Мотыльки Психеи

«И вообще, я тут посмотрел одну интересную телепрограмму, где один умный человек рассказал, что есть серьезное и вполне обоснованное научное мнение, что весь наш мир это – а-а-агромная голограмма, а в голограмме можно быть одновременно в нескольких местах и не быть там, где кажется, что ты есть!»

Тут Ирина округлила на меня свои черные глаза, и я прервал свой доклад о новых потрясающих воображение вселенских законах. «Ну да бог с ней, с голографической вселенной! У меня есть другая идея вселенского масштаба и не хуже, – изрек я. – Пойдем в душ, я буду отмывать тебя от запаха воблы!» «Я не ела воблу, я ела малину». «Неважно, все равно всепроникающий запах рыбы есть, он витает в воздухе, заполонил все свободное пространство, и надо от него избавиться! Значит, ты будешь отмывать от него меня! Тем более, что эра Рыб заканчивается, или, постой, уже закончилась? Неважно! Все пустое! Устремимся вперед в новую эру Водолея! Вперед, под очищающие струи!»

Я решительно встал с дивана и, покачнувшись, схватился за стол. Звякнули и покатились под столом пустые бутылки. «Неважно! Главное – отмыться от старого мира, отряхнуть его прах с наших ног! Пойдем, я покажу тебе дорогу к чистому и светлому будущему!» – я торжественно, как памятник Ленину, простер руку в сторону темного проема двери в ночной сад. Ирина подхватила меня и помогла спуститься с крыльца. Крепко обнявшись для устойчивости, а может, и не только, мы двинулись в зловещую темноту на свет Полярной звезды, которая должна была привести нас к спасительному прохладному очистительному душу. Я доверчиво и радостно отдался в руки судьбы в ее лучшем воплощении в виде нежных женских рук, которые надежно вели меня навстречу вселенскому счастью!

…снова 18 июля, четверг, утро

Утром я с трудом открыл глаза, хотя явно надо было бы поспать еще, чтобы избавиться от тяжелых проявлений похмелья, но мне пришлось их продрать исключительно из-за мук жажды и острого желания оросить сухой, как песок Сахары, рот стаканом холодного пива или, на худой конец, воды из-под крана.

С мычанием я проковылял к холодильнику и несказанно обрадовался, обнаружив там холодное пиво. Я почти залпом выпил всю бутылку божественной влаги, приятно освежившей и иссохший рот, и глотку, и пищевод, и благостной прохладой растекшейся по желудку. О, какое счастье! Простое человеческое счастье! Я начал понемногу приходить в себя. А кстати, о счастье – меня же вчера посетила Ирина, и мы говорили, и выпивали, и закусывали, и до чего-то договорились, и я ее повел в душ. Или она меня? Вот с этого момента уже плохо помню. Стоп, а где она?

Я вернулся в спальню – постель была пуста. Нормально! Видимо, она не дождалась моего пробуждения и уехала утром от этой пьяной свиньи по своим делам. У нее есть свои дела? Да, наверное, почему нет. А какие? А черт их знает, я так ничего о ней и не выяснил, всё собой дорогим занимался – своими проблемами и загадками.

Я прошел на веранду. Стол был прибран, ни газет, ни ошметок от воблы, ничего. Под столом – бутылки из-под пива и пустая литровая бутылка из-под водки. Водки не осталось, естественно. А пива сколько? Я снова полез в холодильник, там стояла еще одна бутылка пива и… еще одна початая литровая бутылка водки! Так, а откуда второй литр взялся? Я ведь брал одну бутыль, это я помню точно. А пива – двенадцать. Под столом были две пустые. И две целые в холодильнике. А где остальные? Валька, что ли, с собой унесла? Смешно, конечно.

В раковине три грязные суповые тарелки. Три! Выходит, мы вчера еще и рассольник ели. Ирина тоже ела рассольник? Может быть, не помню. Но должна же она была что-то есть. Воблу она не ела, вроде. Значит, она с утра всё прибрала, умница, и поехала домой. Так, а телефон она свой оставила? Я осмотрел всё на веранде, в комнатах и в кухне. Заглянул даже под телевизор. Никакой записки. Здорово. Может, я ее обидел как-то? Да нет, я не мог. Хотя… спьяну мог ляпнуть какую-нибудь глупость, конечно. Зато вон – лежит этот чертов листок с тезисами! Замечательно, похоже, всё начинается сначала – пошло на второй круг!

