Воспоминания. Вильям Майкл Россетти. Перевод Андрея Кубрина

Ещё один, мистер W.B. служил типичным примером безденежного, но неунывающего ирландца со скудным жалованьем, обременённым множеством детей. У него их было не меньше дюжины. С ним случилась история, которая очень забавляла служащих. Однажды председатель, мистер Вуд, плохо знавший мистера B в лицо, повстречал его в коридоре и тот начал распространяться о своих семейных трудностях, происходящих в основном от чрезмерной плодовитости его жены. Закончил он свой рассказ, воскликнув: «Представляете, мистер Вуд, она снова за своё!».

В секретариате, от которого зависели оба корреспондентских отдела, была целая подборка не менее любопытных оригиналов. Кажется, что некоторые были назначены на должности не потому, что могли их исполнять, а просто потому, что ни на что больше не годились.

Главный клерк, мистер Корбет (Mr. C. H. Corbett), эффективно исполнявший свои обязанности, краснолицый, рыжеволосый джентльмен имел красные мясистые кисти рук, и был как бы «раздут» от подагры или какого-то другого заболевания. Он являлся горячим приверженцем евангелического отделения официальной церкви и по субботам обычно обходил комнаты, раздавая небольшие религиозные брошюры. Немногие из них пришлись на мою долю, и, практически, ни одной до начала 1848 года, когда был ликвидирован английский корреспондентский отдел, и я перешёл в секретариат. И если мне досталось немного брошюр, ещё меньше я прочитал, а мистер Корбет был столь любезен, что не поинтересовался, насколько они мне понравились. Будучи строгим последователем Низкой церкви, он, однако, испытывал большую антипатию к инакомыслящим и вполне серьёзно утверждал, что может определить методиста по запаху.

Мистер R.S.C, приехавший откуда то с севера, по временам был совершенно невменяем. Однажды, это было до моего поступления на службу, он беспричинно пришёл в ярость и, замахнувшись тяжёлой линейкой, попытался убить своего ничего не подозревавшего, полуслепого коллегу мистера W.E.B. К счастью кто-то успел перехватить его руку. Этот мистер С. был довольно высоким и худощавым, вёл себя (насколько я мог заметить) тихо, но замкнуто и отстранённо. Свои обязанности он выполнял отлично. Упомянутый ранее мистер W. E. B. из них двоих был наиболее странным. Как и W. B, с кем W. E. B. не был в родстве, он являлся главой большой семьи, находившейся в крайне стеснённых денежных обстоятельствах. У него были водянистые, выпуклые глаза и это был самый близорукий человек из тех, которых мне приходилось встречать. Уткнувшись носом в бумагу, он царапал её самыми тупыми, брызгавшимися, непригодными перьями. Он был дружелюбным и добродушным, но настолько обидчивым, что предложив дружескую понюшку табака, мог тут же выбежать из комнаты из-за обиды, причину которой можно было напрасно доискиваться. Мистер W. E. B был примером трудолюбия при самых скромных способностях. А вот мистер R. H. ни то чтобы делал усилия, но даже не притворялся, что что-то делает. Его неспособность к службе проявлялась настолько очевидно, что ему практически не поручали никакую работу. Он мог написать своё имя, но не мог удовлетворительно составить деловое письмо. Это был разорившийся любитель охоты на лис, сквайр из Норфолка. Лицо его украшали большие прыщи, что выдавало пьяницу, хотя я никогда не слышал о его злоупотреблении алкоголем. Когда его средства не позволили больше охотиться на лис, лорды Казначейства или покровители в министерстве посадили его на шею обществу и Акцизному управлению. Не премину заметить, что бедный престарелый джентльмен был настолько же безобиден, как и ни на что не способен. Ещё один джентльмен из Норфолка, мистер Джозеф Кроум (Mr. Joseph Crome) сын заслуженно прославленного «Старого Кроума», был более приятным. Высокий, привлекательный молодой вдовец во время моего поступления на службу. Тогда я немногое знал о Живописной школе Нориджа, хотя один из её выдающихся представителей Джон Селл Котман (John Sell Cotman) был моим учителем рисования в школе Королевского колледжа. Со временем я узнал больше о Школе Нориджа и заинтересовался мистером Джозефом Кроумом. Мне понравились его дружелюбие и общительность. Со временем, а умер он в 1865 году на шестом десятке, он стал несколько эксцентричным и стал небрежно относиться к делам, возможно причина была очевидна для окружающих, для меня же это были просто слухи.

