: «Рус сдавайся. Сталин капут. Штыки в землю. Выходи нихт шизен».

Вместе с их криками в амбразуры заглянул рассвет. Первые лучики солнца осветили Настино лицо. Лицо, ещё совсем детское, широкие скулы, пухленькие губки, немного вздернутый нос и темные большие глаза отличницы, на которых от дыма едва заметно блестели слезинки. Из-под пилотки виднелась аккуратная чёлка каштановых прямых волос. Глядя на нее, разведчикам хотелось жить. Хотелось ещё и ещё встречать такой же ласковый летний рассвет… Но они понимали из этого боя живым не выйти. Настя не чувствовала страха в себе, хотя понимала, что жить им осталось совсем чуть-чуть. Но умереть за Родину, умереть за свою любовь не страшно. Страшно жить, без Родины, жить без любви, на коленях, жить с поднятыми руками и опущенной головой. Поэтому никто не слушал немецкие «Рус сдавайся» и даже не думал об этом. Ребята меняли стволы у пулеметов, проверяли рожки своих ППШ, Настя возилась со своим передатчиком. Разведгруппа, молча и сосредоточенно, готовилась к своему последнему бою.

«Так умеют умирать только русские», – подумал лейтенант и украдкой перекрестился. Через минуту со всех сторон в ДЗОТ полетели немецкие гранаты…

Солнечным летним утром четыре человека с трудом вскарабкались на безлюдную, безымянную высоту.

– Мы на высоте. Захватили позицию. Потерь нет, – пошутил один из них. Тащивший тяжелый рюкзак с поисковым оборудованием.

Маленькая группа единомышленников, поднявшихся на вершину высотки занималась поиском без вести пропавших в войну солдат нашей армии. В это пустынное место поисковиков привел рассказ местных жителей из соседней деревушки. Они говорили о нескольких разведчиках, захвативших плацдарм на высоте и насколько часов отбивавших атаки фашистов. Героев забросали гранатами, но они смогли прикрыть, помочь частям своей дивизии переправиться через Миус. Сотни жизней спасли своим подвигом безымянные солдаты. Местным об этом бое рассказали пленные немцы. И место, где находиться взорванный гранатами ДЗОТ с телами разведчиков в деревне знали многие старики.

– На самой вершине горы. Под одиноким сухим деревом, там их найдете, – объяснил поисковикам дед уверенным тоном свидетеля того боя.

Поисковики скептически отнеслись к его словам, но решили начать искать именно с этого места.

На самой вершине безымянной высоты кругом следы от воронок, заросшие шиповником линии окопов и глубокие пулеметные гнезда. Металлоискатель включать бесполезно. Каждый метр нашпигован осколками снарядов и мин, а на брустверах зеленеют гильзы от разных видов стрелкового оружия. И нашего и немецкого. ДЗОТ действительно оказался на самой вершине. Что-то подсказывало – разведчики там. Чутье, особый нюх редко подводит поисковика. Подсказывает как не зацепить ударом кирки мину, не потревожить лопатой опасный снаряд… И главное, интуиция помогает найти солдат. Тех, о которых забыли, тех, которые до сих пор на войне. Небольшой отряд начал раскапывать взорванный, засыпанный и заросший ДЗОТ.

Сплошной камень, вперемешку с корнями кустарника и сотнями стрелянных пулеметных гильз.

Попались осколки стеклянной красноармейской фляги и почти сразу кость человеческой руки, пробитая маленьким осколком от гранаты. Поисковики бережно освободили останки от камней.

