Мотыльки Психеи

Тут я соображаю, что школа теперь далеко и ему нужно больше времени на дорогу. Я подхожу к жене сзади, обнимаю за плечи и начинаю расстегивать пуговицы на ее рубашке, рассчитывая, что мы можем кое-что успеть до возвращения сына. Она не возражает, но и не помогает, просто перестает укладывать вещи и стоит спокойно.

Я снимаю с нее рубашку и обнаруживаю, что кожа спины, плеч и шеи покрыта полосками с палец шириной, спускающимися от затылка к пояснице и до ягодиц. И эти полоски будто бы набраны из мелкого бисера или из чешуек кораллового цвета с вкраплением голубых бисеринок. И эти бисеринки, когда я к ним прикасаюсь, с тихим шелестом, как сухой песок, осыпаются на пол.

Мне становится немного неприятно, но я, переборов это чувство, укладываю жену на кровать, тоже быстро раздеваюсь догола и пытаюсь с ней соединиться. Она реагирует как-то смущенно и вяло.

Вдруг я замечаю, что мимо открытой двери в спальню начинают ходить, громко разговаривая, какие-то незнакомые люди. Я удивлен и рассержен. Я прерываю свои безуспешные попытки, мы встаем с кровати и выходим из квартиры в просторное светлое фойе дома, а затем на широкую улицу, залитую солнцем.

Лето, очень тепло, на улице много людей, которые ходят туда-сюда. Я понимаю, что мы с женой идем без одежды на виду у всех, меня это смущает, но, похоже, это никого не удивляет и не беспокоит. Я начинаю ощущать приятное волнение и удивительную легкость в теле. Чувствую, что могу взлететь вверх, слегка отталкиваюсь от нагретого солнцем тротуара и поднимаюсь в воздух где-то на полметра.

Так, стоя, плыву сквозь воздух вперед и медленно опускаюсь к земле. Но, не коснувшись земли, на высоте сантиметров десяти снова отталкиваюсь от будто бы уплотнившегося под моими ногами воздуха (или от гравитационной подушки?) и снова плавно поднимаюсь вверх, но уже повыше, на высоту человеческого роста. Медленно описываю широкую дугу, как в гигантском замедленном прыжке, и опять опускаюсь, но снова отталкиваюсь от уплотнившегося воздуха, не коснувшись земли, и снова взлетаю по дуге вверх.

При этом, кроме радости от легкости полета, я ясно ощущаю некое напряжение в области солнечного сплетения, которое необходимо поддерживать усилием воли. Оно, как рыбий пузырь, позволяет мне парить в воздухе, не опускаясь до конца на землю. Главное – не расслабляться и поддерживать это напряжение. Оттолкнувшись очередной раз от воздуха, я поднимаюсь метра на два вверх, подбираю ноги и лечу медленно вперед, рядом с женой, которая идет спокойно по тротуару, вдоль широкого зеленого газона.

Мимо проходят люди, не обращая внимания ни на голую жену с полосками на спине, ни на меня, летящего и тоже голышом, свернувшегося калачиком. Я думаю: «Вот – я действительно могу летать, это ведь не во сне, сейчас это реально. Но почему никого это не удивляет? И никого не удивляет моя нагота?»

Я беру жену за голую руку выше локтя, отчетливо чувствую гладкость ее кожи, но она мне кажется чуть прохладнее окружающего воздуха, и спрашиваю: «Скажи, мы же не спим, правда? Это же не сон, это реальность? Видишь, я действительно могу летать! И это так легко и естественно!» Но она ничего не отвечает, просто улыбается, смотрит вниз под ноги и продолжает идти вперед. А я лечу рядом, как компактный голый аэростат.