Я вытащил из холодильника последнюю бутылку пива – надо привести себя в чувство, а то голова все еще гудела, как стиральная машина в режиме «отжим», и не выдавала ни одной путной мысли.

Опустевшую бутылку отнес на кухню, присоединил ее к остальным трем и сложил их в клеенчатую кошелку, выданную хозяином Виктором Николаевичем специально для сбора стеклотары, которую он куда-то потом увозил. Мне опять попался на глаза листок с тезисами. Надо убрать его в тетрадку с глаз долой, решил я и понес листок в спальню к этажерке.

Взял с полки тетрадь, в которую вчера записал статью про толкование снов, и открыл ее на первой странице. Так, вот начало статьи со стихом Борхеса, а дальше… Я перевернул страницу и обнаружил, что дальше не было ни одной строчки, которыми я вчера так плодотворно и вдохновенно заполнял листы часов пять кряду, и, насколько я помню, заполнил как минимум страниц двадцать! Ничего – пустые белые листки в клеточку.

Я крякнул и сел на стул. Напротив себя в зеркальной стенке шифоньера я увидел свое взлохмаченное похмельное отражение с раскрытой тетрадкой в руках, которое сидело на стуле и ошалело лупилось на меня, приоткрыв рот. Из промытой пивом памяти вдруг услужливо выпрыгнул кадр из мультфильма про Карлсона: «Я, кажется, сошла с ума. Какая досада!» – сообщила мне Фрекен Бок голосом Раневской и намотала рыжую прядь волос на свой длинный нос.

…18 июля, четверг, день

Прощание было грустным и немногословным. Мы молча прошли до конца деревни, потом по обсаженной липами и березками дороге через поле, накрытое неподвижным жарким воздухом, и вступили в теплую тень соснового бора. Я вез за руль свой складной велосипед, а Ирина шла рядом, стараясь делать вид, что все в порядке.

До станции идти оставалось не так уж долго, а я чувствовал, что должен сказать Ирине что-то успокаивающее, что-то разъясняющее. Но что я мог сказать? Ясно, что со стороны я выглядел просто шизом. Тревога и тупое отчаяние переполняли меня, и вдруг в голове стало что-то соединяться и складываться, и я начал говорить тихо и проникновенно, не беспокоясь, сможет она меня понять или нет. Мне надо было выпустить это, как пар из-под крышки, и выговориться, пусть даже только для самого себя. Найти хоть какое-то, пусть и безумное объяснение. Почему-то я был твердо уверен, что все-таки не сошел с ума. Хотя…

«Ир, послушай, – неуверенно начал я, – отлично понимаю, что то, что я сейчас скажу, может тебе показаться очередным бредом, но просто послушай спокойно и постарайся понять – я сам нахожусь в состоянии шока от того, что происходит. Но, может быть, в этом есть какая-то высшая логика. Я тут начал сопоставлять кое-какие странные явления, и вот какая выстраивается цепочка событий.

Пожалуй, всё началось с ливня в Барвихе, под который мы с Тетушкой попали на реке. Вернее, нет – началось с того, что я нашел на берегу в траве очень необычную книгу – «Пространственно-временные парадоксы». Да, с книги и ее содержания, представлявшего нашу вселенную как бесконечное полотно линий или нитей параллельных пространств, очень схожих между собой, где происходят примерно одни и те же события с очень похожими людьми. По крайней мере, в близлежащих нитях. Потом – встреча с тобой и Светой в лесу, потом этот странный тоннель в «городе гномов», куда я полез, а вы не пошли. Потом расставание у магазина, и вот тут как будто наша нить разъехалась на две. Я помню одно, ты – другое.

Потому я тебе и звонил, просил приехать, думал, ты сможешь помочь мне разобраться со странностями, которые я начал замечать и которые не мог объяснить. И с твоим телефоном, и еще там… А-а-а, постой, была еще и другая книга! Талбота, про теорию голографической вселенной!

Выходит, по большому счету, что в такой голографической вселенной понятие локальности, то есть нахождения в каком-то конкретном месте, лишено смысла. В такой вселенной объекты не имеют конкретного расположения, даже объекты, я уже не говорю о нашем бестелесном сознании – ну вспомни свои сны. Где во сне блуждает твое сознание? В каких краях и необычных ландшафтах? Оно, по идее, в общепринятом представлении должно вроде бы располагаться в наших головах, но во сне или в мечтах оно может бродить где угодно – на зеленой лужайке, в горах, дома, в гостях, на море или даже заниматься любовью, сохраняя при этом всю яркость и всю палитру ощущений: и визуальных, и звуковых, и обонятельных, и телесных.