Незаметно ясное небо заволокло тучами. В укрытие, где лежали ребята – разведчики упали слезы летнего дождя. Вдруг стало невероятно тихо. Не слышно было даже птиц. Природа, оплакивая дождем бойцов, устроила им минуту молчания. Тем временем с запада, с той стороны, откуда пришел к нам на землю враг, заходила на безымянную высоту грозовая туча. Сверкая стрелами молний, поливала стихия деревни, спрятавшиеся у подножия высоты. С востока, сильные с ветром летели на гору серые, ливневые облака. В них чувствовалась бесконечная мощь и энергия. И вот уже на восточные склоны холма обрушились полосы отчаянного летнего дождя. Только над поисковиками, косточка за косточкой достающих из небытия наших разведчиков, сиял огромный золотой купол солнечного неба. «Как будто сама Богородица укрыла нас своим золотым покрывалом» – подумал один из поисковиков и украдкой перекрестился. «Палец с впившимся в него маленьким осколком. Это говорит о том, что разведчиков буквально засыпали гранатами. Нет не одной целой косточки…»

Не успев додумать эту мысль, он увидел между корнями белеющие кости черепа, пробитые осколками в нескольких местах. Рядом лежали части радиостанции и поломанная взрывом женская изящная расческа. Такие покупают отцы, своим дочерям желая их побаловать. Привычным движением поисковик протер расческу и разглядел надпись, нацарапанную на ней.

Всего пять букв, аккуратных, маленьких буковок женского имени, Настя… Имя девочки-радистки группы. Как звали её боевых товарищей, мы никогда не узнаем. Разведчики не брали на задание ни наград, ни документов, ни солдатских медальонов. Только оружие, боеприпасы, немного еды и воды.

Разведгруппа 118-й дивизии задание выполнила. Разведчики все вместе возвращались из боя. Как и договорились. Светило ласковое утреннее летнее солнце. «Кумженский мемориал» Ростова-на-Дону встречал героев траурным «Прощанием Славянки» и приспущенными знаменами. Донская столица хоронила своих защитников. Настя вернулась в свой родной город.

Из дневников Ростовских курсантов

Делать дневниковые записи с начала войны запрещалось. Но часто, наиболее яркие впечатления оказывались записанными. Даже под страхом попасть в Особый Отдел Красноармейцы пытались описать то, что пришлось им пережить. Тетрадки, исписанные мелко, совсем ещё детским почерком, прятали под рубашку или на самое дно вещмешка. Для чего так рисковали авторы маленьких солдатских дневников? Что пытались рассказать в своих страшных записках?

Виталий Сорокин

8 октября:

Прибыли к разъезду Кошкино. Курсовой офицер объяснил боевую задачу, нужно ликвидировать вражеский десант, прорвавшийся к Таганрогу. Численность десанта уточняется. По возможности, брать немцев в плен. Нас 120-ть курсантов и преподавателей 2-го курса Ростовского Пехотного Училища. Вооружение 40 винтовок Мосина образца 1891-го, 2-а автомата ППД, 2-а пулемета Дегтярева, один Максим, бутылки с горючей смесью. У меня две бутылки с зажигательной жидкостью и коробочек спичек. Зачем мне эти бутылки? Десант, по идее, техники не имеет. Лучше бы дали винтовку. К вечеру окопались в редком кустарнике у железнодорожного полотна. Будем здесь поджидать фашистов.

9 октября:

Утром с рассветом услышали гул моторов. Неужели наши танкисты тоже приехали ловить десант! В осенней дымке прямо впереди наших одиночек видим десять мотоциклов, более двадцати бронетранспортеров и не менее полусотни танков и самоходок разных конструкций. Это не наши. Это немцы!

