Воспоминания. Вильям Майкл Россетти. Перевод Андрея Кубрина

Феликса Мошалеса, который стал художником и активно работал в деле поддержания мира между народами, после школы я не видел много лет. В 1885 году я встретил его в обществе и с тех пор мы встречались ещё раз или два. Ко времени, когда мой брат оставил школу, я уже достаточно хорошо для своего возраста знал латинский и французский и немного греческий. До этого времени я был если не сверх усидчивым, то достаточно старательным в приготовлении заданий и остальных школьных занятиях. Но вскоре после ухода моего брата в этом отношении я очень изменился и стал крайне ленив. Я даже не давал себе труд притворяться, что готовлю уроки и надеялся, что небогатый запас знаний и счастливый случай помогут выбраться из затруднений. Учитель греческого имел обыкновение взять отрывок из Геродота, Гомера, Софокла или какого либо другого автора и попросить без предупреждения какого-либо мальчика начать перевод первого предложения, затем, следующий по порядку должен был продолжить. Я всегда трепетал при мысли, что учитель выберет меня первым, но, как ни странно, это происходило крайне редко, и я имел возможность высчитать, какое предложение достанется мне, и так или иначе был способен получить представление о смысле предложения и с грехом пополам ответить, когда до меня доходила очередь. Всем было известно, что я очень небрежно отношусь к учёбе, но мои проделки не были разоблачены и я не получил того наказания, которое заслужил своей ленью. В ретроспективе я не могу понять причину этой лени. Я всегда предпочитал быть чем-то занятым, а так как школьные уроки были «правильным» занятием, то именно это было причиной увиливать от них. Ещё одной принципиальной причиной могло послужить моё ежедневное общение с братом, который, будучи свободен от школы, мог выбирать интеллектуальную пищу по своему вкусу. Я следовал его примеру, читал книги, которые мне нравились, и отдавал дань любимым умственным упражнениям, вследствие чего далеко отошёл от школьного курса. Я могу добавить, что никто из учителей не прилагал особых усилий, чтобы сделать классических авторов интересными для учеников. Мы должны были читать великолепные стихи Гомера, Еврипида, Вергилия или Горация как образцы «мёртвых» языков и никто не побуждал нас посмотреть на данные произведения как шедевры литературы эмоциональные, тонко структурированные и полные благородства. Моими учителями, уже после того, как Габриэль оставил школу были: преподобный мистер Эдвардс (Rev. Mr. Edwards), мистер Хейз (Mr. Hayes) (брат преподобного мистера Хейза, который учил нас в младшем первом классе) и директор школы Преподобный доктор Мэйджор (Rev. Dr. Major), последний не был слишком пристрастен к моему недостойному поведению. Однако я уважал его и помню как человека, достойного подлинного уважения. Он был несколько раздражителен, но по существу всегда справедлив. Преподавателем алгебры от которого я не получил, да и не старался получить какие-то знания был мистер Хан (Mr. Hann). Преподавателем немецкого языка был доктор Бернейз (Dr. Bernays) в классе немецкого я занимался недолго, так как некоторые познания в языке получил дома от доктора Адольфа Хеймана (Dr. Adolf Heimann) из Университетского колледжа, (University College London), учебное заведение, имеющее права университета, но сохранившее название колледжа (переводчик)). В последствие он стал хорошим знакомым нашей семьи и добрым другом наших юношеских лет. Моё пребывание в школе Королевского колледжа длилось до февраля 1845 года когда мне уже исполнилось пятнадцать лет. С тех пор я не получал систематического обучения ни в какой форме. Мне стыдно признаться, но я не продолжил изучение греческого и немецкого языков настолько прилежно, чтобы знать их лучше, чем в 1845 году. Хотя изучение немецкого языка я одно время продолжал и даже перевёл на английский несколько небольших книжек.

Я достаточно неплохо читаю на латинском языке. Хуже обстоит дело с итальянскими и французскими авторами, но могу понять общий смысл, а при некотором усилии и точнее значение содержания. С греческим, как мне кажется, я также легко справляюсь как в школе (чего не скажешь о моём брате), я помню много слов, фраз и грамматических правил, так что не теряюсь при виде книги на греческом языке. Но читать по-гречески бегло, чтобы иметь возможность оценить литературные достоинства книги – выше моих сил, и я считаю это серьёзным недостатком.

Глава 4 СЕМЬЯ 1839 – 1844.