Ещё один выходец из Норфолка - Уильям Браун Фолкс (Mr. William Browne Ffolkes) брат баронета, потомок Сэра Мартина Фолкса секретаря Королевского общества в семнадцатом столетии, главным образом исполнял обязанности личного секретаря председателя мистера Вуда. Мистер Фолкс был приятным, добродушным молодым человеком, обладавшим необычайно высоким голосом, который иногда внезапно понижался. Его положение в офисе и обществе соблазняли его на проделки, от которых мы, служащие испытывали неловкость. Я помню своё удивление, когда однажды под письменным указанием Председателя: «Введите в курс дела мировых судей и т.д.» я увидел написанные рукой Фолкса слова: «Судейские в курсе».

День 10 апреля 1848 года прошёл в Акцизном управлении совершенно ненормально. Большая чартистская демонстрация должна была состояться на Кеннингтонской пустоши, вследствие чего чиновники и респектабельная публика были сильно взволнованы. Множество людей принесло присягу как временные констебли. Все или, по крайней мере, большинство клерков Акциза, включая меня, принесли присягу. Меня снабдили дубинкой, но оказалось, что на улице мне действовать не пришлось, день прошёл спокойно, а демонстрация провалилась. Мы охраняли офис всю ночь. Если бы мне представился случай разбить голову чартисту своей дубинкой, я думаю, что попытался бы это сделать, хотя во многом сходился с чартистами во мнениях и не имел склонности разбивать никакие головы, ни их, ни мою собственную.

Я помню многих уже служивших в Акцизном управлении, когда я поступил на службу и многих, поступивших позже, так как прослужил в Акцизном управлении и налоговом управлении почти полвека с февраля 1845 года по август 1894. Но не буду развивать эту тему далее в настоящий момент.

К 1851 году наше управление переехало с Old Broad Street в Somerset House. Таким образом, я провёл в этом здании почти всю жизнь, сначала как учащийся школы Королевского колледжа, а потом как служащий налогового управления. Качество служащих управления значительно улучшилось к 1848 году в результате введения экзаменационных тестов для кандидатов. По прошествии многих лет, к 1870 году появилось разделение служащих на «Верхний дивизион» и «Нижний дивизион», нововведение, которое могло послужить для улучшения эффективности работы и экономии, если бы разделение имело конкретные критерии и строго соблюдалось. Но этого в Ирландском налоговом управлении не произошло, и я никогда подобные меры не одобрял, так как они вводили несправедливые различия и нечестно практиковались. Многие чиновники Нижнего дивизиона выполняли такую же работу, как чиновники Верхнего дивизиона и я позволял себе усомниться в том, что самые высшие должности в Верхнем дивизионе требовали интеллекта и подготовки, которых нельзя было обнаружить у лучших работников Нижнего дивизиона. Чтобы стать хорошим государственным чиновником, занимающим высокий пост, необходимо обладать определёнными деловыми качествами и талантом, но для занятия известных мне должностей в Акцизном отделе Секретариата Управления внутренних доходов не требовались таланты и широкая образованность, а постов, о которых я не знал, было очень немного. Я также могу добавить, основываясь на примере моего офиса, что мнение о том, что правительственным чиновникам нечем заняться совершенно ошибочно. У всех них есть обязанности, а у многих их более чем достаточно. Я часто бывал перегружен, особенно во второй половине моей службы. На меня сваливались кипы бумаг, многие из которых требовали внимательного прочтения, тщательного обдумывания и быстрого решения. Без упорядочивания и быстроты в решениях с ними невозможно было бы справиться.

