Мотыльки Психеи

Глава 3 – Трезубец желаний

…опять 18 июля, четверг, утро

Не знаю, долго ли я так просидел, тупо глядя в свое отражение, но потихоньку сознание начало возвращаться, а с ним и миллион вопросов, от которых можно было сойти с ума. Стоп, успокаиваемся, считаем до десяти, глубокое ровное дыхание. Набрав в легкие побольше воздуха, как перед погружением в воду, я встал со стула и бережно, словно живую, поставил тетрадку с исчезнувшей статьей на полочку ажурной этажерки. Медленно выпустил воздух из легких и прислушался к своим внутренним ощущениям. Все тело было ватным и безвольным, сердце еще сжимала тоскливая тревога, но главное – голова. Голова решительно требовала освежения и перезагрузки.

Я влез на велосипед и, разгоняя навалившуюся вялость, рванул на реку, нещадно накручивая педали. Встречный ветер приятной прохладой обдувал мою разгоряченную голову, и я гнал в предвкушении момента, когда смогу занырнуть поглубже в желанную прохладу реки всем своим томящимся телом, пылающим лицом и раскаленной, как пивной котел, головой.

За площадью здания Администрации, у оврага, я спешился и, держа велосипед за руль, скатил его вниз к берегу реки. И пошел по траве вдоль берега к своему насиженному месту у соснячка. Нет, сегодня, пожалуй, лучше расположиться в самом соснячке, в тенечке. Немного не дойдя до соснячка, я чуть было не наехал колесом велосипеда на спрятавшиеся в мягкой траве женские ноги. Буркнув извинения, я поднял глаза на обладательницу ног. И остолбенел. Моя бедная голова разом опустела, а сознание маленьким вихрем вывинтилось из макушки.

Когда оно ввинтилось обратно, я подобрал челюсть и выдавил сквозь схваченное спазмом горло: «Ирина? Ты? Привет. А ты чего тут? Я думал, ты уехала в Москву по делам. А ты вот – не стала меня дожидаться и отправилась на реку? Хоть бы записку оставила!» Ирина молча смотрела на меня. На ее лице сменялись выражения гнева, обиды и удивления. Она села. «Какую записку? Я прождала тебя на станции больше часа, а потом решила, что раз уж я сюда приперлась, было бы глупо уехать обратно, даже не искупавшись. Тетки на станции мне объяснили, как дойти до реки, и вот я здесь. И где я должна была тебя дожидаться? На станции? Ну, извини! Ты так просил приехать, я приехала, жду его как дура, а он еще и недоволен, что его не дождались, видите ли!»

У меня в голове опять закружились вихри – дежавю! Я уже слышал нечто подобное вчера вечером, когда она пришла ко мне домой: я звонил, просил приехать и не пришел на станцию. А может, это вчерашний день? «День сурка»? И к вечеру она сама пришла бы ко мне домой? Бр-р-р, я попытался стряхнуть наваждение. Нет, вчера утром я не был похмельным, значит, сегодня – завтра. Ну, в смысле, сегодня не вчера, а новый день. «Ир, я не знаю, давай не будем начинать всё сначала – я же говорил тебе вчера, что у меня нет твоего телефона, я его куда-то засунул и не могу найти. Ну?»

Я положил велосипед в траву и сел рядом с ней. Она внимательно смотрела на меня: «Значит, не звонил, не просил приехать, не говорил, что для тебя это очень важно? И, кстати, действительно – откуда у тебя мой телефон? Ты так и не сказал». Я затосковал. «Ир, погоди, мне надо макнуться, мне очень нехорошо. Я сейчас». Я скинул шорты и плюхнулся в воду, затем, в поисках прохлады, нырнул поглубже и там издал гулкий подводный вой, вырывавшийся из меня пузырями, и который, к счастью, не мог быть услышан с берега.

На берегу я расстелил свою плащ-палатку, переселил на нее Ирину и лег рядом с ней. Собравшись, как мог, с мыслями, я осторожно начал: «Понимаешь, вчера был очень трудный день, и некоторые моменты у меня выпали из памяти. Если не трудно, расскажи, пожалуйста, когда я тебе позвонил, что было потом и когда ты приехала? Мне это очень поможет разобраться в некоторых непонятных мне, ну, скажем так, коллизиях».