Ну вот представь – тебе снится, что ты на художественной выставке. Вот ты ходишь среди толпы и смотришь на картины, и где при этом твое сознание? В голове? Нет, конечно. Оно, по сути, распределено по сновидению, оно – в снящихся посетителях выставки, в снящейся экспозиции, оно – во всем пространстве сна. Сама локальность во сне – это тоже сновидческая иллюзия, поскольку все, что бы в нем ни было – люди, объекты, пространство, сознание и прочее – развертывается из более глубокой и более фундаментальной реальности спящего.

Твое сознание живет отдельно от тебя и порхает, как мотылек, по разным пространствам. Может, со мной это иногда происходит и не во сне? Иногда. А? Как ты думаешь? Такое возможно?

Мы поднялись по ступенькам на платформу и подошли к домику, где была билетная касса. Ирина в ответ только покачала головой и с грустью подняла на меня свои темные бархатные глаза. А, черт! У меня к горлу подкатился ком. «Знаешь, там еще была одна фраза, которую сказал один бушмен из пустыни Калахари, она мне врезалась в память: «Мир – это сон, который видит себя во сне», – опустив голову, с трудом произнес я и полез в карман джинсов за деньгами, чтобы заплатить за билет.

Вслед за моей рукой с купюрами из кармана выпорхнул клочок бумажки. Я нагнулся и поднял его. Это была бумажка с телефоном Ирины. «Значит, потерял и не мог найти, да? Нагородил тут…» – Ирина сверкала на меня сквозь слезы глазами, полными обиды и ярости. Потом выхватила бумажку у меня из рук и разорвала ее на мелкие части. «Спи дальше!» – бросила она мне, обернувшись из дверей подкатившей электрички.

Двери с шипением закрылись за ней, электричка тронулась и покатилась, набирая скорость. А ей вослед, поднятые взвихрившимся воздухом, с платформы взлетели и закружились белыми мотыльками обрывки злосчастной бумажки…

Я сидел на крыльце веранды и прилаживал к самодельному пневматическому пистолету с длинным тонким стволом спусковую скобу, тщательно выгнутую из толстой стальной проволоки, когда с той стороны забора из-за кустов сирени у калитки появились две фигуры – Витьки Касимовского и Витальки Гулина.

Витька был на год меня старше, а улыбчивый смуглый Виталька, любитель и знаток всех песен «Битлз», на год меня моложе. У Витьки в руках был мяч. «Энциклопедия! (Меня так звали деревенские), – крикнул он сквозь штакетник, – В футбол пойдешь играть на «ромашковское» поле? Край на край играем». «Иду!» – я занес в дом пистолет, скинул вьетнамки, натянул кеды и выбежал за калитку. Бабушка что-то крикнула мне вдогонку, но я уже не разобрал, что.

Моя бабушка была женщиной грузной, гипертоником, и у нее болели ноги, но она очень любила гулять в лесу, в который утыкался край деревни. Думаю, эти прогулки, приносившие ей большую радость и умиротворение, добавляли ей здоровья и продлевали жизнь. Лес был смешанным, молодым, в нем березки и осины перемежались с сосновыми посадками и полянами с мощными дубами. И в этом лесу в богатом густом подлеске с преобладанием плотных кустов орешника с длинными гибкими стволами, которые шли у нас на изготовление удилищ, луков, шалашей и вигвамов, тогда было полно всего: и грибов всех видов – от маслят, сыроежек, груздей и моховиков до благородных подберезовиков, красношляпных подосиновиков и, конечно, царя грибов – крепконогих белых!

Когда бабушка варила суп из белых грибов, запах был слышен на полдеревни, а папа замечательно их засаливал с чесноком и укропом в пропаренных литровых банках, на зиму к праздничному столу на закуску гостям. Ну и ягод, конечно, в лесу было полно каких угодно, и черники, и земляники, и дикой малины, а уж нежных лесных цветов – маленьких фиолетовых фиалок, длинноногих синих колокольчиков, желтых бубенцов-купавок, двухцветных иван-да-марьи и прочих всяких разных – хоть косой коси.

