Мотыльки Психеи

Я пересек насквозь линию «дворцов» и вышел на простор еще нераспроданного поля между деревней и лесом. Я направился правее к небольшой, но величавой и очень уютной группе привольно стоящих старых сосен на опушке леса, куда выходил иногда пострелять из лука и где в прежние времена было наше любимое футбольное поле. Мы там выравнивали поляну, аккуратно срезая лопатой кочки и бугры, и даже ставили ворота, сколоченные из зачищенных стволов молодых сосенок.

К моему удивлению, я обнаружил, что поле не пустует и продолжает жить своей спортивной жизнью – по нему бегало с дюжину мальчишек разного возраста и среди них один взрослый крепкий мужичок примерно моего возраста со свистком в зубах. Я подошел поближе и встал у кромки поля. Мужичок со свистком бросил на меня взгляд и продолжил бегать с пацанами, отдавая им указания, кому куда бежать и кому отдавать пас.

Мужичок был рыжеволосый, в темно-синих вытянутых на коленках трениках и голубой футболке с цифрой «10» на спине. Я пригляделся повнимательнее и громко сказал: «А что, товарищ тренер, курить-то, поди, бросил, после того как сгорел дедов сеновал?» Мужичок резко остановился и удивленно и подозрительно воззрился на меня.

Я его узнал, это был рыжий Андрюха, который прославился на всю деревню тем, что полез курить тайком от родителей на сеновал, и когда дед подошел к сеновалу, привлеченный легким сизым дымком, поднимавшимся оттуда, Андрюха с перепугу засунул непогашенный окурок сигареты поглубже в сено с предсказуемыми последствиями. Весь запас сена сгорел дотла, и, слава богу, удалось спасти дом и коровник.

А сеновал-то был большой, этажа в два, и пламя полыхало могучее, высоко выплевывая в небо снопы искр. Повезло, что день был тихий, безветренный, а то мог не только дом деда сгореть, но еще и полдеревни. А дом у деда был большой – пятистенок, стоял на широком подворье, в противоположной стороне от сеновала. Будь двор поменьше – и хана, сгорело бы все дедово хозяйство.

Дед у Андрюхи был хозяином крепким. Сам высокий, плотный, плечистый, борода – лопатой, как у старовера, ходил в темно-синей косоворотке и широких штанах, заправленных в сапоги – так обычно изображали в книжках «кулаков». Имел четыре коровы, свиней, кур и большой участок за домом под картошкой.

И вот Андрюха, этот поджигатель и потенциальный дедов разоритель, теперь уставился на меня и силился понять, кто это перед ним такой – знакомый с его детскими проделками. Ну, понятно, я за эти годы изменился изрядно, а остался-то в его памяти тощим кудрявым стручком (тут я вспомнил про зажатый в кулаке уже почти горячий стручок гороха, который я так в ступоре и нес от Вальки, и на глазах у Андрюхи вскрыл его и картинно высыпал себе в рот крепкие хрусткие шарики).

А вот Андрюха был вполне узнаваем – всё такой же рыжий, с усыпанным конопушками длинным птичьим носом и всё с той же манерой двигаться быстро и порывисто. Он всегда так резко и неожиданно коротко по-петушиному поворачивал голову во время разговора и остро смотрел своими серо-зелеными белесоватыми глазами, что напоминал голубя, так же вечно дергающего своей клювастой головкой.

«Ну что? – спросил я Андрюху, прожевав горох. – Соседей не узнаешь? А ведь один мяч здесь гоняли!» Андрюха свистнул в свисток и крикнул пацанам: «Перерыв пять минут!» Пацаны потянулись за ворота и повалились на траву отдыхать. Андрюха подошел вплотную и стал вглядываться в мое лицо.

