Мотыльки Психеи

Если бы провод у трубки был подлиннее, я бы просто съехал вниз и сел на землю. Но я взял себя в руки и остался стоять на ногах, только привалился спиной к стеклу этой дурацкой полубудки. «Ир, послушай, бог с ним, с телефоном, у меня к тебе большая просьба – ты могла бы завтра опять, нет, просто завтра приехать в Раздоры в двенадцать часов, или скажи, в какое время тебе будет удобно? Мне очень нужно, мне это очень важно!»

«Ну, вообще-то я завтра не работаю и могла бы приехать, – в ее голосе слышалась оторопь. – Да, хорошо, в двенадцать меня устраивает. Да, вполне хорошо. Купальник брать? Ну да, конечно, что я спрашиваю. Извини, всё так неожиданно!» «Ира, пожалуйста! Я тебя буду ждать! Обязательно!» «Хорошо, хорошо, до завтра».

Я еще постоял в будке с трубкой в руках, слушая гудки отбоя и приходя в себя. Ну и кто тут сумасшедший? Неужели все-таки я? А, черт, как не хочется! Я повесил трубку на рычаг и пошел в магазин. Так, возьму две большие литровые бутылки водки и четыре пива. Да, тут точно «без пол-литра не разберешься»!

Я уже заканчивал наслаждаться Тетушкиным рассольником, когда через раскрытую дверь веранды увидел Вальку в оранжевом сарафане в мелкий белый цветочек, входившую в калитку с тарелкой ягод. «Вот, малинку сегодня с Лялькой собирали. Решили тебя угостить. Сла-а-адкая!» Я искренне обрадовался, мне было довольно муторно на душе, несмотря на великолепный рассольник. Да, конечно, хороший рассольник, да еще под рюмочку, может примирить с любыми неприятностями бытия, но моя тяжесть меня не отпускала полностью.

Я поставил Вальке тарелку, стакан, рюмку и усадил за стол. После третьей рюмки и рассказов Вальки о сборе малины, ее тяжелой работы бухгалтером на заводе резиновых изделий в Баковке (да-да, на том самом, где выпускали общеизвестное «Изделие №2», мало отличавшееся по сути и по удобству применения от их «Изделия №1», которое было армейским противогазом) и еще пары коротких семейных сюжетов про дочь и мужа, которого она всю жизнь называла просто «Егоров», я улучил момент, когда Валька заняла свой рот поглощением пива из граненного стакана, и быстро просунул волнующую меня тему для обсуждения: «Знаешь, со мной происходят странные вещи…»

И я вкратце изложил ставящие меня в тупик расхождения в показаниях моей знакомой и моих собственных воспоминаниях об одном и том же недавнем вечере, плюс о появлении непонятно откуда одних бумажек и исчезновении других, что, впрочем, уже было мелочью. И, конечно, я не стал ей рассказывать о странном сне с зеркалом и еще более странном явлении обнаженной женщины в свете молнии. Валька слушала меня внимательно и только качала головой, а по окончании моего повествования вспомнила про аналогичный случай амнезии, случившийся с их старшим кассиром, которая, по ее словам, сложила и заперла деньги в сейфе, а на следующий день сейф оказался пуст.

Я начал впадать в отчаяние, но в этот момент пришла старшая сестра Вальки Лариса, которую с детства все называли Лялей, потому, я думаю, что в то далекое время она была симпатичным и обаятельным блондинистым карапузом, как кукла Лялька. Впрочем, она и в зрелом возрасте не утратила свое обаяние. Они с сестрой были совсем разные – Лариса, хоть и была старше Вальки на пять лет, но не тянула на ее старшую сестру. Она была невысокой, складной блондинкой с голубыми глазами и белой кожей, а на ее щеках всегда играл легкий румянец – такая типично русская девушка, хоть сейчас надевай на нее синий сарафан да ставь в хоровод.