Из передового окопчика бежит Саша Сидоров. Он размахивает руками, что-то кричит, показывает в сторону мотоциклистов. Среди шума машин появился новый звук. Часто застучал барабан. Россыпью та-та-та, та-та-та, та-та-та! Саша неожиданно упал, не добежав до командира. Командир резко встал из своей одиночки, достал свой наган из кобуры и засвистел в свисток трижды. В АТАКУ! Сколько раз за это лето мы поднимались у учебную атаку. Теперь идем в настоящую. Все побежали вперед. И со всех сторон начали бить барабаны. ТА-ТА-ТА! ТА-ТА-ТА! Кругом спотыкались и падали мои друзья. Почему они спотыкаются? Неужели в высокой траве столько камней? Почему они не встают? Такие вопросы, крутились у меня в голове, пока я несся в атаку, боковым зрением наблюдая, что происходит вокруг. У кого были винтовки, те стреляли в мотоциклистов, остальные вместе со мной бежали к броневикам, чтобы кинуть в них бутылкой. Рядом со мной «Кузя», Сергей Кузнецов с Нахаловки. У него тоже в руках бутылка. Смотрю на него. Слышу тонкий свист и на моих глазах Кузина голова, вьющиеся русые волосы, покрываются темной, густой, кроваво серой жидкостью. В меня летят куски костей, волос с головы Сереги. Мое лицо, шинель – все в кроваво-сером. Мой друг убит. Я отметил это, с каким- то удивлением, машинально. Чуть впереди другой Серега, «Солдат», Сергей Солдатов. Опять свист, еще, еще и вспыхивает он светлым, ярким огнем. Понимаю, что в бутылки, которые «Солдат» держал, как и я в руках, попали пули фашистов. Серега закрывает лицо руками, падает на землю, кричит, пытаясь потушить пламя. Бегу дальше, впереди бронетранспортер. Кидаю в него бутылки. Одну, затем вторую. Падаю сразу как после броска гранаты. Так нас учили. Но машина продолжает движение. Я забыл зажечь фитиль, расположенный у горлышка бутылки. Они разбились о кабину бронетранспортера, не причинив ему вреда. Обидно от того, что так сплоховал. Слышу прерывистые свистки нашего сержанта. «Отходим-отходим». Рядом вспыхнул броневик, за ним еще легкий танк и еще броневик с немцами в кузове. Немцы выпрыгивают из кабины в объятых огнем мундирах. Некогда смотреть. Нужно отходить обратно на позиции. Бегу пригибаясь. Кругом лежат наши. Почему они не встают? Может они не слышат свистка сержанта? С такими мыслями возвращался я к нашему кустарнику. Сержант бежал впереди меня с винтовкой в руках. Он то и дело останавливался и свистел «отступление». За ним еще двое наших курсантов. Потом я. Вслед за сержантом мы перескочили железнодорожную насыпь и оказались в небольшой роще. Она была в тылу наших позиций. Нас оказалось четверо. Потом приполз еще один парень, раненый в живот. Ночью он умер. Это все, кто остались в живых. Утром нас было 120-ть. Будем прорываться с рассветом к своим.

Атака отряда курсантов Ростовского пехотного училища остановила немецкий разведывательный батальон. Фашисты не рискнули перейти железнодорожную насыпь у Кошкино, думая, что там, за переездом находятся основные силы Красной Армии. Организованное сопротивление практически безоружных мальчишек вызвало уважение у бывалых вояк из частей СС.

Из воспоминаний курсанта Ростовского артиллерийского училища Виктора Астахова:

8 октября 1941

Обидно быть простым заряжающим, когда можешь командовать батареей. Через год я должен получить звание лейтенанта. Мой отец, и в 1-ю Мировую, и в Гражданскую, командовал пушками казачьей артиллерии. Я пошел по его стопам. Отец погиб месяц назад под Ленинградом. Мне хочется отомстить фашистским оккупантам за его смерть.

Три наших противотанковых орудия расположились на господствующей высоте у дороги. Мы прикрываем путь врагу в деревню со смешным названием Носовка (деревня Носово под Таганрогом). Эти пушки руководство училища сняли прямо с учебной части. Из этих орудий мы учились стрелять на полигоне, поэтому каждое из них я знаю, как свои пять пальцев. Все наши расчеты, включая ездовых, без пяти минут лейтенанты, как я.

Мы встретим врага здесь, у этой Носовки. Может быть, придется погибнуть. Но враг не должен пройти.