…20 июля, суббота

Меня разбудила назойливая муха, которая норовила раз за разом приземлиться мне на нос. Комнату уже заливал утренний свет, за окном пели птицы. Я вяло отмахнулся от мухи, закрыл глаза и перевернулся на бок, собираясь вздремнуть еще немного и досмотреть приятный сон. Но то, что я увидел, на секунду приоткрыв веки, разом разогнало желание спать. Я даже вскочил на постели!

Слева от меня, разметав свои черные волосы по подушке, мирно спала Ирина! Сказать, что я обалдел, это не сказать ничего! Первая мысль – это сон! Ну, продолжение сна! Вторая мысль – вчерашнего дня не было, это тоже был сон, и Ирина никуда не пропадала. Я не ездил за ней на реку, не находил листок с ее телефоном, не звонил ей домой вечером, она меня не посылала, я не сидел у пруда и не резал себе руку бутылкой! Все это был сон!

Тут я посмотрел на свою левую руку – она была цела! Никакого пореза и даже никакого следа! У меня закружилась голова, я сполз на подушки и уставился в потолок, прижав совершенно целую руку к груди.

Вдруг Ирина зашевелилась, вздохнула, перевернулась на другой бок и приоткрыла глаза. Я смотрел на нее, а она на меня. Она улыбнулась и протянула ко мне руки. Но я продолжал тупо молча смотреть на нее. Тогда она приподнялась на локте, одеяло сползло, и ее большие груди с темными овальными сосками явились моему взору. Не знаю, помогло ли это мне выйти из глубокого оцепенения, но в следующее мгновение она уже прижималась грудью ко мне, а своими теплыми пухлыми губами к моим похолодевшим от шока губам.

Когда я окончательно пришел в себя, Ирина умиротворенно лежала на моем плече и что-то мурлыкала насчет завтрака. Она все успешно проделала сама с моим лишенным рассудка, но не лишенным, очевидно, естественных реакций телом, пока не очень нужный в этих делах рассудок пребывал где-то далеко. Что, может быть, и к лучшему. Я прочистил горло, глядя в потолок, подумал: «А ведь это в первый раз я застаю ее в моей постели утром», – и задал совершенно идиотский вопрос: «А какое сегодня число?» Ирина приподняла голову и с удивлением произнесла: «Да вроде двадцатое июля, м-м-м, суббота. А что? У тебя сегодня есть какие-то дела?»

«Так, час от часу не легче, – снова похолодел я, – выходит, вчерашний день не был все-таки сном. Он состоялся, но как-то без меня, что ли? И если то, что со мной произошло вчера, в пятницу, было очень реалистичным сном, тогда где я был и что делал вчера на самом деле? В анабиозе? А Ирина сидела весь день рядом с моим безжизненным телом? Бред какой-то!»

Но на всякий случай я спросил: «А когда мы вчера легли спать, не помнишь?» «Ну, точно не скажу, но было уже поздно. В это время Виталька как раз привез тебе велосипед. Помнишь?». Опа! Так это был Виталька! Точно! Да-да, Витальку я как будто помню – «Кант бай ми лав…» за окошком, это я помню, но как? Разве я не приехал на велосипеде сам и не оставил его у столика в саду? Постой, так это же был сон! Или… Б-р-р, нет, я все-таки точно сойду с ума! Впрочем, если уже не сошел!

Я встал с кровати, подошел к окну и выглянул в сад. На меня пахнуло жарким воздухом, наполненным ароматами листвы, травы и цветущего розового куста, но велосипеда у стола под березами не было. Я, не одеваясь, прошел на терраску и приоткрыл дверь на улицу. Велосипед стоял у крыльца, привалившись к завалинке. Даже отсюда мне было видно, что руль у него свернут в сторону, а корзина, прикрепленная к багажнику, сбита набок. Очевидно, транспортное средство претерпело как минимум одно серьезное падение. А может, и не одно.

Я закрыл дверь и повернулся к столу. Там все было прибрано, только посреди стола стояла пивная бутылка, из горлышка которой понуро торчал непонятно откуда взявшийся увядший лесной колокольчик. В кухне в раковине громоздилась грязная посуда. Ее количество явно указывало, что ужинали, по меньшей мере, два человека. Два, а не один с порезанной рукой, поевший наспех и без аппетита.