На какую-то секунду я вдруг вспомнил и испугался – черт, а вдруг в этом мире мы с Андрюхой не встречались в детстве? Но тут, к нашему обоюдному счастью, Андрюха просиял: «Энциклопедия»! Это ты? Да тебя не узнать! Ты, брат, здорово изменился! Ты как здесь? У тети Поли обосновался? У Вальки?» Он крепко обхватил своими жесткими рабочими ладонями мою руку и горячо и радостно тряс ее. «Нет, у тети Поли полон дом детей и внуков. Я у Виктора Николаевича, отца «Егора», снимаю. Сам Серега, «Егор» (бог знает, почему ему в детстве приклеилась эта кличка), построил своими руками большой кирпичный дом на новой улице и перебрался с семьей туда в первый этаж, и потихоньку доделывает второй. А я занял его половину в старом доме. А ты как поживаешь?»

Мы присели на травку. Очень быстро выяснилось, что Андрюха живет в Москве, сюда перебирается только на лето. После смерти деда ему тоже досталось небольшое наследство в виде комнатки и терраски с отдельным входом на узкой полоске земли. Он тут один, жена с дочкой не любят здесь бывать, им тут тесно, приезжают иногда в выходные, но нечасто, а он сам без родных мест не может.

После армии пошел работать на завод Хруничева и записался в заводскую футбольную команду, стал профессиональным футболистом. «А теперь возраст подпирает, в основном составе уже не побегаешь. Вот занимаюсь с молодежью на общественных началах, главным образом, чтобы форму не терять, – он погрустнел. – Сейчас в отпуске. А знаешь, ну-ка, давай, вставай с нами, будешь держать левый край в нападении вот у этих, у них левый край проваливается! Заодно и жирок сгонишь, вспомнишь молодость!»

«Андрюх, да ты что? Я уж лет двадцать мяч не гонял! Я ж помру, да и не вспомню – куда бить, куда бежать», – стал отмахиваться я. Но Андрюха был непреклонен. Он вытолкнул меня на поле и дал свисток.

Игра началась, молодежь забегала вокруг как блохи, быстрые, вертлявые, шустрые, техничные, да и Андрюха им под стать, да что я говорю – он мотался как заведенный, демонстрируя чудеса скорости, выносливости и техничности, выполняя одновременно функции играющего тренера, судьи и мастера-наставника. А ведь он был всего на год меня моложе.

Я же при таком темпе игры уже через десять минут понял, что помираю – дыханье сбилось, под ложечкой тянет, ноги ватные. Я взмолился: «Андрюха, не могу больше, отпусти!» Андрюха, судя по суровому выражению лица и коротким ругательным репликам в мой адрес, тоже был не очень доволен моей игрой, но отпускать не собирался: «Встань на ворота. И смотри, чтобы ни одной пенки!»

Я покорно занял место в воротах. Тут хотя бы можно было отдышаться между атаками. Постепенно открылось второе дыхание, тело задвигалось, откуда-то появилась прыгучесть, и я даже довольно ловко отразил пару опасных ударов. Андрюха повеселел: «Ну вот, у нас воротики заиграли!»

Я промотался на поле весь день. И был очень доволен, что удалось немного отвлечься от мрачных мыслей и неприятных тоскливых состояний. Когда стало смеркаться, был дан свисток к окончанию игры и, после короткого «разбора полетов», все игроки потянулись по домам.

У калитки Андрюхиного дома мы немного постояли, повспоминали то да сё из прошлой веселой беспечной жизни и обменялись репликами по поводу футбольного профессионализма друг друга. Андрюха звал приходить завтра опять на «тренировку», обещая привести меня к концу лета в более-менее спортивную форму, но я вежливо отказался, сославшись на дела, которые и на самом деле у меня были – надо было съездить в Москву.