А Валентина была высокой, статной, крепкой, как гренадер, темно-русой, с хитрыми живыми карими глазами и пухлыми губами. Ларису послали проверить, не случилось ли чего с Валькой, так как дома начали волноваться, что их жена-мать-сестра ушла на минуту отнести тарелочку малины в дом напротив и пропала на два часа. Лялька, добрая женщина, не смогла отказать мне в помощи в трудную минуту поиска объяснений непонятным явлениям и тоже присоединилась к нашим обсуждениям. А мне пришлось поставить ей еще одну рюмку и тарелку и всё начать сначала.

…18 июля, четверг, утро

Чем закончился вечер, во сколько ушли девчонки, как я улегся спать, я даже и не старался восстановить в памяти, когда на следующее утро с трудом открыл глаза, хотя явно надо было поспать еще, чтобы избавиться от тяжелых проявлений похмелья.

Но мне их все-таки пришлось продрать исключительно из-за мук жажды и острого желания оросить сухой, как песок Сахары, рот стаканом холодного пива или на худой конец воды из-под крана. Но когда я их открыл, я испытал потрясение посильнее вчерашнего по поводу моих провалов в памяти и почти напрочь забыл о своей пересохшей глотке! Рядом со мной, разметав свои черные густые волосы по подушке и прелестно смежив свои длинные черные реснички, мирно посапывала… Ирина!

Я почти залпом прямо из горлышка выпил всю бутылку пива из четырех, которые каким-то чудом сохранились в холодильнике после вчерашнего, удивился количеству съеденной воблы, очистками которой был завален стол на веранде, и про которую я тоже ничего не мог вспомнить, и количеству пустых пивных бутылок под столом – откуда их столько взялось?

Присоединив опустошенную мной бутылку к остальным под столом, я тихо вернулся к двери в спальню и, мысленно перекрестившись, заглянул в комнату. Да, всё так и есть – в моей постели под одеялом лежала Ирина. Как? Откуда? Я взглянул на часы с маятником на стене – половина одиннадцатого. Мы договаривались на двенадцать на станции, а она уже здесь. И в моей постели. Ничего не понимаю! Голова гудела, как стиральная машина в режиме «отжим», и не выдавала ни одной путной мысли. Ладно, проснется, будем осторожно выяснять.

Я прошел к кровати и аккуратно присел на край, не прерывая тщетные и беспомощные попытки сообразить, как же Ирина могла здесь очутиться? Я восстанавливал вчерашний день, и мое ожидание ее на станции, потом пляж, потом звонок ей домой, потом рассольник, потом Валька с малиной, потом Лялька без малины, потом еще пили, потом еще… Но вот ни воблы, ни появления новых женщин-участниц празднества я уже вспомнить не мог. Ну, то есть совсем никак. Если она приехала сегодня утром пораньше, то как нашла мой дом? И сразу улеглась со мной рядом в постель?

Ирина зашевелилась, потянулась и повернулась на бок ко мне лицом. Приоткрыла на меня глаз и… улыбнулась! Похоже, ее не удивило пробуждение в моей постели. Чего не могу сказать о себе. Пиво, конечно, помогло, но память так и не восстановилась, и изумление не покинуло мою бедную голову и всё остальное тело.

Ирина протянула ко мне руки, одеяло сползло с ее богатой груди, которую я в первый раз увидел во всей красе с темными, как ее глаза, овальными сосками, и изумление отступило, а взамен ему по всему телу начало растекаться что-то горячее, и само тело местами начало менять свою геометрию. Я подался навстречу этим рукам, осторожно прилег на что-то мягкое и теплое и уткнулся губами в душистую ямку под ухом.