9 октября:

Утром женщины из деревни принесли молока, вареной картошки, хлеба. Очень просили не пускать немцев в деревню. Сказали, что не пустим, остановим фашистов. Поели очень вкусно. Поймал себя на мысли что с момента выезда из Ростова толком ничего не ели. Наверное, от волнения все эти дни есть не хотелось. Написал письмо матери и невесте Маше. После обеда продолжали окапываться. Соединили орудия ходом сообщения, углубили укрытия для расчетов.

Под вечер на горизонте появились облака пыли и дым. Над нами пронеслись четыре немецких самолета, но, кажется, не заметили. Не зря мы тщательно маскировали орудия. Затем мы увидели три мотоцикла с колясками и небольшой полугусеничный броневик. Они направлялись в деревню. Судя по всему – это передовой отряд. Разведка. Подпустив ближе, первым выстрелом подбили бронемашину. Водителя и переднего пассажира убило наповал. Машина густо задымила и ребята дали еще несколько выстрелов по мотоциклам, но не попали. Те умчались прочь от деревни. Первая победа. До вражеского бронетранспортера – 1000 метров, может чуть больше. Мой друг Леха побежал к подбитому врагу за трофеями. Вернулся и притащил с собой автомат, винтовку, пистолет, награду в форме черного креста со свастикой внутри и планшет с документами. Не успели мы, как следует рассмотреть трофеи, как появились танки. Десять тяжелых танков шли к деревне, выстроившись в боевой порядок. Командиры танков, высунувшись из люков, и искали в бинокль нашу позицию. Увидели. Вспыхнуло огнем дуло одной из стальных махин. За батареей разорвался один снаряд. Далеко! Перелет. Следом выстрел другого танка. Опять перелет. Теперь и мы открыли огонь. Мое орудие сразу попало в гусеницу одной из вражеских машин. Танк дернулся и замер. Я достал еще один снаряд. Орудие еще раз выстрелило, снаряд чиркнул вскользь башню этой же машины. Заряжаю третий бронебойный. Улыбаюсь, сейчас добьем гада. Но не успели… Откуда-то сбоку прилетел снаряд и к нам. В нескольких метрах позади орудия взрыв. Огромная сила вытолкнула меня из капонира, что-то ударило по голове, и я потерял сознание, перестав, что-либо чувствовать, видеть, понимать…

11 октября 1941.

Ночь. Очнулся в темном помещении. Пахнет навозом. Рядом стоит корова и смотрит на меня. Весь в липком. Это кровь. Неужели ранен! Очень болит голова. Услышав мои стоны, в сарай вошел пожилой мужчина. Говорит, это он притащил меня сюда, увидев, что я живой. Рассказал: от батареи ничего не осталось, орудия разбиты, ребята все погибли. Как стемнело, из деревни пришли мужики, женщины и похоронили всех, кого смогли найти. Собрали руки, ноги, головы, все, что осталось от наших курсантов и закопали в воронках рядом с батареей. Я спросил, есть ли немцы в деревне. Оказалось, что нет. Они потеряли несколько танков и дальше не пошли. Все-таки не пустили мы врага в деревню. Выполнили обещание. Я заплакал, встал, и пошатываясь вышел из сарая…

Из воспоминаний Марка Рабиновича курсанта военно-политического училища:

Готовили из нас политруков рот. Военная подготовка тоже имелась. Умели стрелять из винтовки, пистолета, знали штыковой бой, могли окопаться. Но больше внимания уделяли полит. занятиям, разъясняли звериную сущность фашизма, рассказывали, как беседовать с бойцами в ротах. Каждый из нас готов был рвать оккупантов зубами, у многих братья, друзья к тому моменту погибли на фронте. Так что, в бой мы курсанты рвались, хотя, как обстоят там дела на самом деле, не знали. И что враг у стен Ростова, было для всех полной неожиданностью. В ночь с 6-го на 7-е октября училище подняли по тревоге, раздали, какое было оружие, бутылки с керосином, гранаты и отправили под Таганрог останавливать немцев. Никто толком не знал ни численности противника, ни то, какая у него техника. Был приказ «остановить любой ценой». Вот как я описал наш бой.

