Воспоминания. Вильям Майкл Россетти. Перевод Андрея Кубрина

«Non cuivis contingit.» - «Не каждому удаётся». (Лат) иметь служанкой вдову убитого. Так случилось, что семья Полидори наняла подёнщицой для домашних работ, а затем и служанкой очень тихую молодую вдову миссис Кэчпоул (Mrs. Catchpole). Она утверждала, что её муж, уважаемый работник, был обнаружен мёртвым при крайне подозрительных обстоятельствах. Она подозревала двух товарищей мужа, о которых было известно, что они затаили на него обиду. Их не судили и даже, как мне кажется, не подвергли предварительному аресту. Элиза Полидори особенно привязалась к миссис Кэчпоул и та оставалась у неё в услужении по крайней мере до 1885 года, когда возраст и болезни вынудили её покинуть службу. В последствие Элиза выплачивала ей еженедельное пособие. За домом деда находился скромный садик, спускавшийся к Ри́джентс кэна́л» (Regent's Canal), я часто прогуливался или сидел там, но чаще находился дома. Пауки и улитки очень любили сад, а сицилийский композитор Привитэ́ра (Privitera) очень любил улиток и собирал их «passim» (повсюду. Лат) чтобы дома сварить суп, к немалому презрительному возмущению Элизы Полидори. Привитэра был нанят моим дедом, чтобы установить печатный пресс в садовом сарае. На этом прессе были напечатаны многие работы самого Полидори, включая перевод Мильтона, в 1841 году переведённое Марией белым стихом короткое стихотворение на итальянском языке в память Гвендалины Талбот принцессы Боргезе (Gwendalina Talbot, Princess Borghese) в 1843 году баллада Габриэля Sir Hugh the Heron, в 1847 году Стихи Кристины. Из моих произведений ничего годного для печати не было. В 1840 году я начал рыцарский роман Raimond and Matilda, а в 1843 сочинил значительную часть другого рассказа Ulfred the Saxon, a Tale of the Conquest. Оба этих важных предприятия побудил меня начать Габриэль, который в это время сам сочинял романы "Roderick and Rosalba» и « Sorrtntino». Кроме стимула начать работу я не получил да и не просил помощи моему «перу», ещё более неопытному и неумелому, чем его собственное. Этот случай характеризует наши отношения на протяжении всей жизни. Если бы не он, я, возможно, никогда не попытался бы ничего создать в литературе, критике и других областях но, начав, я полагался всегда только на себя, не консультируясь с ним как вести работу, какое мнение принять или высказать. Он обладал изобретательным умом, я нет. Обычно от него исходил начальный импульс, за мной оставалось развитие и исполнение. Люди, которые озаботились сформировать мнение по столь незначительному вопросу, я осмелюсь предположить, этого часто не понимали, считая, что я был только выразителем идей и фантазий моего брата. Например, когда он был художником прерафаэлитом, я был критиком прерафаэлитом, но никогда не подчинялся его мнению и не высказывался критически под его диктовку. Высказывался я только в согласии со взглядами, которые разделял. Безусловно, мои достижения в сравнении с его были весьма скромны, и лидерство всегда оставалось за ним. Однако всё, что я делал, было исключительно моей заслугой. Между нами существовало естественное, прирождённое духовное сродство, вследствие чего на многое, далеко не на всё, мы смотрели одинаково. Он воплощал свои замыслы в оригинальной форме, что мне было несвойственно.

"Ulfred the Saxon» представлял собой рассказ о Завоевании и содержал описание (и какое!) битвы при Гастингсе, которую тогда никто ещё не называл битвой при Сенлаке. Я был сторонником Норманов, а не Саксов и Ульфреду отводилась довольно незавидная роль. Я был горд, что сочинил несуществующее имя Ульфред, саксу подошло бы Альфред, но оно казалось мне неуклюжим. В те дни я был на стороне тех, кто мог предъявлять требования, основываясь на законном праве, и мне казалось, что Вильгельм Нормандский его имел, а Гарольд нет. Ранее, когда я читал и многократно перечитывал Генриха VI Шекспира, эта драма нравилась мне больше других, я был явным сторонником Йорка, исходя из убеждения, что наследственное право явно принадлежало их дому. Я не озадачивался весьма уместным в обоих случаях вопросом, кого из них поддерживала нация в целом. Не думаю, что пытался в детстве писать стихи, во всяком случае, до шестнадцати лет.