Когда мы лежали рядом, расслабленные и опустошенные, разглядывая легкие затейливые узоры из мелких морщинок на оклеенном белой бумагой потолке, я тихо сказал: «Ты знаешь, я видел тебя во сне. Такой яркий, приятный и радостный сон – будто мы с тобой кружимся здесь у меня в палисаднике под проливным дождем ночью совершенно голые. И это было так хорошо, так приятно и легко, что казалось, надо сделать небольшое усилие, и мы начнем подниматься в воздух, медленно взлетать к вершинам деревьев. А потом я помню – ты стоишь на четвереньках на подоконнике, и твоя попа светит мне, как полная луна, на фоне черного проема окна. И поначалу мне казалось, что эта женщина во сне только чем-то похожа на тебя, ведь все происходило во тьме и под дождем, а теперь я вижу точно, что это была ты».

Ирина приподнялась на локте, откинула назад волосы и внимательно посмотрела мне в глаза. Я улыбнулся, погладил ее по голове и потянул к себе, чтобы поцеловать. Но она мягко вывернулась и, продолжая смотреть мне в глаза, сказала: «Сон, говоришь? Да, красивый сон. Ну, а что потом было?» «Ну, дальше там как-то смутно уже, вроде мы там занимаемся любовью, но это как-то проблесками, помню твою запрокинутую голову, вот твоя щиколотка у меня на плече рядом с моей щекой, вот еще как сегодня – ты сидишь на мне сверху, вижу твой темный силуэт на фоне окон, а твои груди лежат у меня на груди, в общем – немного. Осталось очень светлое и теплое чувство. И ощущение распахнутой радости, как от полета. А вот это кружение под дождем помню очень ярко и отчетливо, как наяву. Я ведь и вправду люблю ночью танцевать под дождем».

Ирина положила мне руку на грудь, будто хотела проверить, как бьется мое сердце, еще раз внимательно всмотрелась мне в глаза и откинулась на подушку. Она молчала, уставившись в потолок. Теперь я привстал на локте и положил руку на ее грудь: «Ир, ты чего?» Я подвинул грудь поближе и поцеловал ее коричневый сосок: «Слушай, я что-то плохо помню, вчера я крепко выпил, ты уж извини, как там вчера все было? Ты когда приехала? Вчера или сегодня? Я что, тебе ночью звонил еще? А потом где-то встречал?»

Ирина искоса взглянула на меня и опять уставилась в потолок, но лицо стало каким-то жестким: «Опять начинаешь? То не помнишь, что звонил, теперь не помнишь, как я пришла, а ты с Валькой воблу ел. Ты придуриваешься так или правда псих?» «Ир, Ир, погоди, почему не помню, что звонил, помню, и как договаривались встретиться на станции помню. Но ты почему-то вчера утром не приехала, а приехала… сегодня, что ли? Или все же вчера? Но как? И все-таки когда? Прости, я ни черта не помню! И вот еще – ты сама нашла мой дом? А как?»

Она резко сбросила одеяло, встала с кровати и, не глядя на меня, стала натягивать трусы и лифчик. Я опешил: «Ты что? Ты куда? Что случилось? Да объясни же, наконец, что происходит? Я ни черта не понимаю! Просто с ума схожу. Кажется». «Да не кажется – ты реально свихнулся. Ты, похоже, шизофреник! У тебя типичное раздвоение личности!», – она схватила свою сумку и кинулась к дверям.

Я вскочил, встал у нее на пути и схватил за плечи: «Да постой ты! Я и сам ничего не могу понять! А ты вместо того, чтобы помочь, сама психуешь и кидаешься бежать! Ну можешь ты успокоиться и ответить на пару моих вопросов? Только спокойно, без эмоций и скороспелых выводов и диагнозов. Я ведь еще пару дней назад был совершенно нормальным человеком с нормальной памятью. А теперь вот что-то происходит странное, а что, почему – не пойму! И всё это как-то связано с тобой. Я же специально тебе звонил, просил приехать. Ну помоги! Пожалуйста! Всего пара вопросов, а потом, если хочешь, спокойно поедешь по своим делам. Пара вопросов, а?»