Мы попрощались, и я пошел к «своему» дому, преодолевая легкую дурноту от перспективы ночевки в этих знакомых, но «чужих» стенах. На полдороге я остановился и быстро вернулся к дому Андрюхи – мне была невыносима мысль, что придется провести остаток вечера и ночь в этом доме в одиночестве. Приглашу Андрюху посидеть со мной, поужинаем, выпьем по рюмочке-другой, а потом, глядишь, и спать будет полегче в уже обжитом и нагретом живым общением, дружескими тостами и воспоминаниями пространстве. От забора я крикнул: «Андрюха!» Подождал с минуту и позвал снова: «Андрюха! Ты где?» Но Андрюха не отзывался – то ли не услышал, то ли пошел на огород, в душ или в туалет.

Вдруг мне стало как-то стыдно своего малодушия, я решительно повернулся и направился к дому. Пошло оно все к черту! Мой дом – не мой, буду считать, что мой. В конце концов я в этом «не своем» доме, в любом случае, не в первый раз ночую, судя по всему! У меня было одно желание – принять душ, омыть усталое, горячее, потное тело, чьим бы оно ни было (на секунду я похолодел от этой мысли и посмотрел на совершенно целую левую ладонь), потом быстро что-нибудь съесть, поскорее завалиться в постель и забыться сном, который унесет весь кошмар этого дня. А завтра – в Москву, в Москву, в Москву! Как хорошо, что есть простые важные дела, которым можно будет отдаться и отключиться от всего этого мистического кошмара!

Завтра, во вторник, мне было необходимо смотаться в Москву на консультацию к куратору и по делам, связанным с моими заработками. Да, но прежде мне надо договориться о встрече с моим «специалистом по мистике», чуть не забыл!

Я сел на велик и поехал к телефону. Мне сразу ответили. И, признаться, я уже даже и не очень удивился, когда на мое предложение повидаться на том конце провода после короткой паузы ответили, что я уже звонил вчера и мы договорились встретиться в среду в два часа дня. «У тебя все в порядке?» «Да-да, все в порядке, – ответил я успокаивающе. – Подробности при встрече». И подумал, вешая трубку: «Ну, если полный хаос можно назвать порядком…»

Я, не торопясь, крутил педали, катясь по темной улице, оттягивая встречу со «своим» домом. На душе было тягостно. Свет в доме был потушен, и во дворе за калиткой у кустов сирени притаился тревожный чужой мрак. Я чувствовал себя как маленький мальчик, боящийся темноты. Да еще и в чужом доме. Взяв себя в руки, я осторожно, с оглядкой зашел на терраску с единственной мыслью – поскорее нырнуть с головой под одеяло. Но я нашел достаточно мужества быстро поесть и принять душ. Правда, прежде чем погасить всюду свет и лечь в постель, я налил себе полстакана водки и закусил огурчиком. Чисто как лекарство от нервов и как снотворное. Уже забравшись под одеяло, я подумал – как мне сейчас не хватает рядом теплой, уютной Ирины…

Глава 5 – Сон бабочки

С приятным ощущением, что все важные дела завершены, я уже собрался было выйти из этого солидного здания, то ли какого-то министерства, то ли университета, но задержался на минутку на площадке широкой галереи, откуда спускались в просторное фойе далеко внизу размашистые марши роскошной мраморной лестницы. Я положил свой увесистый кожаный портфель на плоские отполированные перила белого мраморного парапета, чтобы проверить, все ли документы я уложил и не забыл ли какую-нибудь нужную бумажку, уходя из кабинета.

Убедившись, что все на месте, я удовлетворенно защелкнул никелированный замок портфеля и взглянул с высоты третьего этажа, на котором находился, вниз, в светлое пространство огромного фойе. Пол зала-фойе тоже был выложен плитами светлого мрамора, на которые ослепительными вытянутыми трапециями падали лучи вечернего солнца, проходившие сквозь стеклянные филенки высоких дверей.