Состояние финансов семьи Россетти, которые всегда были очень скромными, как я уже упоминал, значительно ухудшилось с 1843 года. Здоровье моего отца к 1842 году значительно ухудшилось, он перенёс несколько болезней, в том числе тяжелую форму бронхита. Несмотря на это его профессиональные дела шли хорошо, возможно лучше, чем когда либо ранее, но летом 1843 года ему пришлось прекратить профессиональную деятельность, по совету врачей, он с женой уехал в Париж, полагая, что смертельно болен. В Париже, однако, он быстро поправился и в начале осени вернулся в Лондон, как будто после курса лечения. Но эти болезни были лишь началом его несчастий. Ещё до конца года он внезапно, за одну ночь, без всяких предвестников потерял зрение на один глаз, а другой стал видеть плохо и появился риск полной потери зрения. Худший период был в 1846 – 1847 годах, когда казалось, что быстро надвигается полная слепота. Но на этом я не буду останавливаться, слепота отступила, зрение до некоторой степени восстановилось и сохранялось, хотя и плохое, до самой его смерти в 1854 году. Нет нужды говорить, что угроза слепоты в эти годы не только удручала отца, но и тревожила всю семью. Первоначально он обладал необычайно сильным зрением и неоднократно заявлял, что выигрывал пари по поводу его остроты. Некоторые сохранившиеся у меня образцы его почерка, текст был написан ещё до его приезда в Англию, поражают миниатюрностью и чёткостью. Он пользовался очками несколько лет до 1843 года, но ничего не предвещало серьёзного заболевания глаз. После потери зрения на один глаз, он продолжал давать уроки ещё год или два, но вскоре это стало невозможным, остались несколько учеников, приходивших в наш дом, но в целом профессиональная деятельность отца прекратилась, вместе с ней прекратился и наш семейный доход. Одним из оставшихся учеников был мистер Чарльз Бэгот Кейли (Mr. Charles Bagot Cayley), который несколько лет спустя перевёл «Комедию», используя Terza rima – поэтическую форму, изобретённую самим Данте. Другим был мистер Джозеф Себаг (Mr. Joseph Sebag) позже известный как сэр Джозеф Себаг-Монтефиоре (Sir Joseph Sebag-Montefiore). В 1847 году Россетти подал в отставку со своего профессорского поста в Королевском колледже, что ничуть не повлияло на доходы семьи. Он хотел, чтобы его должность занял Антонио Галленга (Antonio Gallenga) автор Mariotti's Grammar (грамматика итальянского языка. Переводчик), впоследствии получивший известность своими литературными работами и как корреспондент Таймс в Италии. Этого не случилось, был избран сын нашего старого друга Фили́ппо Пистру́ччи (Filippo Pistrucci), Россетти не одобрял этот выбор, несмотря на хорошее отношение к его семье.

Существует ли испытание большее и более изматывающее, чем болезни и смерти дорогих тебе людей? Я могу представить, что существуют испытания более тяжёлые, связанные с раскаянием или публичным бесчестьем, заслуженным или не заслуженным, но за свою жизнь я не испытал ничего более огорчительного, чем длительные болезни и смерти близких родственников и знакомых. Я испытал много подобного, что касается моего здоровья, то за исключением редких и незначительных недомоганий, мне жаловаться не на что. Здоровье моего отца, его зрение с 1848 года служило поводом для постоянного беспокойства. Кристина была практически инвалидом, иногда в тяжелой форме почти на протяжении всей жизни. Здоровье Габриэля ухудшилось к 1868 году, особенно в 1872 году. Он умер преждевременно в 1882 году. Моя жена жестоко страдала с небольшими периодами облегчения последние девять лет жизни и преждевременно скончалась в 1894 году. Мой тесть Форд Мэдокс Браун между 1872 годом и смертью в 1893 году лишь иногда чувствовал себя относительно здоровым. Я не буду останавливаться на смертях сестры Марии, младенца сына и моей матери, так им не предшествовали длительные заболевания. Не буду подробно рассказывать о многочисленных и иногда тяжелых заболеваниях других моих четырёх детей и моего зятя Анто́нио Агре́сти (Antonio Agresti) все они живы и счастливы сейчас, когда я пишу эти