Я уже упоминал тот факт, что в 1839 году семья Полидори покинула своё сельское жилище в Бáкингэмшире (Buckinghamshire) и поселилась в Лондоне. На Парк Виллидж Ист стрит (Park Village East is a street near Regent's Park (Переводчик)). Как и прежде семья состояла из самого Полидори, его прикованной к постели жены, Филиппа и Элайзэ, к ним присоединилась Маргарет, после того как оставила частные уроки в одной или двух семьях, которые она давала после прекращения работы гувернанткой, и теперь жила вместе с семьёй. Таким образом, их семейные связи с моей матерью и всеми нами ещё более окрепли. Почти каждый день с редкими перерывами моя мать навещала родственников. Мария и Кристина постоянно её сопровождали, мы с Габриэлем также часто бывали в доме Полидори.

Мой дедушка раньше имел большое количество книг и многие из них сохранил, у него их было больше, чем у отца, на книжных полках которого в изобилии стояли книги мистического содержания, к которым он обращался при изучении творчества Данте. Эти книги не могли соблазнить мальчиков, которые рыскали в поисках романтических или развлекательных сочинений. Книги Полидори были всегда для нас доступны. В библиотеке мы просматривали том Ариосто, книга была иллюстрирована французскими гравюрами восемнадцатого столетия. Из библиотеки мы перебирались в комнатку Филиппа, и просто пировали, листая Ньюгейтский справочник (The Newgate Calendar книжное издание, которое включало в себя биографии преступников, в своё время отбывавших наказание в Ньюгетской тюрьме (переводчик)), «Ежедневник Хоуна» (Hone's Every-day Book, календарь и сборник разнообразных сведений о развлечениях, манерах, спорте и многом другом, составленный Уильямом Хоуном (переводчик)) и сборник рассказов в стихах и прозе о призраках, демонах и им подобных под названием «Легенды Ужаса» (Legends of Terror). В библиотеке Полидори имелся также полный комплект романов Вальтера Скотта из серии Уэверли. В моих «Воспоминаниях о Данте Россетти» я подробно перечислил книги, которые он читал в ранние годы, особенно выделив Библию, Шекспира, некоторые переводы Гёте и Шиллера, стихи и романы Вальтер Скотта, «Арабские Ночи», "Сказочную мифологию» Китли (Keightley's Fairy Mythology), поэмы Монка Льюиса (Monk Lewis), Балладу о Чеви Чейз (the ballad of Chevy Chase) балладу о кровавой битве за охотничьи угодья, почему то считавшуюся детским чтением, (переводчик)), Робинзона Крузо, Гулливера, Арабские ночи (Тысяча и одна ночь), многочисленные сказки. Немногим позже, но ещё в детстве наступил черёд Илиады и Байрона. В воспоминаниях я перечислил ещё несколько книг этого периода, о которых здесь упоминать не буду. В чтении я был с ним наравне, посвящая столько же времени чтению, как и он, но в выборе книг проявлял меньше инициативы и не так жадно «проглатывал» их, но с тем же удовольствием. Однако существовали книги, которые я любил, в то время как Габриэль был к ним безразличен, а именно, книги, содержащие некую полезную информацию, биографические или иные сведения. Например, у меня была книга со сведениями о выдающихся или эксцентрических личностях с рассказами о Гемфри Дэви (Sir Humphry Davy), Элвизе скупце (Elwes the Miser) и тому подобных, книга «Семь чудес света», «История рыцарства» Джеймса, простые книги по естествознанию, такие как книга Питера Парли (Peter Parley). С ходом лет ничто не доставляло мне большее удовольствие, если исключить стихи, как чтение биографий, особенно тех книг, где затрагивались исторические вопросы.