Рабочий день закончился, и в фойе внизу, и на лестницах много оживленных, по-летнему легко и ярко одетых людей, которые все спешили к выходу из здания. То ли от этого всеобщего радостного возбуждения, то ли от чудного летнего солнечного раннего вечера мое будничное деловое настроение сменилось удивительно легким и беззаботным.

Я вдохнул полной грудью эту атмосферу начинающегося праздника и залюбовался внутренней архитектурой здания, высокими колоннами, точеными балясинами балюстрады и свободным светлым пространством, уходящим от меня вверх и вниз и разбегающимся по мраморным галереям вдоль широко раздвинувшихся стен.

Вдруг я вижу, что на ту же широкую площадку галереи, где стою я, из тяжелых дубовых дверей какого-то кабинета выходит моя давнишняя знакомая Лариса. Мы не виделись довольно долго, но я подмечаю, что она все также стройна, даже худа, а ее светлые волосы все так же коротко подстрижены. Лариса тоже меня замечает, улыбается и приветливо машет рукой. Она, как и все, одета в легкое платье, в руках небольшая изящная сумка-портфель, как будто из крокодиловой кожи.

Я улыбаюсь ей в ответ с внезапно воскресшим чувством теплой влюбленности, подхожу, беру за плечи и говорю: «Господи, Лара, это ты? Да ты совсем не изменилась – все также легка и спортивна, все также очаровательна!» А сам думаю – чем черт не шутит, может быть, мы опять сможем быть вместе? Как было бы хорошо! Она весело смеется, но я вижу, что на ее щеках от смущения вспыхивает легкий румянец. А может быть, и от удовольствия.

Лара берет меня под руку, и мы начинаем спускаться по лестнице. На площадке следующего марша мы попадаем в толпу бегущих нам навстречу вверх по лестнице ребятишек лет десяти-двенадцати. Они на бегу пинают красно-синий резиновый мяч, который вдруг отскакивает от ступеньки и попадает довольно чувствительно прямо мне в живот. Я недовольно, но без злобы отфутболиваю его обратно ребятам. Они что-то задиристо кричат мне и, вместо того чтобы извиниться, вытаскивают деревянные сабельки и начинают как бы атаковать меня, громко хохоча при этом.

Мы с Ларой уже почти разминулись с этой веселой компанией, и тут я вспоминаю, что у меня с собой пневматический пистолет «ТТ». Я с усмешкой вынимаю его из внутреннего кармана пиджака и в шутку направляю его на мальчишку, который пнул в меня мяч. «Сейчас я покажу вам, что такое настоящее оружие», – вступаю я в игру и делаю губами «пу-у», при этом непроизвольно нажимаю на спусковой крючок.

Пистолет, который я считал незаряженным, неожиданно стреляет с негромким хлопком, и пулька попадает мальчишке в грудь, в область сердца. Мальчишка хватается за грудь левой рукой и оседает на ступеньки лестницы. В его расширившихся на пол-лица глазах застыло изумление. Я ошеломлен, перепуган и растерян от невероятности и нелепости случившегося, не понимаю, что делать, в какой-то заячьей панике поворачиваюсь и делаю несколько шагов по лестнице вниз на слабеющих ногах.

А Лара подбегает к раненому, и я вижу, как она склоняется над лежащим мальчишкой и поворачивает ко мне бледное удивленное лицо. Я бормочу: «Пойдем, Лара, пойдем, ранка наверняка пустяковая», призывно машу ей рукой и в каком-то тупом оцепенении спешу уйти, уже не оглядываясь. Быстро спускаюсь вниз, пересекаю фойе и выхожу на улицу. Там явно идет подготовка к какому-то празднику: улицы украшены флагами, цветными гирляндами, шарами, играет музыка, вокруг улыбающиеся люди.

Я охвачен тревогой и стыдом от своего дикого поступка, а главное, от дикой трусости, быстро иду по улице и вдруг слышу окрик: «Эй, привет!» Я вздрагиваю от неожиданности, поворачиваю голову и вижу стоящего на углу у широкого входа в какое-то здание Сережку, непонятно как оказавшегося здесь моего бывшего одногруппника. Может быть, он где-то здесь работает, а может быть, пришел на праздник. Я, не очень соображая, что делаю, подхожу к нему.

