Мотыльки Психеи

Она приехала с утра, я встретил ее у реки на пляже, потом мы пошли ко мне домой, ужинали, мылись в душе, танцевали под дождем, лазили в окно. Я осторожно вытягивал из нее впечатления о вчерашнем дне, и у меня крепло ощущение, что она рассказывает не про меня, а про кого-то другого, моего двойника, что ли, ведь со мной вчера решительно ничего такого не происходило.

Чтобы не впасть в тупой ступор или того хуже – в панику, я решил поставить осмысление услышанного на паузу и перевел разговор на нее саму. Она с удовольствием переключилась и поведала, что работает в школе, преподает математику в старших классах, сейчас, летом, в школе надо появляться редко – один-два раза в неделю, поэтому она так свободно распоряжается своим временем.

Рассказала, что была замужем, сейчас в разводе, детей нет. (Тут она сделала небольшую паузу.) После развода вернулась домой к матери, где они теперь опять живут втроем: мать, Ирина и ее младшая сестра. Отец уже десять лет как разошелся с матерью и женился снова. Там у него тоже есть дочь.

В тот день, когда я встретил их со Светой в барвихинском лесу в первый раз, с ними должна была поехать и ее младшая сестра, но накануне ей позвонили подружки, и она отправилась с компанией на пару дней в Малаховку. Сестра недавно закончила финансово-экономический институт, и отец устроил ее на работу в банк, в «СБС-Агро» на проспекте Сахарова. «Так что наша младшенькая теперь зарабатывает в три раза больше, чем мы с мамой вместе взятые!» – засмеялась Ирина.

Когда мы уже подходили к дому, я увидел Витальку, сидевшего на мостике через канаву у своего дома и бренчавшего что-то на гитаре. Правда, гитарой это можно было назвать с большой натяжкой, она была так ободрана и потерта, что было ясно – она явно повидала немало за свой долгий век, а отсутствующую переднюю деку заменял приклеенный, грубо выпиленный лобзиком лист фанеры.

Виталька с молодых ногтей носил кличку «Хиппончик». Приклеилась к нему эта кликуха в те давние времена, в конце шестидесятых, когда он был еще подростком, увлекался «Битлз», пытался играть на гитаре их песенки и косил под хиппи. Свои густые каштановые волосы он отпустил почти до плеч, а челка закрывала лоб и глаза.

Он вообще от природы был смугл, невысок ростом, хорошо сложен, подвижен, поджар и спортивен, впрочем, как и мы все в то время. Все тогда были худые, поджарые и спортивные – и мальчики, и девочки. Полнота была редкостью, не то что теперь – каждый второй подросток заплыл салом, а каждый первый не может подтянуться на перекладине хоть пару раз.

Тогда у нас на всю деревню был только один полный паренек, да и то, надо думать, имел проблемы с обменом веществ. Всего один! Мы его звали «сосиска» и «босс», подразумевая его солидную стать. На «сосиску» он обижался, а «босс» – ничего, терпел, все-таки как-то звучало благозвучнее, да еще и на американский лад. Как в ковбойских фильмах с Гойко Митичем.

А наш Виталька, кроме ладной фигуры, имел еще и обезоруживающую обаятельную белозубую улыбку, и казался пацаном открытым и искренним, хотя мог и слукавить, если надо, конечно. Но в целом был парнем добрым и честным, правда, иногда приворовывал у отца брагу из огромной мутной стеклянной бутыли, выстаивавшейся под покрывалом в сарайчике. Так эта страсть к бодрящим напиткам его и не отпустила.

А «Хиппончиком» его стали называть после того, как он сварганил себе расклешённые штаны, имевшие ширину брючины внизу сантиметров сорок. Он взял свои единственные выходные тёмные брюки, распорол штанины по швам с обеих сторон от колена до низу и встрочил на маминой швейной машинке широченные клинья из подходящего по цвету материала.

А для укрепления конструкции и придания ей дополнительной жёсткости, чтобы лучше держали сплющенно-конусную форму, по низу брючин пришил широкие чёрные резиновые полосы высотой сантиметров восемь, вырезанные из старой автомобильной камеры. И когда он шёл по улице, эти резинки, встречаясь с его пятками, издавали характерный гулкий булькающий звук.