«Non cuivis contingit.» - «Не каждому удаётся». (Лат) иметь служанкой вдову убитого. Так случилось, что семья Полидори наняла подёнщицой для домашних работ, а затем и служанкой очень тихую молодую вдову миссис Кэчпоул (Mrs. Catchpole). Она утверждала, что её муж, уважаемый работник, был обнаружен мёртвым при крайне подозрительных обстоятельствах. Она подозревала двух товарищей мужа, о которых было известно, что они затаили на него обиду. Их не судили и даже, как мне кажется, не подвергли предварительному аресту. Элиза Полидори особенно привязалась к миссис Кэчпоул и та оставалась у неё в услужении по крайней мере до 1885 года, когда возраст и болезни вынудили её покинуть службу. В последствие Элиза выплачивала ей еженедельное пособие. За домом деда находился скромный садик, спускавшийся к Ри́джентс кэна́л» (Regent's Canal), я часто прогуливался или сидел там, но чаще находился дома. Пауки и улитки очень любили сад, а сицилийский композитор Привитэ́ра (Privitera) очень любил улиток и собирал их «passim» (повсюду. Лат) чтобы дома сварить суп, к немалому презрительному возмущению Элизы Полидори. Привитэра был нанят моим дедом, чтобы установить печатный пресс в садовом сарае. На этом прессе были напечатаны многие работы самого Полидори, включая перевод Мильтона, в 1841 году переведённое Марией белым стихом короткое стихотворение на итальянском языке в память Гвендалины Талбот принцессы Боргезе (Gwendalina Talbot, Princess Borghese) в 1843 году баллада Габриэля Sir Hugh the Heron, в 1847 году Стихи Кристины. Из моих произведений ничего годного для печати не было. В 1840 году я начал рыцарский роман Raimond and Matilda, а в 1843 сочинил значительную часть другого рассказа Ulfred the Saxon, a Tale of the Conquest. Оба этих важных предприятия побудил меня начать Габриэль, который в это время сам сочинял романы "Roderick and Rosalba» и « Sorrtntino». Кроме стимула начать работу я не получил да и не просил помощи моему «перу», ещё более неопытному и неумелому, чем его собственное. Этот случай характеризует наши отношения на протяжении всей жизни. Если бы не он, я, возможно, никогда не попытался бы ничего создать в литературе, критике и других областях но, начав, я полагался всегда только на себя, не консультируясь с ним как вести работу, какое мнение принять или высказать. Он обладал изобретательным умом, я нет. Обычно от него исходил начальный импульс, за мной оставалось развитие и исполнение. Люди, которые озаботились сформировать мнение по столь незначительному вопросу, я осмелюсь предположить, этого часто не понимали, считая, что я был только выразителем идей и фантазий моего брата. Например, когда он был художником прерафаэлитом, я был критиком прерафаэлитом, но никогда не подчинялся его мнению и не высказывался критически под его диктовку. Высказывался я только в согласии со взглядами, которые разделял. Безусловно, мои достижения в сравнении с его были весьма скромны, и лидерство всегда оставалось за ним. Однако всё, что я делал, было исключительно моей заслугой. Между нами существовало естественное, прирождённое духовное сродство, вследствие чего на многое, далеко не на всё, мы смотрели одинаково. Он воплощал свои замыслы в оригинальной форме, что мне было несвойственно.

"Ulfred the Saxon» представлял собой рассказ о Завоевании и содержал описание (и какое!) битвы при Гастингсе, которую тогда никто ещё не называл битвой при Сенлаке. Я был сторонником Норманов, а не Саксов и Ульфреду отводилась довольно незавидная роль. Я был горд, что сочинил несуществующее имя Ульфред, саксу подошло бы Альфред, но оно казалось мне неуклюжим. В те дни я был на стороне тех, кто мог предъявлять требования, основываясь на законном праве, и мне казалось, что Вильгельм Нормандский его имел, а Гарольд нет. Ранее, когда я читал и многократно перечитывал Генриха VI Шекспира, эта драма нравилась мне больше других, я был явным сторонником Йорка, исходя из убеждения, что наследственное право явно принадлежало их дому. Я не озадачивался весьма уместным в обоих случаях вопросом, кого из них поддерживала нация в целом. Не думаю, что пытался в детстве писать стихи, во всяком случае, до шестнадцати лет.