Сережка смотрит в мое серое опрокинутое лицо и говорит: «Привет! Что с тобой?» Я отмахиваюсь, вроде – да все нормально и пытаюсь завести ничего не значащий разговор о том, чем он сейчас занимается, где работает и как он тут оказался. Он, немного успокоившись, начинает рассказывать о себе, но я слушаю вполуха – меня не оставляет чувство тревоги и страха. Я облизываю сухие губы и поглядываю на выход из здания Министерства: «Почему же Лара не идет так долго?»

И вдруг я слышу вой сирены, и ко входу в Министерство, проталкиваясь сквозь уже довольно плотное скопление народа, ожидающего начала праздника, подкатывает машина скорой помощи. «Господи, – у меня сжимается сердце, – неужели это к моему мальчишке? Неужели всё так серьезно?» Я отворачиваюсь от продолжающего свой рассказ Сережки и, не говоря ни слова, иду ко входу в Министерство, где уже у подъехавшей скорой толпятся, размахивают руками и кричат люди, а медики в белых халатах распихивают их и устремляются со своими чемоданчиками внутрь здания.

Когда я на подгибающихся от ужасного предчувствия ногах добрел до входа, из высоких дверей тихо вышла Лариса с совершенно белым лицом. Она подошла ко мне и, не поднимая головы, выдохнула: «Всё…» Я переспрашиваю: «Что – всё?», боясь даже предположить, что кроется за этим – «всё…». Лара поднимает на меня сухие стеклянные глаза и тихо и четко повторяет: «Всё». И потом, также спокойно и внятно, как на отчетном собрании: «Умер мальчик, умер».

Я в ужасе начинаю трясти ее за плечи и кричу прямо в ее наливающиеся слезами серые глаза: «Как? Этого не может быть! Это же пневматический пистолет, почти игрушка!» Она ничего не отвечает, только смотрит на меня полными слез глазами, не то с укоризной, не то с сожалением, не то с болью.

Меня охватывает чувство дикого ужаса от случившегося, в голове проносятся мысли о родителях мальчика, о том, что это горе их раздавит и в этом моя вина, и о том, что меня отправят в тюрьму. Я в полном отчаянии и смятении прижимаю Лару к своей груди и начинаю рыдать, уткнувшись в ее волосы.

…23 июля, вторник, утро

Первое, что я услышал утром, было хлопанье дверей машины и характерное ритмичное шварканье метлы дворника по асфальту, сгребающего опавшие листья. Откуда под моими окнами машины и дворник? Я приоткрыл глаз, увидел потолок и тут же закрыл глаз обратно. Нет, я еще сплю. Я не проснулся. Это во сне. Сон про застреленного мальчика закончился, и начался другой, вот и все.

Через минуту открыл глаз снова и… обалдел. И это мягко сказано! Надо мной был высокий потолок и люстра моей комнаты в московской квартире. Я что, в Москве? Но как? Лег спать на даче, а проснулся в Москве? Так, этого только не хватало – еще и перемещения в пространстве! Попробуем еще раз. Я накрылся с головой одеялом, выждал в душной темноте пару минут и резко скинул одеяло. Черт! Все то же – я явно в Москве! И еще эти звуки и голоса за окном.

Я выглянул в окно и увидел, естественно, свой московский двор, дворника с метлой, соседа, садящегося в свою машину, и, главное, я увидел и мою машину, спокойно припаркованную на своем обычном месте под липами.