Сидел Виталька на мостике у своего дома не для того, конечно, чтобы услаждать слух случайных прохожих своими музыкальными экзерсисами, а для того, чтобы не пропустить что-нибудь важное для себя. А важным для него было не наблюдение или, избави бог, участие в какой-нибудь выкатившейся на улицу семейной или соседской сваре, а возможность получить предложение, которое могло закончиться маленьким праздником для его страждущей творческой души.

Лучше всего было получить предложение составить кому-нибудь компанию, выпить на халяву, это был прямой путь к празднику, ну или, на худой конец, получить предложение поучаствовать в каких-нибудь хозяйственных работах, типа разгрузки-погрузки стройматериалов, или в земляных работах, или ухода за садом-огородом. Да мало ли. Полученные за работу деньги тут же, конечно, шли на организацию маленького праздника для души.

Когда мы с ним поравнялись, Виталька мотнул своей неизменной длинной челкой, посмотрел в нашу сторону и одарил нас неизменной белозубой обаятельной улыбкой. Потом ударил по струнам и весело выдал на пол улицы: «Кант бай ми ла-а-ав, эврибади тел ми соу».

Пришлось остановиться, поздороваться, проявляя радость от неожиданной встречи, и задать вежливый вопрос о его делах и тяжелой судьбе его музыкального инструмента. К слову сказать, играл Виталька на гитаре вполне профессионально и даже из этой старушки-инвалида ухитрялся извлекать вполне стройную мелодию.

Очень быстро разговор перетек в русло: «…а не плохо бы отметить столь неожиданную и радостную встречу после целого года нахождения врозь». На что я недвусмысленно заметил, что сегодня несколько занят и лучше перенести отмечание на другой день, но, заметив искреннее разочарование Витальки, загрустившего от крушения его розовых надежд, немедленно выдал ему небольшую сумму на покупку пары-тройки бутылок пива, дабы он пока размялся перед предстоящим нам в недалеком будущем маленьким праздником и скрасил свой одинокий вечер бодрящим холодным напитком, призванным поддержать его музыкальное вдохновение.

Обрадованный Виталька мгновенно подхватился, закинул жалобно звякнувшую гитару за свой забор в заросли сирени и, дабы не тратить время на изнурительный пеший поход на тот конец деревни до магазина, тут же в дополнение выпросил у меня велосипед, который обязался вернуть буквально через двадцать минут. Получив велосипед, он мигом умчался в сторону магазина, а мы с Ириной зашли в дом и занялись приготовлением ужина.

К концу ужина у меня опять зазудел поставленный на паузу вопрос о причинах ее чудесного изменения отношения ко мне и о ее не менее чудесном и таинственном появлении в моей постели утром. Историю, уже рассказанную ею про пляж, совместный ужин, душ и танцы под дождем, я пока все еще решил оставить там, на заднем плане сознания, чтобы не сойти с ума и не скатиться в шизофрению прямо на глазах у милой женщины.

«Ир, скажи, а домой тебе не надо позвонить? Мама не будет беспокоиться?» – спросил я как бы так, между прочим. «А мамы нет дома, она уехала в отпуск к нашей тетке в Темрюк, а Катька, сестра, за меня не беспокоится. Да она и сама, наверное, куда-нибудь усвистала – сегодня же пятница. Она у нас девушка свободная!» «В каком смысле – свободная?» – поинтересовался я. «А во всех! – засмеялась Ирина. – Как ветер – куда хочет, туда и летит. Что хочет, то и делает! Ты вот лучше скажи – где ты все-таки взял мой телефон? Ты ведь так и не сознался. Ну, правда? Светка дала?»

Я весь подобрался – теперь главное не испугать ее и постараться разобраться, почему она не помнит про свою бумажку и, как следствие, вероятно, не помнит, что порвала ее на станции. Да и не было в ее рассказе о вчерашнем дне такого эпизода. «Ну да, Светка мне его сунула, когда прощались у магазина. Похоже, она у тебя хорошая подруга, даже выступает в качестве сводни. Ну, если только ты сама ее не подучила. А?» – я засмеялся, увидев, как глаза Ирины расширились от удивления и возмущения.

Но в следующую секунду она уже смотрела, лукаво прищурившись: «Ага, точно – домашняя заготовка. Еще в Москве записала на случай, если встречу в лесу неженатого олигарха!» «Ну да, ну да, – рассмеялся я. – Ну конечно, это Светка проявила инициативу. Только ты уж ее не ругай и не говори ей, что я ее выдал!» «Да не буду я ее ругать, вроде как даже и не за что, я не жалею, признаться, что все так вышло», – и она посмотрела на меня своими теплыми влажными глазами.