Но больше всего бабушка любила ландыши с их изумительным, дурманящим ароматом. Тогда они еще не были в Красной книге, рви сколько хочешь. В лесу были целые поляны этих чудных цветочков, чьи тоненькие, изогнутые миниатюрным луком стебельки были увешаны приоткрытыми снизу белоснежными жемчужинами, в окружении плотной остролистой зелени, будто бы призванной укрывать и защищать трогательную невинность весеннего соцветия. Да много ли их надо было? Хватало и маленького букетика в стеклянной баночке из-под сметаны на столе, чтобы наполнить весь дом чудным, незабываемым ландышевым духом. Ага, а по радио в это время еще и Гелена Великанова разливалась: «Ландыши, ландыши, светлого мая привет…»

В начале лета бабушка приносила из лесу эти маленькие букетики и наполняла их ароматом всё вокруг! А еще этот запах смешивался с другим, более сладким и волнующим, восточным. Может, «Красной Москвы», бабушка иногда пользовалась духами «Красная Москва».

«Длинный» Володька – наш нападающий, вытянутый, как фитиль, с длинными тонкими руками, длинными ногами в непременных черных шароварах, длинными ступнями и длинными кистями рук, которые он на бегу всегда держал выгнутыми по-обезьяньи запястьями вперед, завладел мячом после свободного удара от ворот и с криком: «Кипит твое молоко на моем керогазе!» стремительно бросился вперед к воротам наших противников, технично не отпуская далеко от себя мяч, виртуозно проделывая своими длинными ногами обводные финты и продолжая грозно орать: «Раздайся, грязь, говно плывет!», но, не добежав до ворот, был остановлен ловким подкатом защитника и грохнулся на землю в районе штрафной площадки с возмущенным воплем: «Штрафной!»

Когда игра была закончена с обычным для деревенского футбола счетом 10:8, народ стал расходиться, неся в руках свои майки и рубашки, продолжая обсуждать острые моменты игры, направляясь, как обычно, к пруду «на задах» деревни, чтобы поплавать и смыть с себя пыль, приставшую к потным телам.

Я немного замешкался со сборами, и ко мне подрулила местная «шалунья» Шурочка, невысокая складная девчонка, наблюдавшая матч с кромки поля. Она была девушкой, явно созревшей немного раньше своих подружек и своих лет, а лет ей было так же, как и большинству из нашей компании – пятнадцать плюс-минус, созревшей как внешне, в смысле форм, так и внутренне, в смысле осознания своей женской сущности. В наших кругах она имела репутацию «бедовой», такой оторвы – могла и матерком пульнуть, и сигаретку выкурить, и винца хлебнуть, и провокационным словом или движением в краску вогнать.

А подкатила она с простым желанием – взять у меня мой офицерский ремень, отданный мне отцом во владение, чтобы, как она выразилась, «потаскать его недельку другую». Ремень был отличный, новенький, прочный, широкий, двухслойный – снаружи коричневый, изнутри цвета топленого молока, сшитый из добротной толстой телячьей кожи, простроченный вдоль длинными заостренными восьмерками, с массивной латунной пряжкой в виде рамки с двумя язычками.

Ну, я, естественно, возразил ей в том смысле, что ремень мне нужен для поддержки штанов-техасов, и я не смогу обходиться и без такой важной поддержки, и уж тем более без штанов – общественность меня не поймет. Конечно, ремень в арсенале отца был не последним, но все равно было обидно отдать дорогую тебе вещь кому-то, да еще и, вероятно, с непредсказуемым исходом. Где пара недель, там и пара лет!

Шурочка нахально настаивала и даже пыталась самостоятельно расстегнуть и вытащить ремень, несмотря на мое активное, но сдержанное сопротивление – девочка все-таки. Видя, что ее «уговоры» на меня не действуют, она обратилась к последнему уходящему с футбольного ристалища участнику – Фоке, местному деревенскому парню – широкоплечему, с крепкой фигурой, приобретенной на ниве тяжелой крестьянской работы в огороде и на прочем придомовом хозяйстве.

Обратилась она к нему с предложением поучаствовать в нашем конфликте интересов на ее стороне и помочь ей силовым образом поспособствовать переходу моего имущества к ней во временное пользование. Вот такие простые деревенские нравы!

Фока был крупнее и сильнее меня многократно, и шансов противостоять их альянсу у меня не было никаких – если прижмут к земле, то ремень из штанов вытянут на раз! Но Фока тоже был парень не промах, и тут же живо поинтересовался – а что за интерес ему будет от участия в этой заморочке. Шурочка задумалась на секунду, затем кокетливо глянула на Фоку и сказала медовым голоском с улыбочкой: «Я тебя поцелую». Зараза, с детства в них это заложено, что ли? Фока ухмыльнулся, кивнул и двинулся ко мне.

