Воспоминания. Вильям Майкл Россетти. Перевод Андрея Кубрина

Глава 5 АКЦИЗНОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

И вот 6 февраля 1845 года в возрасте пятнадцати с половиной лет я начал работу, ставшую моим призванием на всю жизнь. В течение всей моей небогатой событиями карьеры у меня было только два занятия, которые так можно назвать: официальная работа в правительственном департаменте и совершенно не связанная с ней литературная работа. Стать государственным служащим ни в коей мере не было моим желанием. В самом раннем детстве я мечтал стать моряком, но позже передумал и решил стать врачом. Однако было непохоже, что моя семья когда либо будет обладать средствами чтобы я получил данную профессию, и, так как обстоятельства привели меня в правительственный департамент, я решил извлечь из этого максимальную пользу, хотя служил первый год или около того с большой неохотой. Не то что бы мне не нравилась работа, которой я занимался, мне не нравилась сама идея служить в конторе, заниматься рутиной, в то время как я мечтал заниматься интеллектуальными, литературными и художественными вопросами. Однако я рад заметить, что никогда не пренебрегал официальными обязанностями, работал усердно и упорно и скоро получил признание в департаменте за компетентность во всём, что мне поручали и возможность продвижения по службе. Моя работа в «акцизном управлении» или «налоговом управлении», как учреждение стало называться с 1849 года, не была связана со счетами, работа с ними мне никогда не нравилась. До 1867 моя деятельность состояла в основном в составлении писем и в небольшой степени варьировалась в зависимости от порядка хранения и других аспектов обращения с официальными документами. В 1845 году она в основном состояла в заполнении печатных бланков писем, касающихся отпусков по болезни и по личным обстоятельствам, в различных подразделениях Акцизной службы, а вскоре мне доверили составление писем, менее формального характера. Сначала я был внештатным клерком, или «исполняющим обязанности», как выражались в канцелярии, и перспективы моей работы были весьма сомнительны. Платили настолько хорошо, насколько можно было ожидать в столь юном возрасте. Я получал 80 фунтов в год, скромная сумма, однако немаловажное подспорье в стеснённых обстоятельствах семьи. Так продолжалось до конца 1847 года, когда меня приняли на постоянную должность клерка. Таким образом, моё будущее было обеспечено, при условии добросовестной работы я не мог быть лишён службы и брошен на произвол судьбы, а по истечении десяти лет службы мне причиталась соответствующая пенсия. В случае добровольного оставления службы, на пенсию я претендовать не мог. Я не проходил испытаний и до предварительного, и до постоянного назначения на место, порядок, который теперь изменился. В последнем случае я был должен принести некую «клятву офиса» и заявить (если хорошо помню), о своей лояльности к существующему правительству, пережиток, вероятно сохранившийся со времён Георга Первого, Вильяма Третьего или Чарльза Второго.

В то время Акцизное управление располагалось на Старой широкой улице (Old Broad Street) немного далее на восток от Королевской биржи (Royal Exchange) в старомодном здании, заслуживавшем, вероятно, большего внимания, чем я ему уделял. Здание снесли после объединения Акцизного управления и конторы гербовых пошлин и перевода всех служащих в Сомерсет хаус (Somerset House), его место теперь занимают так называемые «Здания Пальмерстона» (Palmerston Building).