Господи, да что же это такое? Где я? Кто я? И что с моим вчерашним днем? Неужели и правда – сон? А когда, вчера или теперь? Я зашел в спальню и присел на кровать рядом с безмятежно растянувшейся на простыне обнаженной Ириной.

Когда она увидела мое опрокинутое лицо, ее безмятежное выражение мигом сменилось на тревожное. А я просто был готов разрыдаться. Вдруг я вскочил, кинулся к этажерке, схватил тетрадку со статьей и раскрыл ее. Статьи не было! Я проверил, та ли это тетрадь. Да, начало статьи было на месте, а после стиха Борхеса – ничего, пустые листы! Я схватил со стула шорты, в карман которых засунул листок с Ирининым телефоном, обшарил все карманы – листка не было! Неужели потерял? Или…

Я бросил шорты обратно на стул и рухнул ничком на постель рядом с Ириной. На всякий случай вытянул вправо руку и ощупал ее теплый гладкий бок и бедро. Да, она была вполне реальна. Но ведь и во сне бывают такие реалистичные ощущения. А-а-а!

Я повернулся к Ирине и в отчаянии сказал: «Иришка, милая, давай выпьем водки…» «Как, прямо с утра?» – она спросила с удивлением, вглядываясь с тревогой в убитое выражение моего покрасневшего лица. А потом расхохоталась: «Ну, давай! Утром выпил – день свободен! Тем более, сегодня суббота!» Все-таки она – замечательная девчонка!

Пока она хлопотала на кухне, готовя незамысловатый завтрак и закуску из огурчиков и помидоров, я взял из холодильника бутылку с водкой, прихватил из сушки пару рюмок, тарелок, столовых приборов и уселся на диван на терраске за стол, пытаясь собраться с мыслями, а больше стараясь справиться с отчаянием и подступающим безумием.

Не дожидаясь закуски, я налил и выпил подряд две рюмки, чтобы ослабить стягивающие мой бедный мозг обручи безнадежной тоски и бессмысленной панической тревоги, готовой перейти в ужас или в истерику. После третьей мне немного полегчало. Тут Ирина принесла большую сковороду с исходящим ароматным паром желтым омлетом, посыпанным зеленым лучком и укропом.

Я смотрел на ее симпатичное лицо с этими такими бархатными и такими черными глазами, пока она накладывала мне на тарелку большую порцию горячего омлета, и думал: «Да ладно, жизнь налаживается!» Много ли надо человеку – вот рядом славная молодая женщина, есть что выпить и чем закусить, и пошло оно все к черту, живи и радуйся, не обременяя свой рассудок рассуждениями, размышлениями, поиском ускользающих истин и решением неразрешимых задач!

Я усадил Ирину рядом с собой на диван, разлил по рюмкам водку и смачно поцеловал ее в щеку. Она заулыбалась: «Ого, вижу, настроение уже улучшается! Судя по запаху, ты тут времени даром не терял! Ну, давай – за твое здоровье, как физическое, так и психическое!»

Она внимательно взглянула на меня, звякнула своей рюмкой о мою и опрокинула ее содержимое в свой прелестный ротик. Я тоже выпил, набил рот горячим нежнейшим омлетом, разомлел и поплыл. Потом остановил свой взгляд на увядшем колокольчике и изрек глубокомысленно и высокопарно: «Вот в чем истина – живи и радуйся каждому дню, пока ты жив и тебя согревает солнце и любовь! А вот увянешь, и всё… Можно выкидывать!»

Ирина перехватила мой взгляд и заявила решительно: «Ну нет! То есть я, конечно, согласна с тем, что ты сказал, но колокольчик выбросить не дам! Он мне дорог как память! Он был свидетелем чудесных минут моей жизни там, на берегу лесного озера под прозрачным пологом тихо шепчущей старой ивы!»