Я растерялся и загрустил, мне хотелось пуститься наутек, а бегал я тогда очень быстро, но это было как-то недостойно, по-мальчишески, даже как-то по-детсадовски, что ли. Приходилось смириться с неизбежностью унижения, и чтобы хоть немного смягчить его горечь, я не стал вступать в бессмысленную борьбу, и с остатками достоинства с мрачной улыбкой сам взялся за пряжку ремня. От ощущения обиды и бессилия в висках застучала кровь и даже слегка закружилась голова… И вдруг я почувствовал, как в меня как будто вселился кто-то сильный и умудренный немалым опытом.

С меня вмиг слетело тоскливое заячье смирение и растерянность, я поднял голову и твердо глянул в глаза Фоке: «Не спеши, думаю, мы и сами тут разберемся. Да, Шурочка?», произнес я ровным низким голосом, полным уверенности в себе, и перевел свой спокойный взгляд на Шурочку. И она, и Фока замерли и уставились на меня оторопело, в удивлении, не понимая, что происходит. Признаться, я и сам не понимал, что происходит, и смотрел на все как-то отстраненно, будто бы со стороны.

Я (или не я?) слегка отодвинул локтем в сторонку Фоку, прошел к Шурочке и, приобняв ее за талию, твердо, но не торопясь, повел к близлежащим кустам орешника на опушке леса, тихо нашептывая ей в ухо: «Ну зачем тебе целовать какого-то там Фоку? Сами разберемся, без посредников. Правда?»

Ошеломленная Шурочка покорно двигалась к кустам, направляемая моей рукой, а позади нас растерянно стоял Фока и чесал пятерней затылок. Заведя Шурочку в кусты, я тут же впился ей в губы, прижимая к себе одной рукой за талию, а другой рукой решительно одним движением задрал ее легкую голубую трикотажную кофточку с пуговками, просунул ладонь под лифчик и стал сжимать ее упругую девичью грудь и теребить пальцами твердеющий сосок.

Шурочка принимала все это, широко распахнув глаза от удивления и неожиданности. Когда я задрал ей до подбородка и ее простенький белый и не очень свежий лифчик, выпустив на свободу обе ее грудки, и применил к ним обе свои руки, Шурочка, похоже, начала приходить в себя и, несмотря на то, что все ей очевидно нравилось, в ней все же возобладало правильное советское воспитание, воспевавшее девичью гордость и честь, и она сжала мои руки своими, мягко оттолкнула их от своей груди и, не спуская с меня изумленных глаз, вернула на место лифчик и кофту, на которой теперь отчетливо выделялись бугорки ее налившихся крепостью сосков.

«Ну что, – спросил я, расстёгивая ремень, – снимать?» Она испуганно замотала головой, решив, очевидно, что я имею в виду вздувшиеся спереди штаны, и быстро взглянула сквозь листву куста на маячившего неподалёку Фоку, который, похоже, так и не собрался со своими тугими мыслями и не понимал, что ему теперь делать и надо ли идти к кому-нибудь на помощь.

Я с улыбкой взялся за массивную латунную пряжку, вытащил из штанов ремень и, свисающей почти до земли широкой коричневой змеёй, протянул его Шурочке: «На, поноси, всё честно, имеешь право – заработала! А титечки у тебя ничего – симпатичные и крепенькие такие!» Нужные развязные слова появлялись как-то сами собой и сами слетали с моего языка. Шурочка с открытым от изумления ртом механически приняла ремень из моих рук. Я повернулся и пошёл из кустов. Проходя мимо молча сопевшего Фоки, я весело хлопнул его по спине: «Пошли купаться!» и двинулся по полю вслед уже изрядно удалившейся футбольной компании.

И тут меня начало отпускать – я вернулся в своё привычное подростковое мироощущение, но я чувствовал, что что-то всё-таки со мной произошло, что-то сдвинулось, что-то изменилось, я тот, да уже немного и не тот. И как я мог всё это проделать с Шурочкой, и откуда взялась эта уверенность и это нахальство? И такие выверенные, опытные движения рук, как будто я точно знал, что и как делать, словно я проделывал это сотни раз наяву, хотя такое могло меня посетить только в самых смелых фантазиях.