12 октября 1941.

Наш курс, как и все наше военно-политическое училище, разбросали по разным участкам предполагаемого наступления немцев. Моему взводу достался участок в нескольких километрах от хутора Кошкино. Мы, вместе с неполной ротой 75-го Донского полка, прикрываем переправу через реку Миус. В этом месте река не широкая, летом, говорят, здесь проходит, колхозный скот на другой берег. Значит, может пройти вражеская техника, танки. У воды готовим замаскированные точки наблюдения, копаем чуть дальше себе одиночные окопы. У нас, курсантов, настроение боевое, приподнятое, а вот пехота копает неохотно, всё время шепчутся между собой, поглядывая на нас. Солдаты жалуются на голод. Кухни действительно нет. Те, кто отправились на хутор, вернулись с пустыми руками, не найдя там ничего съедобного. Ближе к полудню на противоположном берегу появились наши солдаты из отступающих, бегущих от врага частей. Они, представляли из себя, жалкое зрелище. Переправляясь через реку группами и по одиночке, многие без оружия, просили есть, утверждая, что бегут от самого Бердянска. Говорили, что немцы буквально у них за спиной и вот-вот будут здесь и что врагов так много, что мы его не остановим. Наш командир, вместе с командиром роты пехотинцев пытался остановить отступающих. Некоторые действительно остались. У тех, кто особо настойчиво рвался в тыл, отбирали оружие. У нас, курсантов, в лучшем случае одна винтовка на троих была. За счет этих «беженцев» вооружились немного. А враг действительно не заставил себя ждать. Несколько бронемашин, грузовиков, мотоциклов довольно быстро приближались к переправе. Близко их не подпустили.

Заговорил «Максим» наших пехотинцев, остановив немцев. Фашисты быстро повыпрыгивали из грузовиков и рассыпались вдоль берега Миуса. Раздались сухие выстрелы немецких карабинов, автоматные и пулеметные очереди. Враг прощупывал оборону, пытался определить наши силы. Мы не могли активно стрелять, патронов почти не было, да и оружие было не у всех. Так фрицы решили, что нас мало и попытались переправиться под прикрытием огня своих пулеметов. Вот тут мы им всыпали. Стреляли то наши, метко, не зря учились. Два десятка немцев мертвыми поплыли по течению.

Обозлились враги и обрушили на наши позиции минометный огонь. В бессилии ничего не могли мы сделать. Один за другим гибли мои друзья в своих одиночках. Мины иногда попадали прямо в окоп, и тогда бойца буквально разрывало в клочья. Голова, руки в одну сторону, туловище в другую. Зато сразу на смерть, без всяких мучений. Хуже, когда осколком отрывало ногу или распарывало спину, живот. Те, кому достались раны от осколков, дико кричали от боли. И этот крик был невыносим. От него становилось жутко.

Каждый из нас думал, что лучше бы сразу в клочья, чем так мучиться от нестерпимой боли. В какой-то момент пехота дрогнула. Не отступила. Хуже! Они начали вставать из своих неглубоких окопчиков с поднятыми руками. Один, затем еще и еще. Человек 15-ть таких набралось. Все взрослые, возраста моего отца. «Как им не стыдно!» – думал я, глядя на идущих в плен. Немцы прекратили огонь.

– Дядя, оставь винтовку, – неожиданно попросил кто-то из наших курсантов.

– Чтоб ты мне из нее в спину шмальнул – ответил солдат и еще выше поднял руки с оружием над головой.

– Ну, хоть патронов оставьте! – попросил уже дугой наш товарищ.

Несколько человек бросили к нам в окопчики обоймы со своими патронами. Я тоже попросили патронов у проходящего мимо бойца. Он посмотрел на меня сверху вниз глазами полными слез. На вид ему было лет 50-т, не меньше. Лицо черное от загара, все в глубоких морщинах, небритое, обветренное.