Ирина сидела, обхватив руками колени, смотрела на меня с подозрением своими блестящими черными глазами и слегка раздувала ноздри. Но после небольшой паузы все-таки заговорила тихо, ровно и спокойно, как с больным: «А что тут особенно рассказывать, тут и рассказывать нечего – ты позвонил мне вчера вечером, я еще удивилась, откуда ты взял мой телефон, и очень просил приехать сегодня в двенадцать в Раздоры. Я приехала – тебя нет, прождала на станции больше часа, не дождалась и пошла сюда купаться. Вот и все. А потом ты явился со своим велосипедом».

«Это всё? – спросил я, – больше ничего не было?» «Всё». «И ни вчера, ни раньше тебе не приходилось бывать у меня дома?» «Да когда же? Нет, конечно! Ты тогда, после похода в замок, звал нас со Светкой остаться, но твоя Тетушка была категорически против, и мы укатили домой на электричке. А вчера вдруг ты объявился – позвонил. А все-таки, где ты взял мой телефон? И что случилось? Почему так просил приехать?» – с живым интересом уставилась на меня Ирина.

Мне снова захотелось нырнуть в речку поглубже. И уже не выныривать. Да, ясно, что со мной происходит что-то не то. Не может же быть, чтобы она просто решила свести меня с ума. И зачем? В отместку? За что?

«Ир, скажи, я тебя ничем не обидел? Ну, если не считать мою неявку сегодня на станцию?» – в моем голосе дрожало отчаяние. «Да вроде нет. И когда? В первый день всё было хорошо, а сегодня у тебя и времени еще не было, ну, если не считать твою «неявку на станцию», – она немного расслабилась и повеселела. – Так что же случилось? Зачем приглашал?»

«Ир, слушай, тут в двух словах не объяснишь, тут надо разбираться постепенно, последовательно и осторожно!» Именно осторожно – подумал я, не хватало, чтобы она тоже решила, что я рехнулся. А кто еще так думает, что значит – «тоже»? Да, похоже, я уже и сам начал так про себя думать. Тут или я свихнулся, или весь остальной мир. Что реальнее? Все-таки весь мир, это вряд ли. Хотя…

Я полез в корзину багажника валявшегося рядом велосипеда и вытащил оттуда пару бутылок пива, которые предусмотрительно прихватил в магазине, ненадолго прервав свой стремительный рывок к реке. Река – это, конечно, замечательный врачеватель, но подкрепить эффект от внешнего целебного воздействия еще и внутренним вливанием животворной антипохмельной микстуры, это, безусловно, очень правильный ход. Впрочем, в момент посещения магазина эта мысль была бы слишком сложной и громоздкой для моего раздавленного разума, поэтому покупка пива была актом чисто инстинктивным.

Я с жадностью прильнул к горлышку бутылки, и Ирина тоже немного отхлебнула из своей. «Знаешь, Ир, я тебе сейчас расскажу одну историю, а ты поможешь мне решить, как это всё понимать и что с этим делать. Только, пожалуйста, отнесись ко всему спокойно и не делай преждевременных выводов, если можно. В общем, понимаешь, дело обстоит так…», – и я начал осторожно рассказывать ей о событиях двух последних дней, описывая их так, будто бы всё это был один необыкновенный сон.

К вечеру мы стали собираться домой. Я предложил Ирине пойти ко мне поужинать. Она посмотрела на меня внимательно своими черными, как вишни, глазами и после недолгого раздумья согласилась. Выходит, она все-таки не посчитала меня совершенно безумным после всего услышанного. А может, она действительно приняла это за пересказ сна или какого-нибудь литературного сюжета, а может быть, решила, что это такая оригинальная форма соблазнения? Черт его знает, что в голове у этих женщин!

Мы оделись и собрали вещи в корзину велосипеда. Правда, меня немного удивило, что вчера Ирина приехала ко мне в бриджах и синей майке с белыми буквами на груди, а сейчас она была в легкой просторной светлой блузке и голубой юбке. Казалось, меня уже ничего не может удивить, но вот, поди ж ты… Или она привезла сменку с собой, или… Это «или» все-таки сведет меня с ума.

Мы, не торопясь, прогулочным шагом прошли через сосновый бор, обволакивавший нас в этот вечерний час безмолвием, покоем и запахом смолы, поднялись через остывающее поле на горку к деревне и заглянули в магазин, чтобы пополнить мои домашние запасы, потому что Тетушкин рассольник был почти на исходе.