«Да-а?» – заинтересовался я. «Да ты – поэт, ну, в смысле – поэтесса! Это было романтично?» – спросил я осторожно сквозь пелену хмеля. И вдруг на меня накатило: «Ириш, знаешь, ты такая замечательная, и такая какая-то бархатная вся – и твой голос такой бархатный, и твоя кожа бархатная, а твои глаза… они такие необыкновенно, просто потрясающе бархатные…» Ирина перевела свой взгляд с колокольчика на меня, и в этом взгляде было столько тепла и ласки, что моя голова поплыла еще больше, и мне тут же захотелось прижать ее к себе и снова завалиться в постель.

Весь день прошел в хмельном тумане – мы засыпали, просыпались, заключали друг друга в объятия и потом снова засыпали, и все передвижения сводились к коротким переходам от спальни до стола на терраске и обратно, и еще иногда до туалета и душа. Несмотря на жаркий день, мы даже не смогли вылезти куда-нибудь к воде.

К вечеру из напитков осталась только пара бутылок пива, а из еды – пачка макарон и банка сайры. Надо было идти в магазин, но даже сама мысль о том, чтобы куда-то выбраться из дома в опускавшихся душных дремотных сумерках, нагоняла смертную тоску.

Можно было обойтись и макаронами с сайрой, конечно, но главная беда была в отсутствии напитков, а выпитое за день уже начинало отпускать и уступать дорогу мучительному похмелью. Хочешь – не хочешь, но надо было собрать в кулак силу воли и добраться до магазина. Но сначала все же требовалось собрать эти остатки воли. А это было непросто.

Мы лежали на смятой простыне, передавая друг другу предпоследнюю бутылку пива, и смотрели на темнеющую листву сирени в саду, когда стукнула калитка и через секунду голос Витальки позвал из-под окошка: «Андрюха, ты здесь?» Я поднялся с нагретого ложа и выглянул из окна.

Виталька стоял под окном и улыбался своей обаятельной белозубой улыбкой. «Ты как там? Не освободился еще? Девушка твоя еще не уехала? Вроде вчера планировали отметить встречу». «Планировали, говоришь? Вчера? Ага. И девушку мою вчера видел? Ага. Понятно. А вчера какой день был?» – решил я проверить еще раз на всякий случай свои сомнения. «Вчера? А черт его знает, вроде суббота», – зачесал затылок озадаченный Виталька.

Я напрягся и как будто даже начал трезветь. «А-а-а, нет! Вчера была пятница!» – просиял Виталька. Я поник. «Да, пятница, а сегодня, выходит, суббота. А вот отметить… Нет, понимаешь, наверное, не получится – я не один», – я оглянулся внутрь дома, где на постели, откинувшись на подушку, полулежала обнаженная Ирина с бутылкой пива в руке. Предпоследней. Тут меня осенило! «Виталька!» – позвал я из окна понуро бредущего к калитке Витальку. «Погоди! Поди сюда. Слушай, возьми велосипед и сгоняй в магазин. Купи литр водки «Кремлевской», шесть пива, две большие пачки пельменей подороже, помидорчиков, огурчиков, зелени, нарезку мясную, коробку яиц, ну и там что-нибудь еще вкусненького. Деньги сейчас дам».

Я сбегал в дом, вытащил из кошелька несколько купюр и выдал их через окно обрадованному Витальке, который уже стоял под окном с велосипедом и наспех пытался поправить свернутый руль и сбитую на бок корзину багажника. «Ты извини, Андрюх, я тут вчера не вписался в поворот, не справился с управлением, понимаешь. Улетел в канаву. Но я сейчас всё сделаю, всё будет чики-пуки. Я почему задержался вчера – ты же мне дал денег на пиво, а мужики у магазина сказали, что в аптеку в санатории завезли настойку боярышника. Ну я туда погнал сразу, пока не раскупили, и на все твои бабки хапнул боярышника. Ну и нажрался, конечно, как хрюня. Ты извини!»