– Прости, сыночек, не могу я здесь с Вами погибать. Дома семеро деток, кто их кормить будет? – сказал он мне еле слышно и положил мне в окоп две гранаты и десяток патронов.

С поднятыми руками солдаты подошли к берегу и собрались вброд перейти реку. В этот момент наш командир встал во весь рост из своей одиночки. Фуражка слетела с его головы. Он был весь в крови. Правая рука его была оторвана выше локтя, гимнастерка порвана осколками на груди, портупея сползла с плеч. Пытаясь достать свой револьвер из кобуры левой рукой, командир кричал нам: «По изменникам Родины огонь! По предателям огонь!».

Но никто не выстрелил. Серега Санин, который лежал недалеко от меня довольно громко сказал: «Как же мы, в своих, стрелять будем? Они же не враги, не немцы!». В мыслях я с ним согласился. Мне казалось невозможным выстрелить в спину отцу семерых детей, который только что оставил мне патроны. Он по возрасту был как мой отец, может они даже знали друг друга. Никто из нас не выстрелил. Командир наш не нашел своего пистолета в пустой кобуре. Он еще несколько раз крикнул «Огонь! Огонь!» и упал без сил, потеряв сознание. Больше я его не видел. Пехотинцы переправились к немцам на другой берег, и мы видели, как фашисты обыскивают их, а затем пинками и ударами прикладов погнали к своим машинам. Обстрел прекратился. Минут через пятнадцать группа гитлеровцев вновь попыталась переправиться на нашем участке. И как в прошлый раз встретили врага меткими выстрелами.

Опять поплыли трупы немцев по реке. После этого они уже не пытались переправиться в этом месте. Прошел час, может больше. Напряжение начало сменятся усталостью. Потянуло в сон, глаза стали закрываться. И в этот момент сзади, прямо у нас за спиной ударил пулемет, затем еще один, откуда то, с боку, совсем рядом. Нас обошли, окружили. Я почувствовал сильный удар в плечо, и боль как от ожога раскаленным утюгом. Развернувшись в стороны пулеметного огня, я начал стрелять, не видя противника просто в его сторону. В голове все плыло, рукав моей шинели мокрел чем-то теплым, тягучим. Вокруг творилось, что-то невообразимое. Пыль, дым, взрывы, выстрелы отовсюду. Немцы начали опять переправляться через реку. «Видать, очень нужна им эта переправа» – крутилось мысль в голове, «танки, технику, хотят, наверное, здесь пустить». И еще надеялся, что вот-вот подоспеют наши, подойдет Красная Армия. Прилетят самолеты, подъедут танки, сверкая красными звездами на броне, прискачет кавалерия с шашками наголо. Никто не пришел на помощь. Расстреляв все свои патроны, лежал я на животе в своем окопчике, вжавшись в землю. Выстрелы постепенно стихли, стала слышна немецкая речь. Пошевелился, пытаясь понять, в чем дело. В этот момент кто то, с силой схватил воротник моей шинели и рывком достал меня из окопа. На берегу реки нас, курсантов построили в шеренгу. Двенадцать. Неужели это все, кто выжил из нашего отряда. Пехотинцев из 75-го полка тоже было примерно столько же, но они стояли в стороне от нас, сбившись в кучу, прижимаясь друг к другу. Мои товарищи все были ранены. Я сам не чувствовал свою руку, которая плетью висела вдоль туловища. Я сразу понял, что нас будут расстреливать. Они ходили вдоль нашего строя и повторяли «Комиссар, комиссар», показывая на нас. Мы действительно были будущими комиссарами. Еще очень жалко было, что я забыл о своих гранатах, которые мне оставил сдавшийся боец. Растерялся и не использовал их. Все мы растерялись, не смогли организовать оборону, оставшись без командиров. А с другой стороны, патронов у нас все равно не было.