Ужин на веранде заканчивали уже под зажженным абажуром, а в раскрытую дверь заглядывала притихшая деревенская ночная темнота. Мы сидели рядом у стола на диване, соприкасаясь плечами, и я положил свою ладонь на ее руку. «Так ты говоришь, что в тот вечер после «замка баронессы» мы как будто бы все вместе с твоей Тетушкой и Светкой тоже ужинали здесь на веранде, а потом… пошли спать?» – спросила Ирина, посмотрела на свою руку, накрытую моей, и подняла на меня свои влажные глаза. Черт, что за глаза! «А где же спала… Света?» – она опять сверкнула на меня глазами. Я улыбнулся: «Света спала здесь, на этом вот диване. Но после ужина не сразу пошли спать, сначала посетили душ. Ты посетила первой».

Я смотрел на Ирину, казавшуюся мне очень привлекательной в мягком свете старого оранжевого абажура, на эту молодую женщину, которую я едва знал, но почему-то вдруг ставшую такой знакомой и близкой, и неожиданно я почувствовал, как в груди поднимается теплая нежность к ней, подогретая, к тому же, откровенным разговором и расслабляющими напитками.

Я смотрел на нее и думал: если то, что она говорит, правда, и она действительно не помнит ничего из того, что тут было в воскресенье ночью, то для нее, выходит, ничего еще и не было. А ведь я-то помню, помню ее тело, ее дыхание, ее запах, помню ее стоны, ее запрокинутое лицо, наконец, ее попу-луну в раме окна. И, пожалуй, я сейчас проведу ее снова, еще раз, по второму кругу по всему тому, что уже было, что она якобы не помнит, и посмотрим, вспомнит она все, или действительно все будет для нее в первый раз. Или как в первый раз? Господи, пошли нам в эту ночь свой обычный обильный дождь!

Я встал из-за стола, пошел в комнату, нашел в шкафу и принес ей то самое синее полотенце. Я внимательно следил за ее реакцией. Она не проявила никакой, даже самой легкой эмоции узнавания, и спокойно взяла полотенце у меня из рук, вставая с дивана. Молодец, или все же… Нет, ни о чем сейчас не стану задумываться, пусть все идет как идет, буду только немного направлять процесс в нужную сторону и проживать все заново и с двойным удовольствием – от самого происходящего и от предвидения, предвкушения того, что будет в следующий момент.

В этом что-то есть – она не знает, а я знаю и веду ее туда, куда надо мне. Такое ощущение всемогущества, что ли? Подобно тому, как Всевышний играет с нами, запуская в жизнь, полную неожиданностей и непредвиденных поворотов, о которых он в своем всеведении все знает, но с любопытством наблюдает, как мы, муравьишки, будем самопроявляться, что мы будем делать в предложенных обстоятельствах, как себя поведем и как будем выкручиваться и договариваться с самими собой, а подчас и с собственной совестью.

Что это для него – игра, развлечение? Или мультипликация своих ощущений, открытий и нового познания этого мироздания, созданного им самим и развивающегося по заложенным им же законам, мироздания, которое он наполнил жизнью и сознанием? Да, хотя бы немного прикоснуться к такой возможности – это многого стоит! Ого, и это здорово вдохновляет!

Я аккуратно заправил ей за ушко упавшую на щеку волнистую прядь черных волос. «Пойдем, я покажу тебе, где у нас душ», – я взял ее за руку и повел с крыльца по еле видной в темноте дорожке вдоль забора вглубь темного двора к деревянной будочке душа. Все должно быть в точности как тогда – я завел ее в душ, прикрыл за ней дощатую дверь, звякнувшую крючком, и остался снаружи. Вот сейчас она попробует открыть туго затянутый вентиль…

Дверь скрипнула, и из нее высунулась Ирина, прикрываясь полотенцем: «Я не могу открыть воду, помоги, пожалуйста». Майки в этот раз на мне не было, я зашел в душ и ослабил вентиль, из которого тут же побежала струйка теплой, прогретой солнцем воды. Я повернулся к Ирине в тесном пространстве душа. Она стояла у стенки, придерживая на груди то самое синее полотенце. Я посмотрел ей в глаза, зная, надеясь увидеть в них… И да, я увидел в ее чудном влажном взгляде то, что и ожидал, и снова, как тогда, сердце отчаянно заколотилось.

О сладкий миг! Я взял ее ладонями за щеки и, приблизив ее темные глубокие глаза к своим, мягко и нежно прихватил своими губами ее приоткрывшиеся пухлые губы. Да, глаза закрылись. И полотенце еле слышно прошуршало, падая вниз на пол, а Ира обхватила меня руками за шею. Я прижал ее к себе, зная, что почувствую, и почувствовал на своей груди ее большие теплые груди. Мои руки скользнули вниз по ее талии к ягодицам.