Ну хорошо, я переместился из Шульгино в Москву, этому во всем уже привычном бреду еще можно было как-то поискать объяснение, но как могла переместиться и автомашина в Москву с дачи?! Если только не своим ходом, разумеется. Но как?! И… господи, я увидел – у меня сгиб ладони, там, где должен быть порез, заклеен широким бактерицидным пластырем! Я немного отодрал краешек пластыря – порез на месте, но уже затянулся и побледнел. Мне захотелось завыть и снова спрятаться под одеяло, но на этот раз уже навсегда.

В этот момент мой бедный смятенный мозг пронзила спица резкой трели телефонного звонка. Я без малого чуть не подпрыгнул от неожиданности на кровати и с колотящимся сердцем сорвал трубку с аппарата. Это был Сашка, мой старинный приятель из соседнего подъезда: «Привет! Не разбудил? А то иду вчера вечером домой, смотрю – машина твоя стоит. Но было уже поздно, не стал тебя беспокоить. Думаю – дождусь утра. Ты мне нужен по одному дельцу. Можно к тебе зайти?» «Да, заходи, только дай мне минут десять, чтобы умыться и привести себя в порядок», – я обрадовался и схватился за возможность поговорить с кем-то живым и реальным. Надеюсь, реальным.

Умывшись, я стал дожидаться прихода Сашки, а покуда обошел квартиру, внимательно все осмотрел, убедился, что я действительно дома, полез в холодильник и обнаружил там заботливо припасенные продукты для завтрака, а в мусорном ведре увидел остатки вчерашнего ужина: пустые коробки из-под салатов и куриные кости. Раздался «бим-бом» дверного звонка, и я впустил в дом улыбающегося Сашку. Он, как всегда, не теряя времени на лишние слова типа «Здравствуй», стремительно влетел в прихожую и дальше в гостиную, где быстро, не присаживаясь, изложил суть дела, одновременно развернув и сунув себе в рот конфету из вазочки на столе.

Сашка был моим приятелем с детства. Что называется, росли в одной песочнице. И с детства он был активным, подвижным, шустрым живчиком, как это свойственно людям невысоким, черноволосым, кудрявым, сообразительным, выдумщиком всяких игр, и обладал темпераментом холерика.

Дельце у него оказалось, в сущности, пустяковое – он просил, памятуя мои связи в банковской сфере, посоветовать, а лучше поспособствовать пристроить в надежное место под приличные проценты некую сумму денег, свалившуюся ему за левую работу.

Я тут же связался со своим знакомым в банке и договорился, что Сашку примут прямо сегодня как родного и устроят всё наилучшим образом. Однако мне не давали покоя его слова про мою машину, которую он видел тут в Москве во дворе еще вчера, хотя вчера вечером я точно видел ее во дворе дома Виктора Николаевича в деревне Шульгино, когда шел мимо нее от калитки к терраске после игры в футбол.

Поэтому я стал его тщательно выспрашивать, когда он точно видел мою машину здесь во дворе, и видел ли свет в моих окнах или какие-нибудь другие признаки жизни в моей квартире. Машину он видел поздно вечером, около одиннадцати, а света в окнах не заметил, потому и отложил звонок мне до утра. Я предложил Сашке остаться позавтракать со мной или хотя бы выпить чаю, но он заспешил домой и дальше по делам, в том числе и на встречу с моим знакомым в банк.

Я закрыл за ним дверь, вернулся в гостиную, чтобы убрать со стола фантики от съеденных Сашкой конфет, и тут увидел на журнальном столике квитанцию из пункта проявки фотопленки, обосновавшегося в переходе под проспектом Сахарова, датированную вчерашним числом. Та-а-ак! Вчера был понедельник, значит, сегодня вторник, а на этот вторник у меня была назначена консультация у куратора, и, кроме того, мне нужно было сгонять еще по одному делу, связанному с моими заработками. И кто же вчера сдавал пленку в проявку? Уж не я ли сам? Коли я сам вчера уже и приехал! Бред какой-то! Ладно, проверим.