В управлении я ни с кем близко не сошёлся. Иногда, очень редко, бывал дома у коллег, но эти встречи не имели продолжения. Многих я уважал, и они мне нравились. О них я поговорю в дальнейшем. Однако, с одним чиновником я сблизился, это случилось не потому что мы встречались в налоговом управлении, а потому что он был племянником и приёмным сыном старого друга нашей семьи мистера Томаса Кейтли (Mr. Thomas Keightley) автора «Сказочной мифологии», «Жизни Мильтона» и других произведений. Я говорю об Альфреде Чаворте Листере (Mr. Alfred Chaworth Lyster), поступившим на службу в начале 1848 года. Он, по настоянию мистера Кейтли сразу мне представился. Мистер Листер не был рождён стать чиновником, и не имел склонности, как его дядя, к литературному труду. Он любил сельский спорт и мужские забавы, к которым я по природе и привычке не был способен. Несмотря на это мы стали лучшими друзьями и одно время часто виделись и не только в офисе. Наряду с более серьёзными качествами он обладал, и сейчас обладает непринуждённой любезностью ирландца. Не раз я имел случай оценить его весёлую натуру, дружеское расположение и сговорчивый нрав. Вскоре после знакомства с мистером Листером я был приглашён в сельский дом, расположенный недалеко от города Ньюбери что в Беркшире (Newbury in Berkshire), дом и четыре сотни акров земли принадлежали мистеру Кейтли, навсегда покинувшему родную Ирландию. Это было патриархальное, или, скорее, матриархальное хозяйство, подобное которому редко встретишь в Англии. Хотя мистер Кейтли был собственником, но во главе дома стояла его мать, сохранившая ясность ума, несмотря на возраст около девяноста лет. Она имела трёх незамужних дочерей, одна из которых была очень религиозна и принадлежала протестантской церкви. С ней проживал второй сын с женой и приёмная дочь, не имевшая прямых связей с семьёй, и, конечно, мистер Листер, который и ввёл меня в дом. Через два или три года всё кардинально изменилось. Почтенная мать умерла, второй сын с женой уехали в Австралию, а остальные проживали в пригороде Лондона, а затем уехали куда-то ещё. Кроме мистера Листера я никогда не имел случая сблизиться с человеком из артистических или литературных кругов.

Могу тут упомянуть о своём первом знакомстве с морем, это произошло в 1846 году в городке Херн-Бей (Herne Bay). С тех пор, как мой дед поменял деревенское жилище в Холмер Грин на дом в Лондоне в 1839 году, у меня было немного возможностей выезжать из города. В 1846 году я присоединился к двум или трём членам моей семьи, отдыхавшим на побережье. Должен признаться, что был разочарован морем, хотя ранее я неоднократно слышал, как Мария с энтузиазмом рассказывала о нём. Херн-Бей не отличался пышностью и великолепием приморских городов. Уяснив, таким образом, на что море похоже, или, на что может быть похожим, я на основе опыта впоследствии изменил своё мнение и оценил море по достоинству.

Глава 2 Мои родители, сёстры и брат.

Я постарался подробно рассказать о моём отце в двух книгах, обозначенных под номерами 5 и 13 в предисловии. Вследствие этого здесь я не буду пытаться предоставить его полный портрет. Приведу лишь мои детские впечатления. В возрасте пятидесяти трёх лет в 1836 году это был довольно полный человек немного ниже среднего роста с поредевшими, но не тронутыми сединой зачёсанными на лоб волосами. С нами - пострелятами он был очень добродушен. Не помню ни единого случая, чтобы он вышел из себя или серьёзно гневался на нас.

Отец обладал живым характером и горячим темпераментом, легко возбуждался, но отличался миролюбием. Он усердно работал, но старался легко относиться к жизненным ситуациям. Очень любил приносить домой сладости и раздавать детям, что не устраивало нашу мать, называвшую их «отбросами».

Частенько он усаживал меня или одного из нас на колени и, хлопая нашими ладошками, повторял очень чётко, но с небольшим итальянским акцентом детский стишок:

Pat t cake, pat a cake* baker's man ;

So I do, master, as fast as I can.

Пеки, пеки пекарь пирожок,

Пеку, пеку так быстро, как могу.

Он прекрасно читал стихи, что очевидно составляло важный, хотя и не преднамеренный элемент нашего образования, однако, формально не принимал участия в обучении, полностью предоставив это нашей матери.

В присутствии отца мы не робели, хотя уже тогда начинали понимать, что он был значительной личностью, и окружающие соответственно к нему относились. Мы любили своего отца, но ещё больше мать, которая занималась нами круглый день и была настолько нежна и снисходительна, насколько позволял разумный взгляд на наше воспитание. Я не буду подробно касаться её здравомыслия, постоянства и скромности характера, сердечности, качествах, о которых и я и мой отец писали в уже упомянутых ранее двух книгах. The Family Letters of Dante Rossetti (Секция писем книги 4 в списке литературы) ярко свидетельствуют о взаимной любви сына и матери.

Никто не совершенен. Как мне кажется, наиболее явным недостатком моего отца была повышенная самооценка на уровне самовосхваления. Моя мать, наоборот, старалась не выделяться и предпочитала общению и влиянию на людей достойное уединение. Допускаю, что влиянием матери обусловлена моя симпатия к данным чертам характера, которые, безусловно, имеют и свои недостатки. Обе мои сестры и даже брат унаследовали некоторые черты характера матери и, в этом отношении, также похожи на неё, как не похожи на отца.