Виталька сунул деньги в карман и покатил велосипед к калитке. «Ты всё понял, что нужно купить?» – крикнул я ему вслед. «И смотри, чтоб никакого боярышника! И побыстрей давай!» А сам подумал: «Какие деньги? Какое пиво? Какой боярышник?»

Я взглянул сквозь неподвижное желтовато-зеленое кружево верхушек старых берез на наливающееся вечерней синевой небо и отошел от окна. Ирина смотрела на меня: «Думаешь, привезет?» Я пожал плечами: «Пока что не подводил ни разу. Посмотрим». Я забрал из рук Ирины пустую бутылку, отнес ее на кухню и открыл последнюю, холодненькую из холодильника. Передал пиво Ирине, наклонился, поцеловал ее и шепнул: «Встаем, надо ставить воду на пельмени».

Мы сидели в палисаднике под березой, за деревянным, вкопанным в землю столом. Для света и уюта на столе в стеклянных банках горели две стеариновые свечи. Воздух был неподвижен и пропитан запахом каких-то ночных цветов. Виталька сбегал домой за своей полуфанерной гитарой и между тостами услаждал наш слух старыми, до слез знакомыми песнями из репертуара его любимых «Битлз», «Роллинг стоунз», «Юрай Хип», «Дип Перпл» и даже «Аббы» и «Бони Эм» по заказу женской части аудитории.

Мелодии у него получались весьма неплохо, несмотря даже на удручающую условность его инструмента, а вот со словами дело обстояло хуже – английским Виталька не владел совсем, и слова песен, естественно, не знал тоже. Поэтому воспроизведение текстов сводилось у него к простому звукоподражанию. Впрочем, довольно похожему, благодаря отменному музыкальному слуху. Но мы старались ему помочь, по мере сил, и с воодушевлением подключались к пению, особенно когда знали слова исполняемой композиции.

Ближе к часу ночи нашу весёлую компанию разогнал вышедший из своего летнего домика Виктор Николаевич, недвусмысленно и решительно потребовав закрыть этот вечер музыкальных воспоминаний. Правда, он почему-то назвал это кошачьим концертом. Мы проводили покачивающегося Витальку до калитки и, убедившись, что он, придерживая подмышкой гитару, немного наклонившись вперёд и встряхивая время от времени своей длинной чёлкой, движется в нужном направлении, а пройти ему до своего участка по тёмной улице требовалось всего мимо двух домов, собрали со стола остатки пиршества и отправились в душ. Судя по тому, как вяло и поверхностно прошла взаимопомывка, нам предстояла довольно спокойная ночь отдыха в тёплых нежных сонных объятиях. Так и вышло – вернувшись в постель, мы обнялись и тут же заснули.

Как-то проходя по переулку мимо бывшей своей английской спецшколы, я внезапно испытал прилив ностальгии и решил заглянуть в школу, вдохнуть ее знакомый и уже подзабытый запах, пройтись по длинным коридорам, пол которых был отполирован до блеска форменными суконными штанами многих поколений младшеклассников, катавшихся с разбегу на своих худых задах по гладкому, натертому мастикой паркету. Мои штаны тоже внесли свой вклад в это благородное дело в свое время.

И вот я захожу в приоткрытые железные ворота, прохожу через пустынный двор и, со скрипом открыв высокую массивную коричневую дверь, шагаю через порог в широкий вестибюль раздевалки с длинными деревянными банкетками вдоль стен. И тут я замечаю, что безлюдный вестибюль выглядит как-то странно и непривычно.

Вроде бы тот же плиточный пол в темно-красную и белую клетку, как шахматная доска, и те же высокие белые застекленные двери в помещение с рядами вешалок гардероба, растопыренных как хромированные трубчатые крылья, но что-то не так, как должно быть – как будто потолки выше, а стены не ровные и плоские, а слегка выпукло-вогнутые, будто идут волнами.