строки. Лишь упомяну о болезни и смерти моего другого зятя Гасто́не Андже́ли (Gastone Angeli). Смерть унесла десятки старых друзей и знакомых и месяц за месяцем, пока я заполняю эти страницы, продолжает работать своей косой. На это человек далеко за семьдесят не должен жаловаться, но от этого чувство утраты ничуть не меньше. Когда размышляешь о тяжелых чувствах, вызванных подобными событиями, внезапной тревоге и трепете при кризисе в заболевании, нарушении привычного хода жизни и перспектив работы, не говоря уже о неизбежном зле – убывании сил, понимаешь, что человек, который всё это испытал, теряет большую часть возможного в его жизни счастья. Отрицать это, значить признавать себя закоренелым эгоистом. Когда доход от работы отца начал уменьшаться и вскоре иссяк совсем, появилась необходимость в поисках других средств существования. Моя мать, хорошо знавшая итальянский и французский языки и до замужества работавшая гувернанткой, начала поиски учеников. Она начала поиски ещё в 1844 году, или не более чем на год позже. Ей удалось найти нескольких, одна ученица, насколько я помню, была дочерью банкира мистера Барнарда (Mr. Barnard), таким образом, матери удавалось с большим трудом сводить концы с концами. Марии в 1844 исполнилось семнадцать. Мать хорошо подготовила её к работе гувернанткой и в этом же году она получила своё первое место гувернантки в семье преподобного лорда и Леди Чарльз Тин (Rev. Lord and Lady Charles Thynne). Её ученицей стала нынешняя графиня Кенмар (Countess of Kenmare). Лорд Чарльз был шурином вдовствующей маркизы Бат, а моя тётя Шарлотта Полидори в это время служила у неё гувернанткой. Окончив обязанности гувернантки, она ещё долгое время, приблизительно до 1885 года оставалась компаньонкой пэрессы. Вскоре после 1844 года лорд Чарльз Тин присоединился к римской католической церкви. Моя сестра Мария ещё до этого события покинула семью Тин, а Кристина в своём роде пошла по её пути. Мария после этого работала в семье мистера Рида, в доме на улице Финсбури Пэйвмент (Finsbury Pavement). Здесь Марию и Кристину, с которой семейство также познакомилось, высоко ценили. Бесси Рид (Bessie Read) так её звали тогда, которая вышла впоследствии замуж за известного врача из Херифорда (Hereford) доктора доктора Булла, прислала мне вскоре после смерти Кристины в 1894 году несколько писем с добрыми воспоминаниями о ней. Я думаю, это был последний случай, когда Мария жила в семье, где служила гувернанткой. Она всегда предпочитала жить со своей семьёй и, после возвращения домой в 1848 году, с большой охотой занималась с учениками у них дома, но свой больше не покидала. Так продолжалось до 1873 года. С детских лет Кристины предполагалось, что она, которую также обучала исключительно мать, примет семейную профессию и станет гувернанткой. Однако слабое здоровье девочки этого не позволило. В одном или двух случаях она почти исполняла обязанности гувернантки (в семье Тин, например), проведя около месяца в семье знакомых, разговаривая по-итальянски и тем самым улучшая знание языка у молодых девушек. В 1851 году она начала помогать матери в маленькой школе без пансиона, но об этом потом. В 1844 году, последнем году о котором я здесь вспоминаю, хотя иногда и забегаю вперёд, Габриэль ничего не мог добавить к семейному бюджету. Он был студентом так называемой академии Сасса (" Sass's Academy.") Фрэнсиса Стивена Кэ́ри (Mr. F. S. Cary) располагавшейся на Блумсбери стрит (Bloomsbury Street). Обучение стоило денег, а он ничего не зарабатывал. Моей матери бабушка по материнской линии завещала, как я полагаю, около 2000 фунтов, которыми она могла распоряжаться после её смерти. Миссис Полидори несмотря на постоянные болезни, сильно её ослабившие, обладала сильной конституцией и протянула до 1853 года. Завещанные деньги, которые в те дни были бы для нас Божьим даром, миссис Россетти тратить не могла. Но как я полагаю, она получала некоторые авансы под будущее наследство от других членов её семьи, в результате чего сумма, которую она в конце концов получила, заметно уменьшилась.