Я служил в административном отделении – конторе английской корреспонденции, задачей которой было отношение с отделениями акцизной службы в Англии и с торговцами, уплачивающими акцизный сбор, но не с «высшими классами», правительственными чиновниками, членами Парламента и так далее. Секретарём управления, с которым я практически не контактировал первые три года моей службы, был джентльмен, имевший некоторый вес в обществе, господин Джон Клейтон Фрилинг (Mr. John Clayton Freeling) сын сэра Фрэнсиса Фрилинга (Sir Francis Freeling), секретаря Почтового управления. Между господином Фрилингом и его подчинёнными, за исключением некоторых, которых можно было причислить к джентльменам, существовало большое различие в социальном положении. Большинство служило чиновниками Акцизного управления, или как их прозвали «акцизниками», так особенностью акцизного управления (или акцизного отделения Налоговой службы) в моё время было то, что большинство постов в Главном офисе занимали служащие из филиала управления. К 1853 году эта практика распространилась на должность самого Секретаря управления, так продолжалось до конца 1893 года, года, предшествовавшего моей отставке. Я не утверждаю, что подобная практика была полностью несправедлива, так как заслуги на любом уровне правительственной службы должны быть отмечены и вознаграждены, но она, очевидно, вызывала зависть и недовольство служащих, принятых непосредственно в Главный офис и влекла за собой неравное отношение к служащим, особенно с момента слияния Акцизного управления с Управлением почтовых сборов, в котором подобная практика не применялась. Мне не стыдно признаться, что я сам неоднократно испытывал обиду в этом отношении. Трудно представить более странное собрание чудаков, чем то, которое я обнаружил в Бюро английской корреспонденции, объединённом с Бюро шотландской и ирландской корреспонденции, а также в Секретариате. Я не отношу моё замечание к главе первого упомянутого учреждения, мистеру Джорджу Фостеру Россу (Mr. George Foster Ross). Это был приятный человек с хорошими манерами, не придирчивый и излишне требовательный, всегда расположенный ко мне. Его приемником стал налоговый инспектор в Дублине (Collector of Inland Revenue in Dublin) мистер Эдгар Элдред (Mr. Edgar Eldred), сторонник строгой дисциплины, но всегда готовый признать заслуги хороших служащих, он был превосходным чиновником. Вторую по значимости должность занимал мистер Вильям Трент (Mr. William Trent). Это был маленький, сморщенный, измождённый пожилой джентльмен, продолжающий носить бриджи до колен. Он всегда посещал казни, на которых преступников вешали, вследствие чего иногда на несколько минут опаздывал на службу, хотя и был самым пунктуальным из всех клерков. Он обладал безупречной памятью в нескольких областях, помнил: 1. Имена, даты и преступления мужчин и женщин, которых казнили. Возможно, в этом я не уверен, он помнил даже их последние слова и признания. 2. Названия всех деревень и городов в Англии, графства и акцизные районы их расположения. Я всегда считал мистера Трента достойным уважения и любезным деловым человеком, несмотря на его пристрастие к виселицам и висельникам. Вскоре после моего поступления на службу, вероятно, это случилось в начале 1847 года, один из наших с мистером Трентом коллег некий мистер W.S.S. сам подвергся риску быть повешенным, что вызвало немалое изумление всего штата. Это был молодой человек потасканного вида из тех, кого в то время называли «джентльменчиками». Он мне никогда не нравился, хотя ничего плохого лично мне не сделал. Его обвинили в отравлении матери, подвергли суду, но оправдали. Газеты и общая молва признали наличие некоторых подозрительных обстоятельств, но ничего похожего на реальные доказательства. Когда S. был оправдан, возник вопрос, как поступить с ним дальше. Никто из нас не желал его возвращения, но существует такая вещь, как справедливость, независимо от вердикта Британского жюри. Однако я тогда полагал и сейчас придерживаюсь мнения, что то, как поступили с ним, не имело никакого отношения к правосудию. Судебное разбирательство выяснило, что он не был безупречен в обычной жизни и Акцизное управление, на этом основании «заменило» несчастного, а на самом деле уволило без выходного пособия и какой-либо компенсации. На его многочисленные прошения и жалобы ни Акцизное управление, ни Казначейство внимания не обратили. Что стало с S. впоследствии я не знаю. Возможности получить какие-либо средства к существованию в других местах у него практически не было. Ещё один квази-судебный курьёз имел место в начале моей службы, вероятно, в 1849 году. Ведущий специалист в офисе просрочил счета и не заплатил налог вовремя. Поручители данного джентльмена, как мне кажется, внесли деньги. Сам он бежал в Эдинбург и нашёл убежище в официальной резиденции британских монархов в Шотландии (Holyrood Palace), прожив несколько лет в этом месте, где его никто не мог тронуть, он там и умер, если я не ошибаюсь. Существует ли ещё данная устаревшая форма иммунитета? Если да, то это яркий пример «выживания слабаков». Среди служащих Почтового отделения Шотландии и Ирландии я запомнил некоего Бартоломью Симонса (Mr. Bartholomew Simmons), опубликовавшего том или два ничем не примечательных стихотворений которые были однако, по моему мнению, ничуть не хуже обычных произведений данного вида. Вероятно, он был единственным служащим Почтового отделения, имевшим склонность к литературной работе. Он умер в раннем среднем возрасте.