Теплая струйка воды тихо стучала мне по затылку и стекала на шею и спину, но меня это не волновало, меня волновало совсем другое, я ее и не чувствовал, эту струйку. Все мои чувства были заняты другим.

Вернувшись к дому, мы прошли в большую комнату, где я, не зажигая свет, скинул покрывало с уже застеленного бельем дивана, освободил Ирину от полотенца, сел на простыню и привлек ее за руку к себе. Она подалась вперед, я обхватил ее бедра и стал покрывать нежными долгими поцелуями ее мягкий живот, потом перенес активность на большие тяжелые груди. Ирина взяла меня ладонями за голову, подняла мое лицо, наклонилась и прижалась своими полуоткрытыми влажными губами к моим.

Я стал медленно заваливаться на спину, ощущая на своем теле теплую тяжесть ее грудей и живота, которыми она придавливала меня к постели. Я погрузился в запах ее волос, мыла и упругого молодого тела. Все шло не в точности как прошлый раз, но тоже хорошо, может быть, даже и лучше. Мы были уже изрядно разогреты еще с душа, и все развивалось быстро и правильно, и все совпало, и все пошло как надо и куда надо…

Господь услышал меня, и среди ночи зашумел проливной дождь, громко колотя по железной крыше и по плитке дорожки. Тогда я поднял Ирину и сказал, что мы пойдем танцевать под дождем. Она охотно согласилась, как и тогда. С ней вообще было как-то легко, просто, комфортно и… уютно, что ли. Она первой вскочила с постели и устремилась на веранду к двери. Я не успел ее перехватить и перенаправить к окну, чтобы вылезти через него в палисадник, как в прошлый раз, впрочем, сейчас мне нужно было найти этому какое-то оправдание, ведь ни Тети, ни Светы на нашем пути этой ночью не было. Ладно, я последовал за ней. Мы разом выбежали в палисадник перед домом, где росли могучие высокие березы, она только сперва тихо ойкнула, когда на нее обрушились потоки дождя, и тут же пустилась вертеться и танцевать под тугими освежающими струями.

Мы снова кружились, как суфии, в первозданной наготе и в восторге от чуда жизни, подняв руки к темному льющемуся на нас небу, растворенные в природе, слитые с дождем, шлепая босыми ногами по вымокшей траве. На какой-то миг я даже забыл, что это происходит с нами уже во второй раз, так было дивно растворяться в этой благодатной природе. И, отдавшись чувству этого бескрайнего счастья, Ирина двигалась рядом настолько естественно, раскованно и радостно, с удивительной мягкой, плавной, женственной грацией, что я залюбовался ее танцем и ее радостью, и ее пластикой, и ее женственностью, насколько это было возможно в ночной темноте.

И я снова, как и в прошлый раз, ощутил острое желание обнять ее, но в этот раз оно было еще и с оттенком нежной благодарности к этой женщине за ее доверие ко мне после всех моих безумных рассказов, и я подшагнул к своей партнерше по этому счастливому танцу жизни и, обхватив ее сзади, поймал ее большие тяжелые танцующие груди, приподнял их и, опять так же поигрывая пальцами и сжимая соски, крепко прижал ее к себе спиной, по которой стекали струи дождя, и холодной мягкой попой и с упоением уткнулся носом в ее густые мокрые волосы, которые так знакомо пахли дождем и еще чем-то теплым. М-м-м, как это хорошо, и как это чертовски правильно!

И снова вода стала собираться озерцом в ложбинке, образованной ее ягодицами и моими бедрами, а когда смыкание ослабевало, вода устремлялась вниз, щекоча ее между булочек, а меня в паху и ниже. Она стояла, замерев, наслаждаясь лаской, и вот – этот момент, когда она повернулась и подняла ко мне лицо, по которому быстро катились капли дождя.

Все повторялось: дождь стекал по ее волосам на плечи и между ее полными грудями, которыми она прижималась ко мне. Мы стояли в темноте, и по отблеску в ее зрачках огонька далекого уличного фонаря я видел, я знал, что она смотрит мне в глаза своими влажными темными глазами. Потом она потянулась губами к моим губам, я, конечно, ответил, и мы, слившись в тесном объятии, медленно поплыли по кругу в парном танце под потоками воды, льющейся на наши головы, шелестящей по листве берез и сирени, и этот шелест сливался с неровным шелестом наших ног по мокрой траве. И да, настал тот момент, когда мы поняли и почувствовали, что хотим перенести продолжение танца в теплую постель.