Я должен отметить, что все Полидори были бы только рады помочь миссис Россетти во всех её затруднениях, если бы позволяли их собственные обстоятельства. Однако их средств хватало только на то, чтобы жить в достаточно комфортных условиях и не более, и они не могли проявлять щедрость в широком смысле этого слова. Единственной, кто обладал возможностью иметь скромное количество наличных денег, была самая близкая моей матери сестра Шарлотта Полидори, их иногда называли «Персона и её тень», но и у неё не было достаточных средств необходимых в трудных обстоятельствах, более того, моя мать стала бы последним человеком, протягивающим руку за подаянием. Существовала ещё одна родственница, её тётя миссис Харриет Пирс (Harriet Pierce) на наследство которой она имела вполне обоснованные надежды. И, действительно, престарелая дама, скончавшаяся в 1849 году, оставила ей некоторую сумму и сделала наследницей остаточного имущества. Наследство могло составить значительную сумму, но оказалось, что миссис Пирс не засвидетельствовала законным образом завещание, так что оно потеряло силу, и миссис Россетти получила только ту долю наследства, которая следовала ей по степени родства с завещателем. Ещё одну родственницу, о которой мы не знали, пришлось разыскивать и выделять ей долю наследства. Это была дама из семьи Пирс, замужем за адвокатом мистером Кинкейдом (Mr. Kincaid). Габриэль и все мы в последствие были с ними поверхностно знакомы. Искренне могу заявить, что в тех обстоятельствах я понял, что значит быть в тяжелом положении и видеть всех вокруг в нужде и принуждённых экономить на всём. Кое-что об этом сохранилось у меня в памяти. Упомяну только об одном случае. Кажется, осенью 1844 года меня пригласили провести день в семье моего школьного друга Эдварда Насси (Edward Nussey) в доме на Кливленд-Роу, недалеко от Сент-Джеймсского дворца (Cleveland Row, close to St James's Palace). Семья была весьма зажиточной, я бы даже сказал богатой. У меня была единственная синяя куртка, годная для такого случая. От долгой носки локти куртки побелели. Я взял акварельную краску - Прусскую синьку, которую использовал при раскрашивании гравюр и покрасил эти места, в напрасной надежде сделать их более презентабельными. В подобном случае мой отец, которому об эксперименте с прусской синькой не рассказали, использовал выражение, которое также застряло в моей памяти «одет как маленький принц. Итал.» (vestito come un principino), таким франтом он отправил бы меня на встречу, если бы имел средства. Я был благодарен ему за отеческое наставление, хотя моя куртка от этого лучше не стала. Обстоятельства семьи Россетти можно точно описать латинской фразой как «стеснённые» (res angusta domi). Это не было бедностью в полном смысле слова, так как благодаря мудрому хозяйствованию моей матери у нас не было долгов и наше самоуважение не страдало, хотя для внешнего наблюдателя и могло показаться, что дела наши плохи. Стеснённые обстоятельства проявлялись в постоянном ощущении необходимости «сводить концы с концами» и борьбе за то, чтобы «находиться на плаву», но не в поддержании видимости благополучия, что никогда не было элементом семейных идеалов. Вероятно, 1844 год не был самым тяжелым и подобные обстоятельства с небольшими вариациями сохранялись до середины 1853 года, когда мы наконец почувствовали некоторую стабильность, хотя и в непростой ситуации. Были ли мы несчастны в бедности, или находясь на грани бедности? Отвечу – нет. У нас были любимые занятия, интеллектуальные интересы, мы единодушно противостояли трудностям, и это оберегало нас от слабодушия и хандры. Верно и то, что мы никогда не испытывали нужды в самом необходимом для жизни. В течение всех этих лет слепота угрожавшая отцу, его многочисленные болезни, приступ паралича и немощь печалили нас гораздо более, чем материальные затруднения. То, что называется «благородной бедностью» очевидно должно в определённой мере вызывать сочувствие, но это чувство, как подсказывает мне опыт моей семьи, обязано иметь определённые границы. В конце концов, люди должны полагаться на себя и встречать трудности с силой духа.

В 1844 году, мой отец, полагая, что настал момент, когда все ресурсы семьи необходимо задействовать, мудро решил, что если подходящее занятие будет для меня найдено, мне не следует продолжать обучение. Он переговорил со своим давним и уважаемым знакомым богатым евреем, биржевым маклером сэром А́йзеком Ла́йеном Го́лдсмитом (Sir Isaac Lyon Goldsmid), в семье которого он преподавал итальянский язык и попросил иметь меня в виду если представится какая-либо работа. Я прекрасно помню, как выглядел этот достойный джентльмен, кого я могу по праву назвать моим благодетелем. Невысокий, худощавый с лицом, носящим заметные, но не явно выраженные еврейские черты, всегда спокойный и сосредоточенный. Он жил в Сейнт Джонс Лодж, Риджентс Парк (St. John's Lodge, Regent's Park), где я неоднократно бывал в детстве, рассматривая картинки в «Тысяче и одной ночи», в переводе Лэйна, в то время как в другой комнате мой отец давал уроки итальянского. Сэр Айзек состоявший членом Лондонского университетского колледжа, упомянул обо мне своему коллеге Председателю Акцизного управления, и мистер Вуд занялся моим делом. В результате в феврале 1845 года я получил извещение о том, что принят на службу в Акцизное управление.