Ещё один, мистер W.B. служил типичным примером безденежного, но неунывающего ирландца со скудным жалованьем, обременённым множеством детей. У него их было не меньше дюжины. С ним случилась история, которая очень забавляла служащих. Однажды председатель, мистер Вуд, плохо знавший мистера B в лицо, повстречал его в коридоре и тот начал распространяться о своих семейных трудностях, происходящих в основном от чрезмерной плодовитости его жены. Закончил он свой рассказ, воскликнув: «Представляете, мистер Вуд, она снова за своё!».

В секретариате, от которого зависели оба корреспондентских отдела, была целая подборка не менее любопытных оригиналов. Кажется, что некоторые были назначены на должности не потому, что могли их исполнять, а просто потому, что ни на что больше не годились.

Главный клерк, мистер Корбет (Mr. C. H. Corbett), эффективно исполнявший свои обязанности, краснолицый, рыжеволосый джентльмен имел красные мясистые кисти рук, и был как бы «раздут» от подагры или какого-то другого заболевания. Он являлся горячим приверженцем евангелического отделения официальной церкви и по субботам обычно обходил комнаты, раздавая небольшие религиозные брошюры. Немногие из них пришлись на мою долю, и, практически, ни одной до начала 1848 года, когда был ликвидирован английский корреспондентский отдел, и я перешёл в секретариат. И если мне досталось немного брошюр, ещё меньше я прочитал, а мистер Корбет был столь любезен, что не поинтересовался, насколько они мне понравились. Будучи строгим последователем Низкой церкви, он, однако, испытывал большую антипатию к инакомыслящим и вполне серьёзно утверждал, что может определить методиста по запаху.

Мистер R.S.C, приехавший откуда то с севера, по временам был совершенно невменяем. Однажды, это было до моего поступления на службу, он беспричинно пришёл в ярость и, замахнувшись тяжёлой линейкой, попытался убить своего ничего не подозревавшего, полуслепого коллегу мистера W.E.B. К счастью кто-то успел перехватить его руку. Этот мистер С. был довольно высоким и худощавым, вёл себя (насколько я мог заметить) тихо, но замкнуто и отстранённо. Свои обязанности он выполнял отлично. Упомянутый ранее мистер W. E. B. из них двоих был наиболее странным. Как и W. B, с кем W. E. B. не был в родстве, он являлся главой большой семьи, находившейся в крайне стеснённых денежных обстоятельствах. У него были водянистые, выпуклые глаза и это был самый близорукий человек из тех, которых мне приходилось встречать. Уткнувшись носом в бумагу, он царапал её самыми тупыми, брызгавшимися, непригодными перьями. Он был дружелюбным и добродушным, но настолько обидчивым, что предложив дружескую понюшку табака, мог тут же выбежать из комнаты из-за обиды, причину которой можно было напрасно доискиваться. Мистер W. E. B был примером трудолюбия при самых скромных способностях. А вот мистер R. H. ни то чтобы делал усилия, но даже не притворялся, что что-то делает. Его неспособность к службе проявлялась настолько очевидно, что ему практически не поручали никакую работу. Он мог написать своё имя, но не мог удовлетворительно составить деловое письмо. Это был разорившийся любитель охоты на лис, сквайр из Норфолка. Лицо его украшали большие прыщи, что выдавало пьяницу, хотя я никогда не слышал о его злоупотреблении алкоголем. Когда его средства не позволили больше охотиться на лис, лорды Казначейства или покровители в министерстве посадили его на шею обществу и Акцизному управлению. Не премину заметить, что бедный престарелый джентльмен был настолько же безобиден, как и ни на что не способен. Ещё один джентльмен из Норфолка, мистер Джозеф Кроум (Mr. Joseph Crome) сын заслуженно прославленного «Старого Кроума», был более приятным. Высокий, привлекательный молодой вдовец во время моего поступления на службу. Тогда я немногое знал о Живописной школе Нориджа, хотя один из её выдающихся представителей Джон Селл Котман (John Sell Cotman) был моим учителем рисования в школе Королевского колледжа. Со временем я узнал больше о Школе Нориджа и заинтересовался мистером Джозефом Кроумом. Мне понравились его дружелюбие и общительность. Со временем, а умер он в 1865 году на шестом десятке, он стал несколько эксцентричным и стал небрежно относиться к делам, возможно причина была очевидна для окружающих, для меня же это были просто слухи.