Я сохранил лишь смутные воспоминания о возрасте до пяти лет. Помню, что у меня была лихорадка или какое-то другое заболевание и меня усаживали в маленькое кресло, при этом мои руки свисали как лапы кенгуру. Это продолжалось два или три дня, чем я был недоволен, но не сердился. Мои воспоминания о сентябре 1834 года, это воспоминания пятилетнего ребёнка. В том сентябре Марии было семь с половиной лет, Габриэлю шесть с половиной, Кристине три и три четверти. Мария была не по годам развитым и рассудительным ребёнком, но не особенно инициативным. Она обучалась легко, но только тому, что от неё требовали. В детстве и раннем отрочестве из нас четверых она обладала наиболее пылким темпераментом и металась от одной фантазии к другой, от моряка до Наполеона и до быстроногого Ахиллеса и греческой мифологии в целом. Фантазии подобного сорта в детстве преобладали у неё над религиозным чувством, но уже в раннем девичестве она стала серьёзно относится к религии, и это сохранилось у Марии на всю жизнь. По мнению моего отца, она была настоящей итальянкой, будто родилась в городе Басто в семье Пьетрокола. У неё было смуглое лицо, кудрявые чёрные волосы, большие, тёмные, выразительные глаза. Черты её лица были привлекательны, но не красивы, а фигура не обладала изяществом. Она была любящей по натуре и неуклонно следовала моральным правилам и правдивости. В её характере, однако, проявлялась некоторая ревность, но с этим она принципиально справилась уже в ранние годы.

Габриэль был намного симпатичнее Марии. В его живом, решительном взгляде внимательный наблюдатель мог заметить предвестники будущих больших свершений. Габриэль был выраженным, но не светлым шатеном с румяным лицом и серо-голубыми глазами. С ходом лет он становился темнее и я слышал, что его волосы в зрелые годы называли чёрными, хотя, по моему мнению, они такими не были.

Для двух младших детей меня и Кристины Мария была вдохновляющей музой в детском передничке ( в нашей семье всегда говорили «pincloth»). Габриэль же был фамильяром или домашним духом, помогающим, но вспыльчивым, которому было непросто противоречить. Кроме его умственных способностей, которые люди научились ценить в наши дни, у него были врождённые качества лидера. «Так я хочу, так я велю, и пусть доводом будет моя воля» (лат. Hoc volo y sic jubio, sit pro pro ratione voluntas). В любых проказах он был заводилой, а Мария никакой роли не играла. Он повелевал, был горяч, а по временам даже просто пылал гневом. Но его гнев как внезапно появлялся, так и внезапно и угасал. Дуться или затаивать обиду было не в его характере. Отходчивый нрав он сохранил на протяжении всей жизни и даже в последние дни, когда погрузился в депрессию. В детстве ему невозможно было противоречить в критические моменты, но после кризиса всё приходило в норму и воцарялся мир, миролюбие и добросердечие. Он был лидером, но не задирой и иногда что-либо мне приказывал, но никогда не задирал. Я даже помню кое-что об истоках его страсти к рисованию. Он рисовал Фальстафа, Гамлета, Макбета и других литературных героев и раскрашивал гравюры с изображением театральных персонажей. Я не уверен, что припоминаю, что предшествовало этому увлечению, и не слышал, чтобы он выражал желание сделаться художником. Родители Габриэля и их друзья считали мальчишку несколько странным, хотя и способным многого добиться, но только своим собственным путём. Он скорее был упорен, а не упрям, но и упрямство не было ему чуждо. Закрывать глаза на некоторые мелкие проделки мальчика родители считали более благоразумным, чем пускаться в откровенное осуждение.

Физических наказаний в нашей семье избегали. Изредка мы получали лёгкие пощёчины от матери, ещё более редко она нас «порола». Так называемая порка представляла собой откровенный фарс, но так как сама идея такого наказания казалась нам ужасной, то наказуемый мог устроить целое представление из своих криков. Мы с Габриэлем с раннего детства и до того, как судьба нас разделила, были наилучшими друзьями. Иногда, когда считал удобным, он мог прислушаться к моему мнению. Но, любые «проповеди» понятий морали, отличных от его собственных взглядов были не только бесполезны, но и вредны.