Ирина взглянула на меня своими влажными черными глазами, вздохнула и села на разоренную постель. Я сел рядом и взял ее за руку: «Пожалуйста, расскажи мне, как и когда ты тут появилась. И начни прямо со вчерашнего дня. С самого утра, поподробнее».

Ирина вздохнула еще раз и стала подробно рассказывать, как приехала вчера (не сегодня – вчера!) в Раздоры утром на электричке 12-10, как стояла на пустом перроне и ждала меня целый час, потом разозлилась, собралась ехать обратно, но начался перерыв в электричках, и она пошла на реку.

Прошла вдоль всего берега, полагая, что я могу быть где-нибудь здесь на речке, не нашла, искупалась, позагорала, потом вдруг встревожилась и решила проверить, все ли со мной в порядке, и пошла сюда, дорогу к дому она помнила хорошо. «Прихожу, а ты с Валентиной сидишь, пивко попиваешь».

Тут я ее остановил и уточнил: «Приехала в Раздоры в 12-10, час болталась на пустой платформе, потом пошла на реку, меня там не было, и пришла сюда, потому что здесь уже была раньше и дорогу помнишь, а я сижу с Валькой, пью пиво. Всё так?» «Ну да!» «А Ларисы не было?» «Какой Ларисы? Нет, никакой Ларисы я не видела».

Но Валька с Ларисой наверняка ушли вместе, а я, надо думать, завалился спать. Отлично! Меня начало подташнивать от ужаса. «А дождя ночью не было?» «Да нет, вроде не было». Значит, должен быть сегодня, почему-то мелькнуло у меня в голове. «Ага, продолжай. Поподробнее».

«А что поподробнее – мы пошли отмываться от воблы в душ, ты еле стоял на ногах, в душе я тебя намылила, и ты сполз по мне, заявив, что клиент соскальзывает, и что есть такой опасный тип женщин – скользкий, опустился на колени, сказав, что в связи с парадом планет сила тяжести многократно увеличилась, и ты не в состоянии поддерживать вертикальное положение, и вообще, место настоящего мужчины у ног женщины.

Потом сказал, что будешь меня мыть, чтобы очистить от нечистого духа, что не потерпишь в своем доме духа мерзкой скользкой рыбы, даже если до этого она и была благородной высушенной воблой, что эпоха Рыб закончилась и наступила эра Водолея, который и смоет с нас весь рыбий дух. При этом указывая пальцем вверх на душевую лейку, набирал в рот льющуюся воду и выплевывал ее струйкой мне в пупок.

А потом принялся меня мыть там, куда мог дотянуться, а дотянуться мог не выше груди, но трудился долго и тщательно, перемывая всё по несколько раз, особенно то, что было на уровне твоего носа. Потом объявил, что нужную степень чистоты тела, помыслов и духа можно определить исключительно при помощи спектрального анализа, возможного только на тончайшем уровне вкусовых рецепторов, и погрузился в анализ, и так преуспел в нем, что и процесс анализа (почему он спектральный?), и мытья, и еще один, побочный, завершились одновременно.

Ты объявил, что доволен результатом, исходя из полученного тобой из высших сфер соответствующего акустического сигнала, и я потащила тебя в постель, где ты сразу и вырубился».

Ирина ехидно посмотрела на меня: «Ну как, достаточно подробно?» «Да, спасибо, – ответил я хрипло. – А до этого ты говоришь, что была уже здесь, осталась на ночь и…» «Да, и мы танцевали с тобой под дождем. На самом деле. И знаешь, все было очень здорово! И мне очень жаль…» – она замолчала.

Я был раздавлен. Ничего не прояснилось, все стало только еще намного хуже. Я обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону, тихо постанывая. Думаю, я точно производил впечатление помешанного, но мне уже было наплевать.