Глава 5. АКЦИЗНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

И вот 6 февраля 1845 года в возрасте пятнадцати с половиной лет я начал работу, ставшую моим призванием на всю жизнь. В течение всей моей небогатой событиями карьеры у меня было только два занятия, которые так можно назвать: официальная работа в правительственном департаменте и совершенно не связанная с ней литературная работа. Стать государственным служащим ни в коей мере не было моим желанием. В самом раннем детстве я мечтал стать моряком, но позже передумал и решил стать врачом. Однако было непохоже, что моя семья когда либо будет обладать средствами чтобы я получил данную профессию, и, так как обстоятельства привели меня в правительственный департамент, я решил извлечь из этого максимальную пользу, хотя служил первый год или около того с большой неохотой. Не то что бы мне не нравилась работа, которой я занимался, мне не нравилась сама идея служить в конторе, заниматься рутиной, в то время как я мечтал заниматься интеллектуальными, литературными и художественными вопросами. Однако я рад заметить, что никогда не пренебрегал официальными обязанностями, работал усердно и упорно и скоро получил признание в департаменте за компетентность во всём, что мне поручали и возможность продвижения по службе. Моя работа в «акцизном управлении» или «налоговом управлении», как учреждение стало называться с 1849 года, не была связана со счетами, работа с ними мне никогда не нравилась. До 1867 моя деятельность состояла в основном в составлении писем и в небольшой степени варьировалась в зависимости от порядка хранения и других аспектов обращения с официальными документами. В 1845 году она в основном состояла в заполнении печатных бланков писем, касающихся отпусков по болезни и по личным обстоятельствам, в различных подразделениях Акцизной службы, а вскоре мне доверили составление писем, менее формального характера. Сначала я был внештатным клерком, или «исполняющим обязанности», как выражались в канцелярии, и перспективы моей работы были весьма сомнительны. Платили настолько хорошо, насколько можно было ожидать в столь юном возрасте. Я получал 80 фунтов в год, скромная сумма, однако немаловажное подспорье в стеснённых обстоятельствах семьи. Так продолжалось до конца 1847 года, когда меня приняли на постоянную должность клерка. Таким образом, моё будущее было обеспечено, при условии добросовестной работы я не мог быть лишён службы и брошен на произвол судьбы, а по истечении десяти лет службы мне причиталась соответствующая пенсия. В случае добровольного оставления службы, на пенсию я претендовать не мог. Я не проходил испытаний и до предварительного, и до постоянного назначения на место, порядок, который теперь изменился. В последнем случае я был должен принести некую «клятву офиса» и заявить (если хорошо помню), о своей лояльности к существующему правительству, пережиток, вероятно сохранившийся со времён Георга Первого, Вильяма Третьего или Чарльза Второго.

В то время Акцизное управление располагалось на Старой широкой улице (Old Broad Street) немного далее на восток от Королевской биржи (Royal Exchange) в старомодном здании, заслуживавшем, вероятно, большего внимания, чем я ему уделял. Здание снесли после объединения Акцизного управления и конторы гербовых пошлин и перевода всех служащих в Сомерсет хаус (Somerset House), его место теперь занимают так называемые «Здания Пальмерстона» (Palmerston Building).