Я прохожу вестибюль насквозь и выхожу в коридор первого этажа как раз напротив дверей, за которыми всегда был кабинет директора школы. Но дверей там нет. Вместо них я вижу странный переливающийся перламутром огромный экран, по которому будто бы всё время пробегают волны, он движется, колышется и дышит.

Я подхожу к экрану и трогаю его рукой. Рука проваливается сквозь его перламутровую поверхность. Я засовываю руку глубже, затем погружаю ее в экран по плечо, потом просовываю туда ногу и наконец голову. Перед глазами какая-то мерцающая туманная муть, я пролезаю в экран целиком и неожиданно оказываюсь в совершенно незнакомом месте и необычном окружении.

Я стою на широкой светлой площади, мощённой розовыми мраморными плитами. Это совсем иной город, он не похож на всё, что я видел до этого. Вокруг меня – дома в три-четыре этажа под высокими коническими крышами, раскрашенные в яркие цвета, сияющие перламутром на солнце. Перед ними вижу какие-то лёгкие сооружения типа торговых ларьков, в которых выставлены диковинные предметы причудливых форм и расцветок, назначения которых я не понимаю, да и не могу даже толком рассмотреть с такого расстояния.

Тут я обращаю внимание на редких прохожих, переходящих от ларька к ларьку, и вижу, что это не люди, а какие-то странные существа, хотя они все и двуногие и чем-то напоминают людей. Вдруг один из них поворачивает голову и замирает, уставившись на меня. Он похож на огромного трехметрового толстозадого цыпленка на тонких ногах коленками назад и с длинной голой шеей, покрытой редкими жесткими, торчащими во все стороны волосками.

Голова его тоже похожа на куриную с коротким крючковатым розовым клювом, только вместо одного гребня на макушке у него два вертикальных красных гребня по бокам голой светло-розовой головы, напоминающие длинные оттопыренные уши, свисающие почти до маленьких покатых плеч, переходящих в коротенькие отростки с длинными и тонкими, как макаронины, суставчатыми «пальцами».

Через секунду это существо издает громкий клекот и резкий звук, напоминающий сигнал пионерского горна, который привлекает внимание других существ, и все они оборачиваются на меня. Мне становится страшно, и я стараюсь побыстрее уйти с площади и скрыться в узком переулке между двумя высокими зданиями, еле удерживаясь, чтобы не побежать.

Краем глаза вижу, что «цыпленок» устремляется ко мне, вытянув тонкие пальцы и нелепо выбрасывая вперед поочередно свои уродливые птичьи ноги, но приближается очень быстро. Я понимаю, что не успеваю скрыться в переулке, и забегаю за какую-то массивную стену, больше похожую на глыбу бетона, и по своей конструкции напоминающую заграждение на арене, где проводятся корриды, за которым могут укрыться тореро от разъярённого быка.

Спрятавшись за этой стеной, я слышу клекот «цыпленка» и возбужденное дыхание, и хлюпающие звуки, которые издают другие, присоединившиеся к нему в охоте за мной существа. Я в отчаянии, загнан в угол, и не знаю, что делать. Тогда я срываю с шеи красный пионерский галстук, высовываю его из-за стены и начинаю им размахивать, громко крича при этом по-английски: «Forbidden! Forbidden!» А потом ору: «Can’t buy me love…»

…21 июля, воскресенье, утро

Сон отступил, я резко открыл веки и после короткого колебания скосил глаза влево. В комнате было уже совсем светло. Я даже не особенно-то и удивился. Да, так я и думал – это, наконец, логично, и в этом есть некий четкий ритм. То здесь, то нет. Вчера есть, сегодня нет. Слева от меня было пусто.