Я с восторгом и удивлением посмотрел на свои ладони, еще хранившие память о шелковистой теплой коже этих налитых сочных персиков. О-хо-хо! И куда делся этот неконфликтный, воспитанный, застенчивый мальчик из хорошей московской семьи? Меня вдруг охватило чувство удивительного подъема, какой-то вселенской радости. И еще я был очень доволен, что с таким достоинством вышел из этой неожиданной, неприятной и потенциально унизительной ситуации, да еще и удовольствие получил! А она, Шурочка, ничего, вообще-то! А ведь еще предстоит процедура возврата ремня с соответствующей благодарностью! Я расхохотался и вприпрыжку устремился за своими футбольными товарищами, придерживая лишенные ремня штаны, чтобы не съехали с моего субтильного зада, и, на секунду удивившись, откуда взялся запах ландышей в поле в июле, тут же забыл об этом. И тогда я даже не представлял, насколько скоро ремень вернется ко мне.

…18 июля, четверг, вечер

В тот день я пробыл на берегу реки недолго. Настроение после прощания с Ириной было мрачным и тоскливым, несмотря на ослепительный, знойный июльский день. Жариться на солнце не хотелось, я освежился в ласковой, мягкой, медленно бегущей воде и прилег на свою плащ-палатку, расстеленную на мягком ковре из опавших длинных желтых игл в ажурной тени соснячка.

Мысли вертелись вокруг нашего последнего разговора на лесной дороге. Я не сумел ей ничего объяснить, конечно, да я и сам не очень-то понимал, как все это связано с происходящим. Только на уровне ощущений и интуиции. Я вытянул из сумки книгу Талбота.

«Станислав Гроф считает, что голографическая модель открывает перед психологией новые горизонты. Он указывает, что главные характеристики трансперсонального опыта – ощущение того, что все границы иллюзорны, отсутствие различий между частью и целым, взаимосвязанность всех вещей – это качества, проявляющиеся в голографической вселенной.

Кроме того, свернутая природа пространства и времени в голографической вселенной объясняет, почему трансперсональный опыт не ограничивается обычными пространственными или временными рамками. Если сознание фактически есть часть континуума, лабиринт, соединенный не только с каждым другим сознанием, существующим или существовавшим, но и с каждым атомом, организмом и необъятной областью пространства и времени, тот факт, что могут случайно образовываться тоннели в лабиринте, и наличие трансперсонального опыта более не кажутся столь странными…»

Вернувшись домой, я, вяло переставляя ноги, с ощутимым трудом поднялся на ступеньки крыльца и даже не оглянулся на бряк, который издал велосипед у меня за спиной, упав на дорожку. Видимо, я вывел его из неустойчивого равновесия, в котором оставил у стены дома, когда вытаскивал пляжную сумку из корзины багажника. Я чувствовал себя усталым и разбитым, будто по мне проехался каток для укладки асфальта.

Что-то зудело в голове и тянуло в груди, и, словно подталкиваемый чем-то изнутри, я пошел к полочке с тетрадками, чтобы записать по памяти разорванный номер телефона Ирины. Сам не знаю зачем. Ну, так, на всякий случай. Выдрал из середины первой попавшейся тетрадки листок, сел за стол и аккуратно записал на нем ее номер, а потом медленно, крупно и красиво вывел под ним: «Ирина». «Я даже не знаю ее фамилию», – вяло подумал я и сунул листок под обложку тетради так, чтобы он немного торчал из-за верхнего края. И только тут я обратил внимание, какую тетрадку я снял с полки.

Ну конечно, вот еще одно совпадение и напоминание, что надо подумать о насущных делах! Это была тетрадь, в которой я начал в свое время писать статью об авторской методике толкования сновидений. «И когда я ей займусь?» – я перевернул пальцем первый лист со стихом Борхеса, чтобы посмотреть фразу, на которой истечение моих мыслей прервалось. Но за второй страницей пошла третья, исписанная моим же почерком, потом четвертая и так далее.

Я снова начал впадать в тоскливый ступор, пытаясь сообразить, откуда взялись эти записи и когда я всё это мог написать? Неужели я и вправду рехнулся? Я поднял голову и взглянул в зеркальную дверь шифоньера напротив. В зеркале я увидел свое полуголое отражение с раскрытой тетрадкой в руках, которое сидело на стуле и ошалело лупилось на меня, приоткрыв рот.