Хорошенькая малышка Кристина, а в те дни многие считали её прелестной, в нашем квартете была самой капризной и раздражительной. Обладая не менее горячей натурой, чем Габриэль, могла впадать в откровенные нервные припадки, что отчасти объясняется слабостью её здоровья. Она была подвержена различным заболеваниям и болям в большей степени, чем остальные дети.

Глаза Кристины были орехового цвета, светлая в детстве она вскоре стала шатенкой. У неё было приятное лицо овальной формы (Лицо Марии было откровенно круглым). Выражение лица было привлекательным, немного задумчивым, но в тоже время игривым. Она отстаивала свой непростой нрав и при этом умела быть дружелюбной и нежной. Так как Мария и Габриэль были уже сравнительно большими детьми, когда Кристина ещё была малышкой, то они были склонны относится к ней несколько свысока, что французы называют « haut en bas» и она обращалась ко мне как к посреднику. Факт, о котором я всегда с удовольствием вспоминал впоследствии.

Таким образом, она была по определению моей главной подругой, в то время как Габриэль, будучи мальчишкой, был моим главным другом и разделял со мной все наши пристрастия. Кристина тогда была малышкой одновременно живой и ленивой. Время от времени она изрекала нечто забавное, остроумное и даже пикантное. Габриэль был более капризным, а Кристина скорее склонна к причудам. Кристина была ещё очень мала, когда дедушка изрёк: «Она будет самой остроумной из всех» («Avrà più spirito di tutti) и, как оказалось, был недалёк от истины.

Немного о себе. Боюсь, что я принадлежал к неинтересному, но широко рекламируемому типу «хороший маленький мальчик». Я не был шумным и раздражающим, не проявлял бурных эмоций. В натуре Габриэля таились черты леопарда или детёныша леопарда, а во мне он нашёл козлёнка или ягнёнка с которым можно позабавиться. Я разделял все его занятия: чтение, раскрашивание картинок и даже, в некоторой степени, рисование. Что касается рисования, то и я и все остальные чувствовали , что у меня нет к этому призвания. В таком возрасте ребёнок не может быть чопорным, но может быть скромным, каким я и являлся. Мой характер был достаточно уравновешенным, я не отличался живостью, но и редко впадал в уныние. Мои родители относились ко всем детям одинаково рассудительно и по доброму, не допуская оскорбительного фаворитизма. Возможно, отец имел некоторую слабость к Габриэлю, а мать ко мне. Отношение к дочерям уравновешивалось их контрастными качествами. Ни одному из нас не давали почувствовать несправедливость и мы никогда не испытывали её в семье. Если мы проявляли способности к чему-либо, то они соответствующим образом поощрялись, но нас никогда не баловали.

Глава 3 Школа.

Мне не кажется необходимым здесь подробно повествовать о моей школьной жизни. Суть того, что я мог бы о ней рассказать, уже вошла в мои «Воспоминания о Данте Россетти.

В начале 1837 года в возрасте семи лет я поступил в школу Преподобного мистера Пола, располагавшуюся на улице Фоули, в районе Портлэнд Плейс. (Rev. Mr. Paul, Foley Street, Portland Place). Одним из учеников в школе в то время был Генри Стейси Маркс (Henry Stacy Marks), ставший впоследствии популярным живописцем и членом Королевской академии. Он не был моим школьным товарищем, впоследствии мы были знакомы. В середине августа того же года я продолжил обучение в школе Королевского колледжа в Лондоне, где профессором, преподававшим итальянский язык, был мой отец. Колледж располагался в цокольном этаже отдалённой части здания Somerset House расположенного на Стрэнд, там же было небольшое пространство, выделенное для игр.

Я был младше всех в школе, куда принимали с девяти лет. Габриэль раньше меня поступил и в школу мистера Пола и в школу Королевского колледжа и в обеих школах мы учились вместе. Мы поступили в самый начальный «Младший первый» класс и вместе переходили в старшие классы, пока не оказались в «Четвёртом». Мой брат оставил школу в 1841 или 1842 году, я думаю скорее в 1841, и начал регулярно заниматься подготовкой к профессии живописца. Я остался в школе и доучился до «Старшего шестого» класса.