Ещё один выходец из Норфолка - Уильям Браун Фолкс (Mr. William Browne Ffolkes) брат баронета, потомок Сэра Мартина Фолкса секретаря Королевского общества в семнадцатом столетии, главным образом исполнял обязанности личного секретаря председателя мистера Вуда. Мистер Фолкс был приятным, добродушным молодым человеком, обладавшим необычайно высоким голосом, который иногда внезапно понижался. Его положение в офисе и обществе соблазняли его на проделки, от которых мы, служащие испытывали неловкость. Я помню своё удивление, когда однажды под письменным указанием Председателя: «Введите в курс дела мировых судей и т.д.» я увидел написанные рукой Фолкса слова: «Судейские в курсе».

День 10 апреля 1848 года прошёл в Акцизном управлении совершенно ненормально. Большая чартистская демонстрация должна была состояться на Кеннингтонской пустоши, вследствие чего чиновники и респектабельная публика были сильно взволнованы. Множество людей принесло присягу как временные констебли. Все или, по крайней мере, большинство клерков Акциза, включая меня, принесли присягу. Меня снабдили дубинкой, но оказалось, что на улице мне действовать не пришлось, день прошёл спокойно, а демонстрация провалилась. Мы охраняли офис всю ночь. Если бы мне представился случай разбить голову чартисту своей дубинкой, я думаю, что попытался бы это сделать, хотя во многом сходился с чартистами во мнениях и не имел склонности разбивать никакие головы, ни их, ни мою собственную.

Я помню многих уже служивших в Акцизном управлении, когда я поступил на службу и многих, поступивших позже, так как прослужил в Акцизном управлении и налоговом управлении почти полвека с февраля 1845 года по август 1894. Но не буду развивать эту тему далее в настоящий момент.

К 1851 году наше управление переехало с Old Broad Street в Somerset House. Таким образом, я провёл в этом здании почти всю жизнь, сначала как учащийся школы Королевского колледжа, а потом как служащий налогового управления. Качество служащих управления значительно улучшилось к 1848 году в результате введения экзаменационных тестов для кандидатов. По прошествии многих лет, к 1870 году появилось разделение служащих на «Верхний дивизион» и «Нижний дивизион», нововведение, которое могло послужить для улучшения эффективности работы и экономии, если бы разделение имело конкретные критерии и строго соблюдалось. Но этого в Ирландском налоговом управлении не произошло, и я никогда подобные меры не одобрял, так как они вводили несправедливые различия и нечестно практиковались. Многие чиновники Нижнего дивизиона выполняли такую же работу, как чиновники Верхнего дивизиона и я позволял себе усомниться в том, что самые высшие должности в Верхнем дивизионе требовали интеллекта и подготовки, которых нельзя было обнаружить у лучших работников Нижнего дивизиона. Чтобы стать хорошим государственным чиновником, занимающим высокий пост, необходимо обладать определёнными деловыми качествами и талантом, но для занятия известных мне должностей в Акцизном отделе Секретариата Управления внутренних доходов не требовались таланты и широкая образованность, а постов, о которых я не знал, было очень немного. Я также могу добавить, основываясь на примере моего офиса, что мнение о том, что правительственным чиновникам нечем заняться совершенно ошибочно. У всех них есть обязанности, а у многих их более чем достаточно. Я часто бывал перегружен, особенно во второй половине моей службы. На меня сваливались кипы бумаг, многие из которых требовали внимательного прочтения, тщательного обдумывания и быстрого решения. Без упорядочивания и быстроты в решениях с ними невозможно было бы справиться.