Я прислушался к звукам в доме, но все было тихо – никаких признаков наличия еще кого-нибудь кроме меня в доме не было. Только тихо тикали ходики на стене, помахивая золотым блином маятника. А за окном весело чирикали птички, у них-то все было в порядке, их главная забота была найти себе жучков-червячков и благополучно прожить начавшийся день.

Я с кряхтением поднялся с кровати и подошел к этажерке. Ну да, пожалуйста – и статья на месте. А где листок с телефоном Ирины? Я полез в карман штанов, валявшихся на стуле. Ага, вот и листок, на месте, в кармане. Я заглянул в холодильник – пара бутылок пива ждала своего часа. Остались после вчерашних посиделок? В раковине – пусто. Никаких грязных тарелок, стаканов, рюмок и приборов.

На терраске всё тоже прибрано, даже увядшего колокольчика нет. Можно, конечно, предположить, что Ирина встала пораньше, потихоньку всё прибрала, помыла посуду и незаметно уехала домой. Можно, но неправдоподобно, это мне уже было ясно. И вообще, мне на секунду показалось, что я не у себя дома.

Я стал открывать замок входной двери, чтобы посмотреть, где стоит велосипед, и только тут я, наконец, заметил, что у меня забинтована рука! Которая вчера опять стала целой. Да и заметил-то только потому, что почувствовал боль, когда взялся за дверную ручку. А вот это объяснить я уже не мог никак!

…снова 20 июля, суббота, утро

Мысли путались, логика не помогала – она не могла объяснить, как человек может пораниться и не помнить о пережитой боли. Ну, если только он не под наркозом, гипнозом, в анабиозе или мертвецки пьян, в конечном счете! И рана-то свежая! А ведь когда я ложился спать, ее не было точно. Постой, что значит я ложился? Мы ложились! Ирина тоже не помнит? А может быть, это она надо мной сонным поиздевалась? Ставила опыты? Пила кровь? Да, так точно можно рехнуться!

Для начала я решил успокоиться и позавтракать. Я спустился со ступеней крыльца, чтобы умыться у умывальника во дворе, и тут заметил, что велосипед стоит не на своем обычном месте у крыльца, а у стола под березой. Почему он там? Виталька, что ли, его там бросил ночью? Этот поросенок обещал вернуть его через двадцать минут, да так и не привез. Видно, заявился ночью.

Я подошел к велосипеду, чтобы перекатить на его обычное место у завалинки, и, взявшись за руль, увидел, что его левая ручка залита чем-то темным. Похоже на засохшую кровь. Я посмотрел на свою забинтованную левую руку. Ага, понятно, видимо, я, поранив руку, ехал потом на велосипеде домой. Значит, поранился не дома. А где?

Ну хорошо, теперь понятно, что я был не в анабиозе и это не Ирина пила мою кровь. Несмотря на мрачное настроение, я рассмеялся. Ирина! Вылетела в окно, только ее и видели. Ха-ха! Кстати, надо проявить пленку из фотоаппарата, я как раз отщелкал в лесу у озера последние несколько кадров, которые там оставались.

Закончив завтрак, я убрал всё со стола, принес листок бумаги и уселся за стол, чтобы расписать все несоответствия и накладки, произошедшие за последнюю неделю. Тут я заметил, что на столе не было ни увядшего колокольчика, ни бутылки, в которой он стоял. Вот так! Вот с него и начнем. И с порезанной руки. Пойдем шаг за шагом вспять, день за днем, коллизия за коллизией, пока не дойдем до исходной точки, когда вся эта неразбериха началась. Тогда, возможно, что-то и прояснится.

Я начал вспоминать всё, что меня удивляло в эти дни, по ходу воспоминаний я ходил проверял набор продуктов в холодильнике, посуду в раковине, расцветку полотенец, волоски на подушке, книги в пляжной сумке, тетрадки на полке. Тут я опять немного ошалел, увидев статью, которую не писал, и не найдя под обложкой листок с телефоном Ирины.