…снова 16 июля, вторник, вечер

Я внимательно разглядывал листок – обычный листок из общей тетрадки в клетку, почерк мой, очевидно, записал основные темы для изучения и краткие тезисы к ним, как крючочки для вытаскивания из памяти заученного материала. Безусловно, это делал я. Но когда? Не помню. Не мог же я все это написать спьяну, да еще и так аккуратно. Немыслимо! Да мне с похмелья такое и в голову бы даже не пришло. Так и не пришло же! Да и когда? Вечером – пирушка, утром – проводы. Пока Тетушка была здесь – точно не писал. Раньше, пожалуй, тоже этого не делал. Или мог? Вряд ли. Ничего не понимаю! Мистика какая-то! Подсунули! Ха! Точно, взамен украденного номера Ирины! Да-а-а, надо выпить холодного пива, а то просто какой-то горячечный бред попер!

Найдя в холодильнике бутылку пива, я выпил ее почти залпом. Стало получше, но ненамного. Да, вопрос серьезный, тут одной бутылкой пива не отделаешься. Я снова полез в холодильник, долго вглядывался в его холодные недра, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, вздохнул и потащил наружу кастрюлю с рассольником.

Полностью насладившись богатым вкусом Тетушкиного рассольника, я, как обычно, собрал грязную посуду в тазик и прилег на диван с листком, исписанным тезисами. Мне не давал покоя вопрос, когда все же я их написал? Я стал вчитываться в темы, и тезисы сами потянули за собой ассоциации, и в голове начал всплывать материал по прочитанной теме, ну, если он в этой голове отложился ранее, конечно.

Дойдя до темы «Юнгианский метод анализа сновидений», я уже в который раз напомнил себе, что надо дописать статью по методике многоуровневого анализа сновидений и, главное, сделать особый акцент на определении источника появляющихся в сознании образов сна. Так, например, очень важно отделять сновидения, являющиеся реакцией психики на сиюминутные физические ощущения спящего, например, неудобной позы или желания сходить в туалет, от снов, являющихся компиляцией наиболее ярких впечатлений и переживаний предыдущего дня или являющихся результатом «обратного хода волны», то есть образов сна, рожденных впечатлениями, не попавшими днем под сознательное осмысление, то, что я называю «поророка впечатлений», и так далее по всем семи сферам-возбудителям понятных нам образов. Я уже не говорю о ярких снах на грани реальности, которые принято называть «проекцией астрального тела» или «путешествием по тонким и параллельным мирам».

Приятная сытая тяжесть из живота начала медленно подкрадываться к векам, и веки стали слишком тяжелыми, чтобы я мог удерживать их открытыми, а ход мысли связным. Последнее, что прошло перед моим внутренним взором, как бегущая строка в телевизоре, была одна из моих любимых фраз Юнга из его комментария к Тибетской Книге Мертвых: «Насколько проще, а значит, и убедительнее воспринимается мир как внешняя данность, и насколько сложнее такое видение, согласно которому мы сами вызываем к жизни всё, происходящее с нами».

Я быстро бежал в черном кимоно босиком по холодной земле, как будто куда-то очень торопился, и подбежал к большому дому, где, как я знаю, теперь живет моя старая знакомая Ирэн, и остановился перед высокими дверями парадного входа. И вот, после небольшой паузы для осмотра искусной резьбы на филенках, я начинаю с трудом открывать массивную тяжелую деревянную дверь, всю покрытую светлым лаком, и вхожу в огромный зал высотой в четыре-пять этажей с прозрачным перегородчатым куполом наверху.

Я зачарованно ступаю по прохладному полу из разноцветного узорчатого мрамора и с восхищением оглядываюсь по сторонам. Высокие стены вокруг украшены богатой лепниной, скульптурными фигурами вроде кариатид в глубоких нишах, яркими фресками и цветной сверкающей мозаикой. Я ошеломлен красотой и размерами этого помещения, у меня захватывает дух.