Я засмущался, наклонился к ней и поцеловал в щеку. Она улыбнулась и откусила кусочек от огурца: «Знаешь, твой вчерашний рассказ о тех странных вещах, которые с тобой происходят последние несколько дней, поначалу меня очень удивил, потом напугал, потом я решила, что ты просто любишь фантазировать и разыгрывать людей. Но вел ты себя как вполне нормальный человек, и к вечеру я уже забыла обо всех твоих фантазиях. И все же, что это было? Зачем? Ты что, писатель? Или правда, у тебя бывают провалы в памяти, и ты можешь спутать сон с реальностью? И, кстати, где эта записка с моим телефоном? Можно на нее взглянуть?»

Тут я испытал некоторое смятение и легкую панику. Это что – проверка? Главное – действовать осторожно и обдуманно. Про записку замылим и попробуем все-таки аккуратно выяснить поподробнее – что там, якобы, я ей вчера наговорил, и что у нас там еще происходило, чего я не помню, и самое важное – почему я ничего не помню? А может быть, и правда это был не я? Тогда кто? И если не я, то почему я обнаружил Ирину у себя дома и в своей кровати этим утром? Черт, мысли снова понеслись панической круговертью!

Я сделал глоток пива из стакана и повел свои рассуждения вслух, но так, чтобы и самому обрести логическую почву под ногами, и ее не шокировать и не пугать. «Да что записка, лежит где-то. Вот лучше скажи, Ир, ты же математик, верно? Значит, тебе должна быть известна и понятна теория о том, что в мире, в котором мы живем, может быть не три измерения, а больше – пять, восемь, десять?»

Она задумчиво кивнула: «Да, но одно дело математические абстракции, и другое дело реальный мир. Я как-то никогда не думала, что можно поставить знак равенства между отвлеченными математическими выкладками и реальным миром». «Ну, может быть, знак равенства ставить пока и не стоит, но представить себе множественность параллельных миров ведь можно, верно?» Ирина пожала плечами: «Ну, допустим».

«Тогда представь, что наше сознание может выходить за рамки наших трех измерений и попадать в какие-то другие пространства и миры, может быть, даже и очень схожие с нашим. Ну, например, во сне мы же можем путешествовать по другим мирам и думать, что всё, что происходит там с нами, – это вполне реально. А помнишь «город гномов»?» Ирина кивнула. «Когда я залез в тот сарайчик и прошел дальше в какой-то тоннель, я оказался не только в тоннеле, но еще и… в другом месте – на берегу пруда, у которого стоит замок Мейендорф. Ты помнишь замок?» Ирина опять кивнула.

«А потом тут же вернулся к вам в овраг, в «город гномов». Вот как это может быть? Как это объяснить? Галлюцинация от каких-нибудь тамошних испарений? Или… А если бы ты тогда пошла со мной, возможно, тебе было бы понятней, о чем я говорю. Смотри, есть такой известный психолог-философ Станислав Гроф, так он изобрел даже специальный термин «трансперсональный опыт» для того, чтобы описывать явления, в которых сознание выходит за обычные границы личности. Я понятно говорю? Тебе не скучно?»

«Да нет, пока понятно, да и про Грофа я слышала, про его холотропное дыхание, с помощью которого люди могут увидеть, что с ними происходило до их рождения и даже в предыдущих жизнях. Правильно?» «Ты моя умница, – я снова чмокнул ее в щеку. – Так вот, Эрих Фромм, например, тоже утверждал, что нам только кажется, что мы находимся в состоянии ясного ума и способны воспринимать действительность в ее истинном виде.

На самом деле, мы все пребываем как бы в полусне. То есть наше соприкосновение с реальностью является очень неполным, потому что большая часть того, что мы считаем реальностью, представляет собой набор образов, сформированных нашим умом. Мы воспринимаем реальность только в той ограниченной части, в какой это вызвано необходимостью ориентации в небольшом пространстве окружающего нас мира и выполнения наших социальных функций, и преобразования этого кусочка материального мира с целью выживания или улучшения условий жизни.

И наше сознание является, главным образом, «ложным сознанием», ибо составлено из вымыслов и иллюзий. И самая важная мысль – мы просто не в силах отличить, где реальная реальность, где вымышленная нами, существующая только в наших образах и представлениях, а где просто сон». Ирина сидела задумавшись, опустив взгляд в полупустой стакан, который держала в руках.