Мы могли бы вернуться обратно, как и вышли, через дверь, но я никак не мог отказать себе в удовольствии еще раз пережить тот дивный миг восхода двух лун. «Постой, а давай влезем в дом через окно? Это будет чудесным и необычным завершением нашего танца!» «Давай, – с готовностью подхватила она, похоже, эта мысль ей реально понравилась. – Я с детства по окнам не лазила!» И она направилась к распахнутым окнам. Я был в полном восторге!

Я опять сначала подставил плечо, чтобы она оперлась на него и взобралась на завалинку, пока я придерживал ее рукой за скользкую прохладную талию, а затем, когда она закрепилась на завалинке, схватившись руками за раму, подсел на корточки и, подхватив ее под ягодицы, осторожно подтолкнул вверх ее круглую белую попу, помогая подняться коленями на подоконник.

И перед моим взором снова предстало это дивное зрелище – этот вид отсвечивающей белизной полной луны, или, если угодно, двух полу лун. И снова это простое действо, и это очаровательное зрелище крупным планом восхода полной луны в раме темного окна, привело меня в восторг и подхлестнуло мое желание поскорее добраться с этим небесным телом до постели. Пара сухих полотенец, заранее заготовленных мною, висела на спинке стула рядом с окном, и снова началось взаимное обтирание, перемежаемое поцелуями, потискиваниями и поглаживаниями пушистых мест.

В какой-то момент, когда она, наклонив вбок голову и свесив свои мокрые волосы, отблескивавшие как вороново крыло, энергично вытирала их полотенцем, вдруг приостановилась и сказала задумчиво: «Ты знаешь, я начинаю тебя понимать, мне и самой кажется, будто я уже видела этот момент раньше, и с окном, и вот этот наш танец под дождем. Это так странно…» Я обхватил ее и крепко прижал к себе. К горлу подкатился ком. Меня душили слезы.

Когда мои родители впервые сняли дачу в Шульгино, там не было ни газа, ни водопровода, ни, разумеется, канализации, как и теперь, впрочем, и это при том, что деревня находится всего в семи километрах от МКАД. Это был 1963 год, и осенью я должен был пойти в первый класс. Воду носили в ведрах из глубокого колодца с воротом, на который наматывалась звонкая крепкая стальная цепь с приделанным к ней болтами большим цилиндрическим ведром из нержавейки, литров на пятнадцать, чтобы хватило наполнить за раз даже самое большое ведро. Полные ведра были тяжелы даже для бабушки, не говоря уж о нас, малолетках, а тащить их от колодца нужно было метров сто пятьдесят, не меньше.

Поэтому бабушка иногда пользовалась услугами соседки тети Лиды, которая предлагала принести воду и брала по десять копеек за ведро. Мужем ее был пастух дядя Сережа, который с раннего утра и до вечера был на выпасе с деревенским стадом в пару десятков коров. Тетя Лида всю жизнь трудилась, не покладая рук – кроме работы в совхозе, у нее еще было большое хозяйство: две коровы, огород, картофельное поле, требовавшее постоянного внимания – то сбора колорадских жуков, то окучивания, то прополки и регулярного полива.

И еще она пыталась подработать как могла – и целый день можно было видеть ее, проходящую туда-сюда по улице мимо нашего забора с коромыслом на плече, на котором висели два ведра, и третье в свободной руке. А рано утром, пока мы еще спали, она наливала свежее молоко утренней дойки в выставленную с вечера на крыльцо отмытую до блеска стеклянную литровую банку. А вода в колодце была потрясающе вкусной и очень холодной.

Принесенные домой ведра с водой ставили на специальную лавку у входа на веранду, прикрыв крышкой, а на крышке лежал алюминиевый черпачок, чтобы наливать из ведра воду в чайник и кастрюли, или просто, чтобы набегу хлебнуть пару глотков сладкой чистой природной водички. Эту же воду наливали в алюминиевый конус умывальника с палкой-дрыгалкой внизу в узкой части, которую надо было приподнять, чтобы потекла вода. Умывальник висел на столбе в садике, в трех шагах от крыльца. Прочие удобства были в деревянной будке на огороде, подальше от дома, рядом с дощатым ящиком для пищевых отходов, которые перемешивали с сеном или соломой и готовили компост для удобрения огорода.