Я пересекаю широкий зал и вхожу в лифт – он тоже огромен, площадью не меньше тридцати квадратных метров, и также богато украшен. На полу мозаичный паркет, на противоположной от входа стене – стеллаж во всю стену, уставленный книгами, как в библиотеке. Я подхожу к стеллажу и нажимаю пальцем на ярко-красный корешок тома собрания сочинений К.Г. Юнга с цифрой «6». Том сдвигается внутрь, как большая кнопка-клавиша, и начинает мягко звучать знакомая с детства приятная музыка.

Стоящая рядом со мной невысокая стройная симпатичная девушка с темными глазами в светлом открытом платье доброжелательно улыбается, глядя на мои действия, а я смущенно говорю: «Да, я знаю, это не кнопка лифта, они там…» И указываю на панель кнопок у входа в лифт. «Нажмите, пожалуйста, на шестой этаж».

В просторной кабине лифта много людей, одетых торжественно и по-праздничному, и кто-то нажимает на кнопку шестого этажа, я смущаюсь еще больше, понимая, как неуместно здесь мое черное кимоно и босые ноги. На шестом этаже двери лифта раскрываются, и я выхожу, не осмеливаясь обернуться на девушку с темными глазами, хотя мне это и очень хочется.

В широком и таком же роскошном фойе меня встречает рыжеволосая Ирэн и ведет меня в свою квартиру. У нее огромная квартира с высокими потолками, светлая и очень уютная, несмотря на грандиозные размеры, хотя еще и абсолютно пустая, совершенно не обставленная мебелью, только в спальне – широкая низкая кровать с мягкой кожаной спинкой, идеально застеленная бежевым покрывалом в тон стен.

Мы выходим с Ирэн на открытый балкон, с которого распахивается потрясающий вид на океан, и меня обдувает легкий бриз, несущий запах моря. Я с восхищением говорю ей: «Я понимаю, почему ты купила квартиру в этом доме! Я и сам хотел бы сюда переехать. Дом просто потрясающий, такая большая квартира! И вид тоже!» Она говорит: «Ну так продай свою и купи здесь. Тут еще остались свободные квартиры».

Мы с ней проходим в дальний конец балкона и попадаем на длинную галерею, идущую вдоль дома. Пройдя по этой галерее, мы выходим на лестницу с массивными белыми мраморными ступенями и черными ажурными чугунными перилами. По длинным пологим маршам лестницы спускаемся вниз к цоколю здания, проходим под высокой аркой, пересекаем широкий, залитый солнцем внутренний двор, вымощенный темно-зелеными плитами, и начинаем удаляться от дома-дворца.

Немного отойдя, я оборачиваюсь и снова вижу это грандиозное здание дворцового типа, широко раскинувшее свои крылья, с прозрачным голубоватым хрустальным куполом, венчающим основное строение. Здание стоит на открытом пространстве, и видно, что вокруг него продолжают ломать старую ветхую застройку, расчищая место под парк. Это красивое и величественное зрелище оставляет в душе, с одной стороны, светлую радость, а с другой, почему-то, легкую тревогу.

Вынырнув из недолгого, освежающего и приятного сна, я решил все-таки встать и помыть посуду, которую собрал в пластиковый тазик после ужина. Чтобы добыть горячую воду для мытья, поставил, по обыкновению, на плиту полный чайник воды, чиркнул спичкой и сунул ее желтый огонек под донышко старого эмалированного зеленого чайника с выгнутым лебединой шеей носиком. Газ тихо ухнул, и под чайником заголубела горячая астра.

Дожидаясь чайника, я включил телевизор, стоявший тут же на холодильнике. Это было единственное место во всем доме, где его антенна прилично ловила сигнал, да и то время от времени с шорохом и треском набегали эфирные помехи и изображение на экране начинало разъезжаться полосами в разные стороны, а звук хрипеть и пропадать. Но в эту ночь прием был более-менее устойчивым, и на экране была четкая картинка, где в пустой студии на двух стульях друг напротив друга сидели два немолодых человека в очках – ведущий Александр Гордон и его гость – круглый лысеющий толстячок, говоривший неторопливо и с легкой одышкой.