И тут я рискнул тонко запустить пробный шар в ответ на ее заход насчет записки с телефоном и повторил фразу, произнесенную мной тогда на станции: «Знаешь, один бушмен из пустыни Калахари сказал: «Мир – это сон, который видит себя во сне». Я замолчал и внимательно следил за реакцией Ирины. Но она сидела спокойно, молча, только перевела взгляд с промелькнувшей в нем грустинкой на торчащий из горлышка пивной бутылки, стоявшей посреди стола, тонкий стебелек уже подвядшего и поникшего головкой лесного колокольчика, который казался не синим, а фиолетовым в теплом желтом свете старого абажура. Бедная девочка, что сейчас творилось в ее хорошенькой головушке? Смешанное чувство жалости и нежности всколыхнулось в моей груди, я обнял ее, прижал к себе и прильнул губами к теплой живой шелковистой впадинке под ухом.

Ночь была жаркой, длинной, но более спокойной, по понятным предшествовавшим причинам, поэтому и более прочувствованной. А вот дождя этой ночью не было. Поэтому нам с Ириной пришлось сходить к душу, чтобы освежиться. Когда после душа мы вернулись в постель, уже начинало светать. Вода в черной бочке над душем к утру уже успела остыть, и когда Ирина легла на левый бочок, я с удовольствием плотно прижался к ее теплой спине, прихватил рукой ее тяжелую грудь и погрузил нос в копну ее влажных волос. Она что-то мурлыкнула и, уже засыпая, пару раз дернула попой – очевидно, я щекотал ее там своими кудрями.

Но я решил не спать в эту ночь и проследить, не улизнет ли она через окно так же, как и проникла сюда прошлой ночью. Чтобы не заснуть, я сел в постели, откинулся на подушки и стал наблюдать, как за распахнутыми окнами занимался рассвет и как светлела листва на высоких старых березах в палисаднике.

Вдруг Ирина проснулась и повернулась ко мне. «Ты чего не спишь?» – спросила она тихо. Потом встала с кровати, обошла ее и подошла с моей стороны. Улыбнулась, посмотрела на меня своими бархатными темными глазами, погладила по щеке и сказала: «Что-то приснилось?» Я помотал головой и с легким удивлением отметил, что она как будто немного похудела, грудь стала намного меньше, просто какая-то девичья грудь, а волосы посветлели и были подстрижены покороче. Кажется, такая стрижка называется «каре».

«Знаешь, – произнес я, – ты с этой стрижкой стала похожа на Шурочку, которая живет на том краю деревни!» Ирина засмеялась, легко оторвалась от пола и изящно вылетела в раскрытое окно. «Куда ты? – крикнул я ей вслед, – подожди, я с тобой!» Вскочил на ноги, но, не коснувшись ковра, оттолкнулся от уплотнившегося под ступнями воздуха и устремился за нею в окно.

Когда я вылетел в сад, ее там уже не было. Я стал подниматься к вершинам деревьев и, оказавшись над ними и над красно-коричневой крышей дома, огляделся по сторонам. Я чувствовал удивительную легкость и восторг! На востоке над лесом, расплескав по полупрозрачным облачкам розоватую краску, разгоралась заря, но Ирины нигде не было. Я взглянул вниз и увидел, что поднялся довольно высоко, и вдруг понял, что если вдруг ослаблю то внутреннее напряжение в области солнечного сплетения, которое, как пузырь, расширяет грудь и плечи и удерживает меня в воздухе, то могу здорово грохнуться с этакой высоты.

На всякий случай я схватился руками за неподвижные, изогнутые книзу ветки березы. «Ну вот, – подумал я радостно, – я же говорю, что умею летать, а никто не верит. Сейчас-то я не сплю, я же летаю наяву!» Отпустил ветки и начал медленно опускаться вниз. Когда мои ступни коснулись теплого крашенного деревянного стола, вкопанного под березами, я вдруг очнулся в своей постели и посмотрел влево от себя. Ирины в постели не было. «Ну да, она же улетела. А куда? Домой? Наверное, в Раздоры на электричку. Но как же она поедет на электричке совершенно голой?»

Я посмотрел на стул, на который она вечером бросила свою одежду. Стул был пуст. Она взяла одежду с собой? На секунду мне почудилось, что до меня донесся запах ее духов. Или это был легкий аромат ландышей? Тут я окончательно проснулся.