Состояние финансов семьи Россетти, которые всегда были очень скромными, как я уже упоминал, значительно ухудшилось с 1843 года. Здоровье моего отца к 1842 году значительно ухудшилось, он перенёс несколько болезней, в том числе тяжелую форму бронхита. Несмотря на это его профессиональные дела шли хорошо, возможно лучше, чем когда либо ранее, но летом 1843 года ему пришлось прекратить профессиональную деятельность, по совету врачей, он с женой уехал в Париж, полагая, что смертельно болен. В Париже, однако, он быстро поправился и в начале осени вернулся в Лондон, как будто после курса лечения. Но эти болезни были лишь началом его несчастий. Ещё до конца года он внезапно, за одну ночь, без всяких предвестников потерял зрение на один глаз, а другой стал видеть плохо и появился риск полной потери зрения. Худший период был в 1846 – 1847 годах, когда казалось, что быстро надвигается полная слепота. Но на этом я не буду останавливаться, слепота отступила, зрение до некоторой степени восстановилось и сохранялось, хотя и плохое, до самой его смерти в 1854 году. Нет нужды говорить, что угроза слепоты в эти годы не только удручала отца, но и тревожила всю семью. Первоначально он обладал необычайно сильным зрением и неоднократно заявлял, что выигрывал пари по поводу его остроты. Некоторые сохранившиеся у меня образцы его почерка, текст был написан ещё до его приезда в Англию, поражают миниатюрностью и чёткостью. Он пользовался очками несколько лет до 1843 года, но ничего не предвещало серьёзного заболевания глаз. После потери зрения на один глаз, он продолжал давать уроки ещё год или два, но вскоре это стало невозможным, остались несколько учеников, приходивших в наш дом, но в целом профессиональная деятельность отца прекратилась, вместе с ней прекратился и наш семейный доход. Одним из оставшихся учеников был мистер Чарльз Бэгот Кейли (Mr. Charles Bagot Cayley), который несколько лет спустя перевёл «Комедию», используя Terza rima – поэтическую форму, изобретённую самим Данте. Другим был мистер Джозеф Себаг (Mr. Joseph Sebag) позже известный как сэр Джозеф Себаг-Монтефиоре (Sir Joseph Sebag-Montefiore). В 1847 году Россетти подал в отставку со своего профессорского поста в Королевском колледже, что ничуть не повлияло на доходы семьи. Он хотел, чтобы его должность занял Антонио Галленга (Antonio Gallenga) автор Mariotti's Grammar (грамматика итальянского языка. Переводчик), впоследствии получивший известность своими литературными работами и как корреспондент Таймс в Италии. Этого не случилось, был избран сын нашего старого друга Фили́ппо Пистру́ччи (Filippo Pistrucci), Россетти не одобрял этот выбор, несмотря на хорошее отношение к его семье.