Они с Гордоном как-то геометрически очень подходили и дополняли друг друга, как детальки пазла – кругленького гостя просто хотелось вставить в длинный сутулый полумесяц фигуры Гордона. Кем числился этот гость и как его звали, я не знаю – я включил телевизор не в начале передачи и представление гостя пропустил.

Я не стал шарить по каналам в поисках приличного фильма или чего-нибудь развлекательного с элементами эротики, а остался послушать умных людей. Гордон всегда приглашал к себе на передачи очень умных и образованных гостей. И что еще мне нравилось в его передачах, так это то, что он сидел спокойно и слушал своих приглашенных внимательно и не перебивая. Это приятно отличало его от большинства наших телеведущих, которые пребывают в полной нарциссической уверенности, что передача выходит в эфир исключительно для того, чтобы предоставить ему, самодовольному красавчику-индюку, поторговать на всю страну своей сияющей тупой рожей. Поэтому они задают вопросы гостям и, не дослушав ответ, начинают лезть со своими комментариями, воспоминаниями, ассоциациями и замечаниями, и скоренько переходят к следующему вопросу, не дав телезрителям послушать до конца ответ на предыдущий.

Гордон был не таков – он сидел, согнувшись сам как знак вопроса, на неудобном жестком стуле и молча внимательно слушал, а его гость рассказывал о теории голографичности вселенной. Ого, подумал я, вот тебе очередное явление юнговской синхроничности – я только перед отъездом на дачу купил книжицу на эту же тему. Где-то ведь стоит, наверное, поставил на полочку этажерки вместе со всеми своими книгами и тетрадями, которые притащил с собой из Москвы в расчете на то, что буду заниматься. Да какой там – так к этой полочке ни разу и не подошел, хотя собираюсь каждый день. Совсем обленился, да-а-а, «местный воздух действует разлагающе на неокрепшие умы», как было сказано в замечательном фильме Марка Захарова. Учтите еще жару, пиво и речку – ну когда тут найдешь время для занятий!

А гость Гордона продолжал тем временем:

«Вы понимаете, Бом уверен, будто элементарные частицы взаимодействуют на любом расстоянии не потому, что они обмениваются какими-то непонятными сигналами между собой, а потому, что их разделенность есть иллюзия.

Согласно его теории, наблюдаемое сверхсветовое взаимодействие между частицами, находящимися на огромном расстоянии, говорит нам, что существует более глубокий уровень реальности, скрытый от нас, более высокой размерности, чем наша, по аналогии с аквариумом и рыбой в нем, снятой с разных сторон, и которую мы видим на двух разных экранах как два несвязанных между собой объекта.

Но мы видим объекты раздельными потому, что мы видим лишь часть действительности. Взаимодействующие элементарные частицы – не отдельные физические объекты, но грани более глубокого единства, которое в конечном итоге голографично и невидимо подобно объекту, снятому на голограмме. И поскольку все в физической реальности содержится в этом «фантоме», вселенная сама по себе есть проекция, голограмма.

Вдобавок к ее фантомности, такая вселенная может обладать и другими удивительными свойствами. Если разделение частиц это – иллюзия, значит, на более глубоком уровне все предметы в мире бесконечно взаимосвязаны. Электроны в атомах углерода в нашем мозгу связаны с электронами каждого лосося, который плывет, каждого сердца, которое стучит, и каждой звезды, которая сияет в небе. Все взаимопроникает во все, и, хотя человеческой натуре свойственно все разделять, расчленять, раскладывать по полочкам, все явления природы, все разделения – искусственны, и природа в конечном итоге есть безразрывная паутина.