Я сунул квитанцию в карман, чтобы забрать вечером пленку и напечатанные фотографии, может, они что-то помогут прояснить, и, несмотря на подкатывавшуюся тошноту от чудовищной абсурдности, да что там абсурдности, от невозможности ситуации, стал готовить легкий завтрак и собираться на консультацию.

…опять 22 июля, понедельник, утро

Проснувшись утром, я перво-наперво проверил наличие Ирины в постели и потом в доме вообще. На всякий случай. Но ее не было. Нигде. Ну да, всё правильно, по логике вещей ее и не должно было быть – я же сам вчера посадил ее на электричку, хотя… Какая тут, к черту, логика! Сплошная мистика! И, как бы прямо в подтверждение этой мысли, я увидел на столе в спальне два аккуратно выложенных по центру плотно исписанных листка бумаги. Я схватил их и стал разглядывать.

Один я тут же узнал – это был мой список накладок и несуразностей, который я составил позавчера, а вчера не смог найти, а вот второй меня просто потряс. Начать с того, что он был также исписан моим почерком, но, главное, это тоже был список накладок и несуразностей, аналогичный моему, но события в нем были зеркально противоположны несуразностям из моего списка. Но самое интересное было внизу листка. Там была приписка: «Смотри в буфете в жестяной коробке из-под чая».

Я кинулся на терраску, распахнул дверки буфета и увидел там две жестяные коробки – одну я не видел никогда, это была старая с пятнами ржавчины плоская коробочка, как из-под леденцов монпансье, а вторая – знакомая мне потертая жестянка из-под чая. Немного поколебавшись, я взял коробку из-под чая, как было предложено в записке, глубоко вздохнул, чтобы немного успокоиться, и осторожно приоткрыл крышку.

Под крышкой был сложенный листок из тетрадки. Больше в коробке ничего не было. Я даже тупо потряс ее над столом вверх дном, чтобы убедиться, что она пуста. Потом развернул листок и прочел три раза, прежде чем до меня дошел смысл написанного: «Я написал эти строки в ознаменование того, что обнаружил присутствие в моей жизни некоего двойника, который живет в моем доме и действует от моего лица, либо сознательно, либо неосознанно. Если ты – мое реальное «альтер эго» и найдешь эту записку там, где я ее оставил, припиши на этом листке несколько слов от себя или о себе. Так мы сможем установить некую коммуникацию, которая, возможно, позволит нам разобраться с той «неразберихой», которая возникла в нашей жизни, и попробовать выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или хотя бы попытаться взять происходящее под контроль».

Первая реакция – ерунда, бред, розыгрыш, Ирина пошутила… Но почерк точно был моим. Я что, в беспамятстве сам себе написал послание? Чушь, не может быть! Значит… Значит, это либо раздвоение личности, либо… действительно мой «двойник»!

Тут, наконец, я обратил внимание, что моя левая рука сегодня опять забинтована. Но может ли раздвоение личности доходить до того, что на теле то появляется, то исчезает рана? Если, конечно, это одно и то же тело! О, господи, этого еще не хватало – обмен телами! Как в глупом голливудском фильме. Хорошо еще, что перемещаюсь не в женское тело. Хотя… наверное, это было бы любопытно. Тьфу, что за чушь!

Однако… Я внимательно стал оглядываться по сторонам. Дом явно мой, записки тоже явно все мои, бесспорно, вопрос только – откуда взялись две последние? А что со статьей, которую я вчера написал? Интересно, она на месте? Я подошел к этажерке, взял нужную тетрадь и раскрыл ее. Да, все, что я вчера написал, было на месте. Но… позвольте, а это что за зачеркивание? Я в этом месте точно ничего не вымарывал! Вот еще – начало моей цитаты из Алана Уотса перечеркнуто! Почему? И о-па! Эта цитата каким-то образом перебралась в самый конец статьи! Очень интересно! Уж не мой ли «двойник» тут покуролесил?