Существует ли испытание большее и более изматывающее, чем болезни и смерти дорогих тебе людей? Я могу представить, что существуют испытания более тяжёлые, связанные с раскаянием или публичным бесчестьем, заслуженным или не заслуженным, но за свою жизнь я не испытал ничего более огорчительного, чем длительные болезни и смерти близких родственников и знакомых. Я испытал много подобного, что касается моего здоровья, то за исключением редких и незначительных недомоганий, мне жаловаться не на что. Здоровье моего отца, его зрение с 1848 года служило поводом для постоянного беспокойства. Кристина была практически инвалидом, иногда в тяжелой форме почти на протяжении всей жизни. Здоровье Габриэля ухудшилось к 1868 году, особенно в 1872 году. Он умер преждевременно в 1882 году. Моя жена жестоко страдала с небольшими периодами облегчения последние девять лет жизни и преждевременно скончалась в 1894 году. Мой тесть Форд Мэдокс Браун между 1872 годом и смертью в 1893 году лишь иногда чувствовал себя относительно здоровым. Я не буду останавливаться на смертях сестры Марии, младенца сына и моей матери, так им не предшествовали длительные заболевания. Не буду подробно рассказывать о многочисленных и иногда тяжелых заболеваниях других моих четырёх детей и моего зятя Анто́нио Агре́сти (Antonio Agresti) все они живы и счастливы сейчас, когда я пишу эти строки. Лишь упомяну о болезни и смерти моего другого зятя Гасто́не Андже́ли (Gastone Angeli). Смерть унесла десятки старых друзей и знакомых и месяц за месяцем, пока я заполняю эти страницы, продолжает работать своей косой. На это человек далеко за семьдесят не должен жаловаться, но от этого чувство утраты ничуть не меньше. Когда размышляешь о тяжелых чувствах, вызванных подобными событиями, внезапной тревоге и трепете при кризисе в заболевании, нарушении привычного хода жизни и перспектив работы, не говоря уже о неизбежном зле – убывании сил, понимаешь, что человек, который всё это испытал, теряет большую часть возможного в его жизни счастья. Отрицать это, значить признавать себя закоренелым эгоистом. Когда доход от работы отца начал уменьшаться и вскоре иссяк совсем, появилась необходимость в поисках других средств существования. Моя мать, хорошо знавшая итальянский и французский языки и до замужества работавшая гувернанткой, начала поиски учеников. Она начала поиски ещё в 1844 году, или не более чем на год позже. Ей удалось найти нескольких, одна ученица, насколько я помню, была дочерью банкира мистера Барнарда (Mr. Barnard), таким образом, матери удавалось с большим трудом сводить концы с концами. Марии в 1844 исполнилось семнадцать. Мать хорошо подготовила её к работе гувернанткой и в этом же году она получила своё первое место гувернантки в семье преподобного лорда и Леди Чарльз Тин (Rev. Lord and Lady Charles Thynne). Её ученицей стала нынешняя графиня Кенмар (Countess of Kenmare). Лорд Чарльз был шурином вдовствующей маркизы Бат, а моя тётя Шарлотта Полидори в это время служила у неё гувернанткой. Окончив обязанности гувернантки, она ещё долгое время, приблизительно до 1885 года оставалась компаньонкой пэрессы. Вскоре после 1844 года лорд Чарльз Тин присоединился к римской католической церкви. Моя сестра Мария ещё до этого события покинула семью Тин, а Кристина в своём роде пошла по её пути. Мария после этого работала в семье мистера Рида, в доме на улице Финсбури Пэйвмент (Finsbury Pavement). Здесь Марию и Кристину, с которой семейство также познакомилось, высоко ценили. Бесси Рид (Bessie Read) так её звали тогда, которая вышла впоследствии замуж за известного врача из Херифорда (Hereford) доктора доктора Булла, прислала мне вскоре после смерти Кристины в 1894 году несколько писем с добрыми воспоминаниями о ней. Я думаю, это был последний случай, когда Мария жила в семье, где служила гувернанткой. Она всегда предпочитала жить со своей семьёй и, после возвращения домой в 1848 году, с большой охотой занималась с учениками у них дома, но свой больше не покидала. Так продолжалось до 1873 года. С детских лет Кристины предполагалось, что она, которую также обучала исключительно мать, примет семейную профессию и станет гувернанткой. Однако слабое здоровье девочки этого не позволило. В одном или двух случаях она почти исполняла обязанности гувернантки (в семье Тин, например), проведя около месяца в семье знакомых, разговаривая по-итальянски и тем самым улучшая знание языка у молодых девушек. В 1851 году она начала помогать матери в маленькой школе без пансиона, но об этом потом. В 1844 году, последнем году о котором я здесь вспоминаю, хотя иногда и забегаю вперёд, Габриэль ничего не мог добавить к семейному бюджету. Он был студентом так называемой академии Сасса (" Sass's Academy.") Фрэнсиса Стивена Кэ́ри (Mr. F. S. Cary) располагавшейся на Блумсбери стрит (Bloomsbury Street). Обучение стоило денег, а он ничего не зарабатывал. Моей матери бабушка по материнской линии завещала, как я полагаю, около 2000 фунтов, которыми она могла распоряжаться после её смерти. Миссис Полидори несмотря на постоянные болезни, сильно её ослабившие, обладала сильной конституцией и протянула до 1853 года. Завещанные деньги, которые в те дни были бы для нас Божьим даром, миссис Россетти тратить не могла. Но как я полагаю, она получала некоторые авансы под будущее наследство от других членов её семьи, в результате чего сумма, которую она в конце концов получила, заметно уменьшилась.