В управлении я ни с кем близко не сошёлся. Иногда, очень редко, бывал дома у коллег, но эти встречи не имели продолжения. Многих я уважал, и они мне нравились. О них я поговорю в дальнейшем. Однако, с одним чиновником я сблизился, это случилось не потому что мы встречались в налоговом управлении, а потому что он был племянником и приёмным сыном старого друга нашей семьи мистера Томаса Кейтли (Mr. Thomas Keightley) автора «Сказочной мифологии», «Жизни Мильтона» и других произведений. Я говорю об Альфреде Чаворте Листере (Mr. Alfred Chaworth Lyster), поступившим на службу в начале 1848 года. Он, по настоянию мистера Кейтли сразу мне представился. Мистер Листер не был рождён стать чиновником, и не имел склонности, как его дядя, к литературному труду. Он любил сельский спорт и мужские забавы, к которым я по природе и привычке не был способен. Несмотря на это мы стали лучшими друзьями и одно время часто виделись и не только в офисе. Наряду с более серьёзными качествами он обладал, и сейчас обладает непринуждённой любезностью ирландца. Не раз я имел случай оценить его весёлую натуру, дружеское расположение и сговорчивый нрав. Вскоре после знакомства с мистером Листером я был приглашён в сельский дом, расположенный недалеко от города Ньюбери что в Беркшире (Newbury in Berkshire), дом и четыре сотни акров земли принадлежали мистеру Кейтли, навсегда покинувшему родную Ирландию. Это было патриархальное, или, скорее, матриархальное хозяйство, подобное которому редко встретишь в Англии. Хотя мистер Кейтли был собственником, но во главе дома стояла его мать, сохранившая ясность ума, несмотря на возраст около девяноста лет. Она имела трёх незамужних дочерей, одна из которых была очень религиозна и принадлежала протестантской церкви. С ней проживал второй сын с женой и приёмная дочь, не имевшая прямых связей с семьёй, и, конечно, мистер Листер, который и ввёл меня в дом. Через два или три года всё кардинально изменилось. Почтенная мать умерла, второй сын с женой уехали в Австралию, а остальные проживали в пригороде Лондона, а затем уехали куда-то ещё. Кроме мистера Листера я никогда не имел случая сблизиться с человеком из артистических или литературных кругов.

Могу тут упомянуть о своём первом знакомстве с морем, это произошло в 1846 году в городке Херн-Бей (Herne Bay). С тех пор, как мой дед поменял деревенское жилище в Холмер Грин на дом в Лондоне в 1839 году, у меня было немного возможностей выезжать из города. В 1846 году я присоединился к двум или трём членам моей семьи, отдыхавшим на побережье. Должен признаться, что был разочарован морем, хотя ранее я неоднократно слышал, как Мария с энтузиазмом рассказывала о нём. Херн-Бей не отличался пышностью и великолепием приморских городов. Уяснив, таким образом, на что море похоже, или, на что может быть похожим, я на основе опыта впоследствии изменил своё мнение и оценил море по достоинству.

Глава 6. Семейная жизнь. Я и мой брат.

Трудно представить братьев, которые проводили вместе столько времени и так горячо интересовались делами друг друга, чем я и Габриэль. Пока он не покинул школу, мы вообще не расставались и даже спали в одной постели. Мы просыпались, гуляли, занимались, забавляли друг друга и вновь ложились спать, не расставаясь ни на минуту. В конечном счёте нам пришлось учиться совершенно разным вещам, и это нас отдаляло, но в остальном всё оставалось по- прежнему. Мы читали одних и тех же авторов, раскрашивали картинки в одних и тех же книгах и собирали вырезки с гравюрами в один альбом. Все книги были у нас общими. У меня сохранились различные тома, реликвии прошлых лет, надписанные просто «Россетти», наши инициалы были не нужны.

Главным образом мы читали поэзию. За Байроном последовал Шелли, затем Китс, Теннисон, миссис Браунинг (Elizabeth Barrett Browning Прим. пер.), Филипп Бэйли, после Браунинг (Robert Browning Прим. пер). Прочитали мы и множество романов. Среди английских: романы Вальтер Скотта, Эдвард Бульвер-Литтона, Диккенса, Мэтьюрина, Теккерея. С 1843 года последовали многочисленные французские: Лесажа, Гюго, Эжена Сю, Поль де Кока, Дюма, Сулье.

Эпохой в моей жизни стало открытие Шелли летом 1844 года, которого я часто впоследствии перечитывал. Я восторгался его возвышенным идеализмом, и в его работах нашёл подтверждение мнениям о государственном правлении и вере, к которым уже склонялся ранее. Чтение на французском языке принесло мне большую пользу. В школе я достаточно хорошо изучил язык, а чтение помогло мне привыкнуть к стилю и идиоматике. Думаю, что впервые приехав во Францию в 1853 году, я уже мог общаться на французском, не хуже, чем и во все последующие годы. Я уже говорил ранее: «Если бы не Габриэль, возможно, я никогда не попытался сделать что-либо в литературе, художественной критике и в других областях». Тоже можно сказать и в отношении знакомств. При моём скрытном и уравновешенном характере, приверженности определённому виду занятий, отсутствии нужды в общении, кроме, естественно, Габриэля, службе чиновником, практически с отрочества, препятствовавшей установлению близких духовных связей, я вряд ли имел возможность подружиться или сблизиться с кем либо, полагаясь исключительно на себя. Лишь при посредничестве Габриэля я имел возможность узнать людей, испытать к ним приязнь, а иногда и полюбить.