Я был в комнате один. Она опять исчезла, так же внезапно и таинственно, как и появилась. А я ее проспал! Нет, решительно пора разобраться со всей этой паранойей! Я выскочил из постели и застыл перед зеркальной дверью шкафа. Что-то привлекло мое внимание. И вдруг я понял, что! Мое запястье было перебинтовано! Я поспешил размотать бинт и увидел под ним довольно глубокий свежий порез. Но как? Когда? Об ветки березы? Немыслимо! Я совершенно ничего не мог вспомнить про эту рану. В полном смятении духа и мыслей я завалился обратно на кровать, продолжая поворачивать перед глазами порезанную руку.

…19 июля, пятница, вечер

«Алло, Ирина, привет! Представляешь, я сейчас в одной из своих тетрадей нашел твой телефон. Наконец-то! Правда, он записан не твоей, а моей рукой почему-то, но это не важно. Главное, я теперь могу тебе звонить…» «А зачем мне звонить? – ответили на том конце провода. – По-моему, мы всё уже выяснили сегодня на станции, и, признаться, я очень удивлена, что ты звонишь и сообщаешь, что у тебя, оказывается, есть мой телефон, который ты записал взамен разорванного. Но это не имеет значения. Тебе надо либо лечиться, либо перестать прикалываться. Впрочем, это твое дело, меня это не интересует. Пока. И не надо мне больше звонить!»

В трубке послышались короткие гудки отбоя. Я ничего не понимал. Так и застыл с трубкой у уха, будто считал гудки, и с открытым от изумления ртом.

Выйдя из магазина, я, придерживая велосипед за руль, побрел за деревню к оврагу, где был небольшой пруд, в котором мы мальчишками купались и катались на надутых резиновых баллонах от трактора «Беларусь». А на высоком старом засохшем тополе, чей мощный, давно лишенный коры, будто отполированный, серый мертвый ствол с остатками обломанных сучьев, торчащих в стороны, как раскинутые толстые корявые руки, висела тарзанка, с которой мы, разбегаясь и раскачавшись поперек запруды, улетали на середину пруда.

Но как-то раз одна полнотелая девица в цветастом купальнике, которой мальчишки помогли раскачаться от души, не удержалась и улетела в другую сторону – в овраг за запруду, в заросли кустов и стихийную свалку мусора. Ушиблась и ободралась она изрядно, высота-то была приличная, метра три, не меньше, но осталась жива, и даже все кости уцелели. Наверное, кусты самортизировали, смягчили удар. Правда, мы ее, плачущую, стонущую, ободранную и прихрамывающую, прямо в бикини все-таки отвели в больницу в санаторский поселок, где ей и сделали оптимистичный рентген.

В те времена пруд регулярно спускали и чистили экскаватором, а теперь он изрядно заглох, зарос осокой по берегам, но некоторые удобные входы в воду еще остались, и остались, главное, широкие травянистые пляжи. Теперь сюда ходили все реже, предпочитая чистую воду Москвы-реки или «санаторского озера». Но мальчишки продолжали здесь плескаться круглые дни.

Когда я подошел к пруду, купающихся не было, и пляжи, если можно их так назвать, были безлюдны. Впрочем, уже вечерело, спускались сумерки, и только на противоположном высоком берегу в кустах я заметил пару темных неподвижных фигур безумных любителей рыбалки, очевидно надеявшихся тут что-то выловить.

Я уселся на травку и под исступленное кваканье лягушек сдернул обухом ножа металлическую крышечку с бутылки с пивом. Настроение было мрачным, а в голове была полная мешанина. Пиво приятной прохладой растеклось по пищеводу.

«Так, давай попробуем разобраться во всем по порядку. Пойдем сначала. А когда и с чего началась вся эта неразбериха? Со встречи в лесу? С дождя? Нет, пожалуй, со странного видения замка и тоннеля. Или это было не видение? Уж больно все было реалистично. А потом пошли эти странные встречи с Ириной и ее рассказы о том, что я делал и говорил, а я об этом ничего не помню.

А теперь еще и какая-то станция и какой-то разорванный телефон! И эти ее странные неожиданные исчезновения и появления. Выходит, все это как-то связано с ней? Так, может быть, это у нее не все в порядке с головой, а не у меня? А я тут мучаюсь! Нет, позволь, а как же исчезновение и появление снова моей статьи? И этот листок с ее телефоном, записанным моей рукой непонятно когда».