Я должен отметить, что все Полидори были бы только рады помочь миссис Россетти во всех её затруднениях, если бы позволяли их собственные обстоятельства. Однако их средств хватало только на то, чтобы жить в достаточно комфортных условиях и не более, и они не могли проявлять щедрость в широком смысле этого слова. Единственной, кто обладал возможностью иметь скромное количество наличных денег, была самая близкая моей матери сестра Шарлотта Полидори, их иногда называли «Персона и её тень», но и у неё не было достаточных средств необходимых в трудных обстоятельствах, более того, моя мать стала бы последним человеком, протягивающим руку за подаянием. Существовала ещё одна родственница, её тётя миссис Харриет Пирс (Harriet Pierce) на наследство которой она имела вполне обоснованные надежды. И, действительно, престарелая дама, скончавшаяся в 1849 году, оставила ей некоторую сумму и сделала наследницей остаточного имущества. Наследство могло составить значительную сумму, но оказалось, что миссис Пирс не засвидетельствовала законным образом завещание, так что оно потеряло силу, и миссис Россетти получила только ту долю наследства, которая следовала ей по степени родства с завещателем. Ещё одну родственницу, о которой мы не знали, пришлось разыскивать и выделять ей долю наследства. Это была дама из семьи Пирс, замужем за адвокатом мистером Кинкейдом (Mr. Kincaid). Габриэль и все мы в последствие были с ними поверхностно знакомы. Искренне могу заявить, что в тех обстоятельствах я понял, что значит быть в тяжелом положении и видеть всех вокруг в нужде и принуждённых экономить на всём. Кое-что об этом сохранилось у меня в памяти. Упомяну только об одном случае. Кажется, осенью 1844 года меня пригласили провести день в семье моего школьного друга Эдварда Насси (Edward Nussey) в доме на Кливленд-Роу, недалеко от Сент-Джеймсского дворца (Cleveland Row, close to St James's Palace). Семья была весьма зажиточной, я бы даже сказал богатой. У меня была единственная синяя куртка, годная для такого случая. От долгой носки локти куртки побелели. Я взял акварельную краску - Прусскую синьку, которую использовал при раскрашивании гравюр и покрасил эти места, в напрасной надежде сделать их более презентабельными. В подобном случае мой отец, которому об эксперименте с прусской синькой не рассказали, использовал выражение, которое также застряло в моей памяти «одет как маленький принц. Итал.» (vestito come un principino), таким франтом он отправил бы меня на встречу, если бы имел средства. Я был благодарен ему за отеческое наставление, хотя моя куртка от этого лучше не стала. Обстоятельства семьи Россетти можно точно описать латинской фразой как «стеснённые» (res angusta domi). Это не было бедностью в полном смысле слова, так как благодаря мудрому хозяйствованию моей матери у нас не было долгов и наше самоуважение не страдало, хотя для внешнего наблюдателя и могло показаться, что дела наши плохи. Стеснённые обстоятельства проявлялись в постоянном ощущении необходимости «сводить концы с концами» и борьбе за то, чтобы «находиться на плаву», но не в поддержании видимости благополучия, что никогда не было элементом семейных идеалов. Вероятно, 1844 год не был самым тяжелым и подобные обстоятельства с небольшими вариациями сохранялись до середины 1853 года, когда мы наконец почувствовали некоторую стабильность, хотя и в непростой ситуации. Были ли мы несчастны в бедности, или находясь на грани бедности? Отвечу – нет. У нас были любимые занятия, интеллектуальные интересы, мы единодушно противостояли трудностям, и это оберегало нас от слабодушия и хандры. Верно и то, что мы никогда не испытывали нужды в самом необходимом для жизни. В течение всех этих лет слепота угрожавшая отцу, его многочисленные болезни, приступ паралича и немощь печалили нас гораздо более, чем материальные затруднения. То, что называется «благородной бедностью» очевидно должно в определённой мере вызывать сочувствие, но это чувство, как подсказывает мне опыт моей семьи, обязано иметь определённые границы. В конце концов, люди должны полагаться на себя и встречать трудности с силой духа.

В 1844 году, мой отец, полагая, что настал момент, когда все ресурсы семьи необходимо задействовать, мудро решил, что если подходящее занятие будет для меня найдено, мне не следует продолжать обучение. Он переговорил со своим давним и уважаемым знакомым богатым евреем, биржевым маклером сэром А́йзеком Ла́йеном Го́лдсмитом (Sir Isaac Lyon Goldsmid), в семье которого он преподавал итальянский язык и попросил иметь меня в виду если представится какая-либо работа. Я прекрасно помню, как выглядел этот достойный джентльмен, кого я могу по праву назвать моим благодетелем. Невысокий, худощавый с лицом, носящим заметные, но не явно выраженные еврейские черты, всегда спокойный и сосредоточенный. Он жил в Сейнт Джонс Лодж, Риджентс Парк (St. John's Lodge, Regent's Park), где я неоднократно бывал в детстве, рассматривая картинки в «Тысяче и одной ночи», в переводе Лэйна, в то время как в другой комнате мой отец давал уроки итальянского. Сэр Айзек состоявший членом Лондонского университетского колледжа, упомянул обо мне своему коллеге Председателю Акцизного управления, и мистер Вуд занялся моим делом. В результате в феврале 1845 года я получил извещение о том, что принят на службу в Акцизное управление.