Выйдя из Академии Сасса и пройдя испытательный срок, мой брат в июле 1846 года стал студентом Королевской академии. Вскоре его круг общения в той или иной степени стал и моим. Я полагаю, что у него не было той отстраненности, в высшей степени характерной для меня, и мешавшей сближению с каким ни будь Томом, Джеком или Гарри. Он мог быстро прекратить общение с Джеком и Гарри, если они ему не нравились, но с Томом, в глубине души не очень ему близким он общение продолжал в силу обстоятельств и привычки вступать в контакт.

Некий «Том», которого я привёл в качестве примера, существовал реально, это был американец Томас Даути – студент академии о котором я упоминал в воспоминаниях о брате. И, так как мой брат с ним общался, он стал и моим приятелем в 1846, 47 и 48 годах. Я ценил его грубовато-простодушное товарищество и в его компании познал некоторые, очень незначительные, стороны «изнанки жизни».

Наиболее постоянными друзьями семьи в эти годы были, уже упоминавшийся мною доктор Адольф Хайман и его жена. Через моего брата я также познакомился с майором Колдером Кемпбеллом (Major Calder Campbell) отставным офицером индийской службы и популярным писателем легкого жанра.

В конце 1847 года Габриэль, восхищённый стихотворениями Уильяма Белла Скотта, живописца и преподавателя Правительственной школы дизайна в Нюкáсл-он-Тáйне ( Newcastle-on-Tyne) написал ему, сопроводив письмо несколькими своими стихотворениями. Вскоре Скотт посетил нас в Лондоне. Мы отнеслись к нему с большой сердечностью, также как и он к нам, это я утверждаю без несомненно и без опасения, хотя верно то, что в «Автобиографических заметках» написанных частично до и частично после смерти моего брата он отзывался о нём без сомнения недоброжелательно. Хотя отзыв и содержал частицы правды, но в деталях был крайне неточен. Несмотря на это, я уверен, до последних дней Габриэля Скотт испытывал к нему симпатию и восхищался его талантом. Что касается меня, с удовлетворением отмечу, что он из нас двоих он относился ко мне лучше, прекрасно сознавая разницу в наших способностях и достижениях. Он был для меня сердечным другом, пока в старости и болезнях, навсегда покинув Лондон, не стал испытывать на меня обиду за что-то, также как на многих других, и прежде всего на Данте Габриэля Россетти, без всяких на то оснований.

Я попытаюсь выразить предположение относительно основной причины по которой мистер Скотт писал нём в духе очернительства. Я усматриваю т две стороны проблемы. Во-первых, искреннее желание обращаться с памятью об известном человеке без предвзятости и лукавых компромиссов, часто имеющих место в подобных случаях, и тем самым написать правду, избежав ненужного украшательства, и если правда не очень приятна, тем более она соответствует замыслу биографа. Я точно знаю, что Скотт не доверял почти всем биографиям, по его мнению, игнорирующим или неправильно интерпретирующим важные вопросы, и вследствие этого старался достичь иного результата. Во-вторых, у него, вероятно, возникла ревность и враждебные чувства после смерти моего брата и опубликовании большого количества материалов, иногда, но не всегда, хвалебных, относящихся к его жизни. Данные чувства можно выразить не слишком похвальным, но внятным высказыванием: «К чему вся эта шумиха по поводу Данте Россетти? Да, он был поэтом и художником, а я разве не был и не предшествовал ему и в том и в другом? А кто восторгается Уильямом Беллом Скоттом?». Таково моё мнение по этому, весьма неприятному для меня вопросу. Вскоре после знакомства со Скотом, мой брат в поисках того, кто мог бы давать ему практические советы по живописи, первого марта 1848 года написал Мэдоксу Брауну, с которым до этого знаком не был. Браун ответил и вскоре они уже были на дружеской ноге и в достаточно близких отношениях. Вскоре я также познакомился с Брауном, который был приблизительно на восемь лет старше меня. Таким образом, со всеми четырьмя первыми моими друзьями: Даути, в 1848 году вернувшимся в Америку, Калдером Кэмпбеллом (Calder Campbell), Скоттом и Брауном я сошёлся благодаря Габриэлю. То же имело место и в случае большинства остальных моих дружеских связей, возникавших в последствие время от времени.