Я снова приложился к бутылке. «Ну хорошо, со статьей я мог что-нибудь напутать, например, перепутал тетради. Но хотя как? Там же было начало… А, черт! И этот телефон – как я мог его записать, так, что и не помню, когда это сделал? И, главное, откуда я его взял, я же в ту бумажку с телефоном, которую она мне оставила, даже и не взглянул толком, просто отложил ее куда-то».

Тут меня как громом ударило – а вдруг это не я писал, а кто-то другой? Похожим почерком. И вообще, очень на меня похожий! Но кто? Где? И как? А еще эта книга про параллельные реальности, да еще и Талбот, и передача Гордона – все прямо как будто одно к одному! Ага, осталось только еще инопланетян сюда приплести!

Бутылка опустела, и я стал в сердцах подниматься с бугорка, на котором сидел, но ноги скользнули по траве, на которую уже легла роса, я неловко завалился на бок и рефлекторно оперся левой рукой о землю. Меня пронзила острая боль – рука наткнулась на что-то острое! Я отдернул руку и увидел, что из неприятного рваного пореза у основания ладони на сгибе запястья течет кровь.

Я наклонился к траве и увидел, что там притаился осколок донышка бутылки. «Вот гады, где жрут, там и … бросают!» – и я прибавил еще пару крепких слов в адрес тупых пьяных мерзавцев, оставляющих за собой по жизни только мусор, грязь и «мерзость запустения»! Порез оказался довольно глубоким, я отыскал в траве подорожник, поплевал на него в гигиенических целях, приложил к ране и обмотал, как мог, запястье носовым платком. Надо было бы выбросить этот чертов осколок, но искать его в траве, да еще в темноте, не было никакой охоты. И я был зол.

Поднял из травы холодный велосипед, выкатил его за руль на дорогу, влез в седло и медленно и уныло поехал к дому, придерживая левую ручку руля двумя липкими от крови пальцами. Заехав во двор, я оставил велосипед у столика, вкопанного под березой, и пошел в дом искать йод и бинты. Настроение было хуже некуда – еще и это до кучи к моим неприятностям!

Наскоро и без аппетита поужинав, действуя при этом в основном одной рукой, я опять предался мрачным размышлениям. Но всё только путалось и никак не хотело складываться в хоть какую-нибудь мало-мальски логичную картину. В голову лезла только всякая чушь, мистика и происки злобных внеземных сил с извращенным чувством юмора. Чтобы отвлечься и успокоиться, я вытащил из пляжной сумки книгу Талбота:

«Подобно тому, как каждый кусочек голограммы содержит в себе изображение целого, каждая часть вселенной содержит в себе всю вселенную. Это значит, что, если бы мы знали, как пользоваться этим свойством, мы могли бы обнаружить галактику Андромеды на мизинце своей левой руки. Мы могли бы также увидеть встречу Клеопатры и Цезаря, поскольку в принципе все прошлое и будущее уже присутствуют в каждой частичке времени и пространства».

Каждая клетка нашего тела уже содержит в себе весь свернутый космос. Этим свойством обладает и каждый лист, каждая капля дождя и каждая пылинка, придавая новый смысл знаменитым строчкам Уильяма Блейка:

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Успокоения мне эти строчки не принесли, даже напротив, как-то разволновали, непонятно почему. Чувствуя себя усталым и измученным, я отправился в постель. Уже в полусне я услышал, как во дворе хлопнула калитка и звякнул велосипед. А потом под темным окном я услышал чей-то пьяный, но очень знакомый голос. Его владелец с очевидным трудом ворочал языком, но я разобрал: «Андрюха, извини, я тут велосипед твой привез, поставил у терраски. Спасибо. Ты спишь уже что ли? Ну, давай, спи». И потом будто бы негромко затянул по дороге к калитке: «Кант бай ми ла-а-ав…» А в окошко вместе с песней вплыл легкий запах ландышей…

Почему-то мне привиделся переезд в большую светлую квартиру в новостройке. Мы с женой что-то долго обустраивали в спальне, двигали из угла в угол кровать и переносили вещи, а ребенок в это время был в школе. Я посмотрел на часы, покачивавшие круглым золотистым маятником на стене, и подумал, что ему уже пора бы прийти домой, но его еще нет. Спрашиваю жену: «Когда сынок-то возвращается с учебы?» Она в ответ пожимает плечами, продолжая что-то укладывать в шкафу.