Вскоре после моего поступления в школу, то есть в декабре 1837 года в нашей семье случился неприятный инцидент. Были украдены 30 фунтов (значительная для нас сумма) и кое-что из постельного белья, принадлежащего моему отцу. Преступником оказался плотник по имени Маллинз (Mullins), которого мы часто нанимали, хороший работник и в остальном достойный семейный человек. Его поймали, когда он пытался расплатиться украденными банкнотами. Я хорошо помню всю эту суету и рассказ о том, как полисмен привёл его в нашу прихожую. Мой отец проявил сочувствие к Маллинзу и даже обратился в магистрат, пытаясь не довести дело до суда. В этом было отказано, а преступника приговорили к ссылке и отправили в Австралию. Что там с ним стало, удалось ли ему устроиться и нажить состояние, я не знаю. Это неприятное дело имело последствия. Во-первых, хотя деньги и некоторые вещи оказались в руках полиции, моему отцу не удалось ничего вернуть. Факт, показавшийся нам весьма странным образцом юридической процедуры. Во-вторых, позднее в этом же 1856 году, юноша, доставлявший бакалею в наш дом, заявил, что он сын Маллинза и в курсе всей печальной истории. Некоторые вспоминают школьные дни с такой нежностью, как никакие другие периоды жизни. И я и Габриэль были далеки от этого. Мы ощутили печальную разницу в атмосфере и стандартах поведения принятых в нашем доме и в школе. Особенно это касалось правдивости, к которой в семье нас постоянно приучали не столько наставлениями, сколько примером. Наш характер ухудшался и мы это сознавали. В школе мистера Пола большинство учеников, по моему мнению, были сыновьями местных торговцев. В школе Королевского колледжа в большинстве были сыновья людей свободных профессий. Было бы преувеличением сказать, что я был несчастен в школе. Я был доволен отношением ко мне и школьной жизнью вообще. Но собой доволен я не был. Вкусов обычного английского школьника я не разделял, меня не интересовали физические упражнения и атлетизм любого вида. Мне никогда не приходило в голову заняться игрой в крикет и я до настоящего времени не представляю в чём суть игры. Меня раздражали предложения сделать ставку на тотализаторе на скачках в Эпсоне (Derby Day), намного охотнее я бы потратил деньги на гравюры театральных персонажей (Skelt's Theatrical Characters) или новые иллюстрированные выпуски приложения к газете Gil Blas, или, если на то пошло, на лакомства: треугольные кексы и кексы со смородинной начинкой. Безразличие к спорту не свидетельствует в мою пользу, но так уж обстояло дело.

Что касается моих успехов в учёбе, то они были не блестящими, но довольно неплохими, в классе я был всегда в числе первых учеников. В школе в основном преподавали Латинский, Греческий, Немецкий и Французский и очень немногое помимо языков. Существовали классы чистописания, арифметики, алгебры, рисования и пения преподававшегося по системе Джона Ха́лла (on Hullah's system), некоторые начатки географии и Священного писания. В изучении Латинского и Французского мне очень помогало знание итальянского языка. Всеми этими предметами я занимался во время обучения в школе. Что касается алгебры, то я с большой неохотой присутствовал в классе, но наука мне не далась. Книга была передо мной, но никаких знаний усвоить я не смог и так и не понял о чём собственно в ней написано. Тоже могу утверждать и в отношении Эвклида. В классе алгебры первым учеником был Уи́льям Ге́нри Ми́лле (William Henry Millais) брат прославленного живописца с которым я познакомился значительно позднее, уже после того, как покинул школу. Кроме учёбы, в школе я познакомился с несколькими мальчиками, но близко с ними не сошёлся и в последующие годы связь не поддерживал. Те, кого знали и я и брат, были упомянуты в моих «Воспоминаниях о Данте Габриэле Россетти» и здесь я не буду о них говорить. После того, как брат оставил школу, я главным образом общался с двумя мальчиками Эдвардом Наси (Edward Nussey) сыном аптекаря с Квин стрит и Феликсом Мошелисом (Felix Moscheles) сыном выдающегося пианиста. Наси был альбиносом, впоследствии поступил в Оксфорд и, как мне кажется, стал священником. Мошалес был моложе меня и младше классом, мы вместе ходили в школу и обратно, так как его отец, малознакомый или незнакомый совсем с моим отцом, нанёс ему визит и попросил, чтобы мне было позволено покровительствовать мальчику и защищать его. Так как я никогда не отличался общительностью и предпочитал, чтобы меня оставили в покое в подобных вопросах, то мне подобная договорённость не очень понравилась, однако я подчинился и, хочется надеяться, без особенного удовольствия, но с достоинством. Вследствие я немного познакомился с семьёй Мошалесов: с самим пианистом, его приятной женой и одной или двумя дочерьми. Одна из них вышла замуж за заслуженно уважаемого преподавателя французского языка профессора Антонэ́на Роша (Antonin Roche), позже с ним была знакома моя сестра Мария.