Я служил в административном отделении – конторе английской корреспонденции, задачей которой было отношение с отделениями акцизной службы в Англии и с торговцами, уплачивающими акцизный сбор, но не с «высшими классами», правительственными чиновниками, членами Парламента и так далее. Секретарём управления, с которым я практически не контактировал первые три года моей службы, был джентльмен, имевший некоторый вес в обществе, господин Джон Клейтон Фрилинг (Mr. John Clayton Freeling) сын сэра Фрэнсиса Фрилинга (Sir Francis Freeling), секретаря Почтового управления. Между господином Фрилингом и его подчинёнными, за исключением некоторых, которых можно было причислить к джентльменам, существовало большое различие в социальном положении. Большинство служило чиновниками Акцизного управления, или как их прозвали «акцизниками», так особенностью акцизного управления (или акцизного отделения Налоговой службы) в моё время было то, что большинство постов в Главном офисе занимали служащие из филиала управления. К 1853 году эта практика распространилась на должность самого Секретаря управления, так продолжалось до конца 1893 года, года, предшествовавшего моей отставке. Я не утверждаю, что подобная практика была полностью несправедлива, так как заслуги на любом уровне правительственной службы должны быть отмечены и вознаграждены, но она, очевидно, вызывала зависть и недовольство служащих, принятых непосредственно в Главный офис и влекла за собой неравное отношение к служащим, особенно с момента слияния Акцизного управления с Управлением почтовых сборов, в котором подобная практика не применялась. Мне не стыдно признаться, что я сам неоднократно испытывал обиду в этом отношении. Трудно представить более странное собрание чудаков, чем то, которое я обнаружил в Бюро английской корреспонденции, объединённом с Бюро шотландской и ирландской корреспонденции, а также в Секретариате. Я не отношу моё замечание к главе первого упомянутого учреждения, мистеру Джорджу Фостеру Россу (Mr. George Foster Ross). Это был приятный человек с хорошими манерами, не придирчивый и излишне требовательный, всегда расположенный ко мне. Его приемником стал налоговый инспектор в Дублине (Collector of Inland Revenue in Dublin) мистер Эдгар Элдред (Mr. Edgar Eldred), сторонник строгой дисциплины, но всегда готовый признать заслуги хороших служащих, он был превосходным чиновником. Вторую по значимости должность занимал мистер Вильям Трент (Mr. William Trent). Это был маленький, сморщенный, измождённый пожилой джентльмен, продолжающий носить бриджи до колен. Он всегда посещал казни, на которых преступников вешали, вследствие чего иногда на несколько минут опаздывал на службу, хотя и был самым пунктуальным из всех клерков. Он обладал безупречной памятью в нескольких областях, помнил: 1. Имена, даты и преступления мужчин и женщин, которых казнили. Возможно, в этом я не уверен, он помнил даже их последние слова и признания. 2. Названия всех деревень и городов в Англии, графства и акцизные районы их расположения. Я всегда считал мистера Трента достойным уважения и любезным деловым человеком, несмотря на его пристрастие к виселицам и висельникам. Вскоре после моего поступления на службу, вероятно, это случилось в начале 1847 года, один из наших с мистером Трентом коллег некий мистер W.S.S. сам в немалой степени рисковал быть повешенным, что вызвало немалое изумление всего штата. Это был молодой человек потасканного вида из тех, кого в то время называли «джентльменчиками». Он мне никогда не нравился, хотя ничего плохого лично мне не сделал. Его обвинили в отравлении матери, подвергли суду, но оправдали. Газеты и общая молва признали наличие некоторых подозрительных обстоятельств, но ничего похожего на реальные доказательства. Когда S. был оправдан, возник вопрос, как поступить с ним дальше. Никто из нас не желал его возвращения, но существует такая вещь, как справедливость, независимо от вердикта Британского жюри. Однако я тогда полагал и сейчас придерживаюсь мнения, что то, как поступили с ним, не имело никакого отношения к правосудию. Судебное разбирательство выяснило, что он не был безупречен в обычной жизни и Акцизное управление, на этом основании «заменило» несчастного, а на самом деле уволило без выходного пособия и какой-либо компенсации. На его многочисленные прошения и жалобы ни Акцизное управление, ни Казначейство внимания не обратили. Что стало с S. впоследствии я не знаю. Возможности получить какие-либо средства к существованию в других местах у него практически не было. Ещё один квази-судебный курьёз имел место в начале моей службы, вероятно, в 1849 году. Ведущий специалист в офисе просрочил счета и не заплатил налог вовремя. Поручители данного джентльмена, как мне кажется, внесли деньги. Сам он бежал в Эдинбург и нашёл убежище в официальной резиденции британских монархов в Шотландии (Holyrood Palace), прожив несколько лет в этом месте, где его никто не мог тронуть, он там и умер, если я не ошибаюсь. Существует ли ещё данная устаревшая форма иммунитета? Если да, то это яркий пример «выживания слабаков». Среди служащих Почтового отделения Шотландии и Ирландии я запомнил некоего Бартоломью Симонса (Mr. Bartholomew Simmons), опубликовавшего том или два ничем не примечательных стихотворений которые были однако, по моему мнению, ничуть не хуже обычных произведений данного вида. Вероятно, он был единственным служащим Почтового отделения, имевшим склонность к литературной работе. Он умер в раннем среднем возрасте.