А мусорников в нашем сегодняшнем понимании не было вовсе, потому что и мусора не было – пластиковых пакетов и коробок тогда не знали, в магазин ходили с кошелками и плетёными авоськами, и все покупки заворачивали в плотную бумагу, которая потом шла на розжиг печки, а всё прочее, вроде старого тряпья, просто сжигалось или обменивалось старьевщику на какие-нибудь безделушки или мелкие монетки.

Готовили тогда на керосинках и керогазах. Но керогазов в деревне боялись – они гудели, выдавая мощное пламя, и ходили слухи, что они часто взрываются, хотя никто таких случаев припомнить не мог, а вот вода на них закипала очень быстро. Другое дело керосинка с ее парой пропитанных керосином фитилей, горевших тихо маленькими ровными сине-жёлтыми огоньками, которые подкапчивали донышки кастрюль и чайников. Конечно, ждать, пока на керосинке закипит чайник, приходилось примерно полчаса, но кто в те времена в деревне особенно торопился, да еще и на дачном отдыхе.

Раз в пару недель воздух оглашался громкими пронзительными звуками дудки – по деревне проезжала цистерна с керосином, и все хозяйки, гремя пустыми квадратными жестяными баками, бежали в уже давно известные места на улице, где будет останавливаться машина с керосином, занимать очередь.

Главное было поставить свои баки за такими же уже стоящими «в очереди», и можно было идти заниматься своими делами до следующего сигнала керосинщика, который он давал, когда подъезжал к нашему скоплению пустой тары, заполнив такие же баки на предыдущем месте остановки, коих вдоль главной улицы было пять или шесть. Желтоватая пахучая прозрачная жидкость сливалась из цистерны в большой бак, над которым качались прозрачные испарения, и откуда керосинщик, сидя на табуретке, зачерпывал литровым мерным черпаком на длинной ручке эту жидкость с молочным туманом на поверхности и заливал через воронку в бачки и железные бутыли покупательницам, придирчиво считавшим количество залитых черпаков-литров, нервно перебирая в руках медяки и «серебро».

Полные баки затем разносились по дворам и прятались за специальной дощатой дверцей под верандой, которую тогда принято было называть «терраской», и поэтому на веранде всегда витал легкий уютный керосиновый душок.

Но нам, деткам, была желанна другая, такая же пронзительная и призывная дудка – дудка старьевщика, который приезжал на скрипучей телеге с деревянными колесами, запряженной сонной желтовато-серой лошадкой с длинной челкой и мохнатыми ногами.

На его гудок сбегались со всех дворов ребятишки и пытались выменять на старую одежду, обувь, дырявые кастрюли, мятые алюминиевые кружки, а чаще просто купить на выклянченные у родителей монетки мягкие мячики на резинке, которые возвращались, когда ты их бросал, дудочки, совмещенные с надувным шариком, так называемые «уди-уди», очевидно, по звуку, который они издавали, и, конечно, мечту всех мальчишек – литой тяжелый оловянный револьвер-пугач, громоподобно стрелявший большими тяжелыми белыми пистонами-пробками, от грохота которых закладывало уши.

Хлопок этого пугача был посильнее даже, чем хлопок длиннющего кожаного кнута с конским волосом на конце, непременного атрибута нашего пастуха дяди Сережи, который он, проходя по деревне за стадом, тащил за собой по земле, один вид которого внушал нам, имевшим опыт получения по заду ремнем, священный трепет, и которым он с оттяжкой щелкал вдоль улицы, когда нам, мальчишкам, удавалось его уговорить: «Дядь Сереж, ну хлопни, пожалуйста, ну хлопни…»

«Вот я вам сейчас по заднице хлопну», – говорил он нам сурово из-под козырька замызганной серой кепки, с трудом скрывая улыбку, но останавливался, оттягивал свой пятиметровый кнут и отточенным резким движением запускал ускоряющуюся вперед по кнуту тугую волну и срывал с тонкого волосяного кончика развернувшегося кнута резкий, громкий, как выстрел, хлопок под восторженные визги и подпрыгивания малышни в шортиках.

А коровы меланхолично брели по улице, помахивая веревочными хвостами и оставляя после себя запах молока и коричнево-зеленые лепешки, которые рачительные хозяева потом ходили и собирали широким совком в ведро, на производство удобрения для своих огородов и посадок картошки. Чистая органика, и никакой тебе химии и ГМО!