Мотыльки Психеи

«А вот еще, – продолжила чтение Татьяна. – В этот день 21 июля 1969 года американские астронавты Нил Армстронг и Эдвин Олдрин в рамках полета «Аполлон 11» первыми в истории вступили на поверхность Луны. После открытия люка первое, что сделали астронавты, выбросили мешок с мусором на поверхность спутника. Далее Армстронг включил телекамеру, расположенную на корпусе лунного модуля, и начал спуск по лестнице. В момент соприкосновения ноги астронавта с поверхностью прозвучала фраза Армстронга: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества».

«Ты же не думаешь, что сегодня в санатории праздновали высадку американцев на Луне или, тем более, первый мешок с мусором, выброшенный в космос?» – я рассмеялся. «Да, в общем, так и не ясно, в связи с чем такое веселье устроили. Ну и бог с ним. А что в коробочке-то? Открыл?» – Татьяна присела к столу. «Да вот жду, пока вэдэшка сработает. Сейчас посмотрим», – и я взял коробочку в руки.

Тщательно протер крышку бумажной салфеткой и, крепко обхватив коробку, стал проворачивать крышку. Она хрустнула и подалась. Я еще повернул крышку, и она открылась, явив нам содержимое. Внутри лежал сложенный пожелтевший листок довольно плотной бумаги. Я поставил коробочку на стол, вынул листок и осторожно развернул его. На листке выцветшими фиолетовыми чернилами были красивыми буквами с завитками выведены строчки: «Алешенька, милый мой, меня завтра утром увезут. Приходи в полночь к выходу из подземного прохода под замком. Я стану тебя там дожидаться. Приходи, Алешенька, забери меня к себе, я без тебя совсем пропаду, Бог свидетель. Твоя Тата». Написано было с ятями и ерами, как писали еще до революции, а слово «Твоя» было дважды подчеркнуто.

Мы с Татьяной оторвали взгляд от листка и молча уставились друг на друга. Что бы это значило? «Ну, давай рассуждать, – начал я. – Во-первых, судя по тому, что записка осталась в тайном почтовом ящике, под который влюбленные приспособили чугунный вазон на столбе ограды, адресат «Алешенька» по какой-то причине это послание не получил и к тайному ходу не пришел. И Тату, скорее всего, увезли, и, возможно, она действительно «пропала».

Во-вторых, раз переписка и свидания были тайными, значит, этот союз не мог быть одобрен со стороны родителей и общества. В-третьих, влюбленных не держали под замком, раз они могли свободно выходить из дома и приходить к заветному столбу с вазоном, и, возможно, даже встречаться! Скорее всего, об их отношениях никто ничего не знал. Нам неведомо, как далеко зашли их отношения, но, очевидно, важные слова между ними были произнесены.

Но вот интересно – кем были эти Тата и Алеша? А главное, на кой черт нам все это надо знать?» Тут Татьяна засмеялась и кивнула головой. Одновременно из-за дома с огорода раздался голос Анны Ивановны, который звал дочь помочь ей в хозяйственных работах. Татьяна встала со стула, взяла со стола календарь и, сказав: «Пойду!», вышла на улицу.

А я всё сидел и смотрел на листок. Меня не оставляло чувство, что за всей этой историей с дореволюционными влюблёнными стоит какая-то тайна, очень для меня важная. Но как и почему, я себе объяснить не мог. И, похоже, речь в записке шла о том скрытом подземном ходе, которым прошёл и я неделю назад.

Я сложил листок и стал убирать его обратно в коробочку, и тут я обнаружил, что, занимаясь запиской, мы не заметили распластавшуюся по краю коробочки в углублении стыка бортиков с донышком, идущем по всему периметру, тоненькую серебряную цепочку с маленьким овальным медальончиком, на котором был выпуклый барельеф какого-то святого с копьём и щитом.

Пожалуй, именно цепочка и издавала тот шуршащий звук, когда я её потряхивал, а вовсе не бумажка. Такую тоненькую цепочку впору было бы носить совсем юной девочке, подростку, а не девушке на пороге замужества. Впрочем, в те времена замуж выходили очень рано.

Я принес увеличительное стекло и стал рассматривать изображение на медальончике. Над головой святого прочитывались буквы «пркп». Прокоп, что ли? Вот так совпадение. Если это, конечно, совпадение. И зачем Тата положила цепочку в коробочку? Это их тайный знак? Последний подарок на память? Или просто, чтобы у Алеши не было сомнения, что послание именно от нее?

Я в некотором ошеломлении сложил все в коробочку, прикрыл крышкой и поставил коробку в буфет, за стеклянную дверцу рядом с жестянкой из-под чая.

Этот вечер я провел в раздумьях по поводу древней записки и медальона с Прокопием, обретенным в День Прокопия. Но дальше заключения, что это какая-то мистика, так и не продвинулся. И эта Тата. Не могла ли называться Татой сама баронесса? Ее, правда, звали Надежда. Я знал Надежд, которые называли себя Надами и Натами. Почему наша Надежда не могла называть себя Татой? Или он, Алешенька, мог так называть свою возлюбленную?

Мало ли что могло приключиться в их жизни, что она вдруг обрела такое негласное, известное только им двоим имя. А впрочем, может, и гласное, кто знает. Конечно, можно предположить, что тайна подземного хода была известна еще кому-нибудь в замке, помимо самой Надежды. Ну, как вариант. Некой Тате. Которая могла зваться Татьяной, что было бы логично.

Да и подземный ход, насколько я помню, был проделан, когда Надежда была уже замужем. Я откинулся на спинку дивана и стал напрягать память. В свое время мне попалась в руки книжка с историей замка Мейендорф, из которой я и почерпнул все, что я теперь о нем знаю. Надо постараться вспомнить поподробнее, что там было написано про баронессу. Признаться, тогда меня больше интересовал сам замок, который я хорошо знал и с которым было связано много детских воспоминаний. А вот к персоне баронессы я не проявил должного внимания. И, похоже, зря.

Я закрыл глаза, представил себе обложку книги и мысленно начал переворачивать страницы, стараясь вспомнить их содержание. Постепенно память обострилась и стала подбрасывать, казалось, уже напрочь забытые куски текста. Ого, выходит, моя теория структуры памяти и фокусов внимания работает все-таки! Надо будет сесть и оформить ее в статью. Тут главное – не рассредоточиваться и не отвлекаться!

Удивительно, но стали проявляться, как на фотобумаге, буквы и строчки. Так, вот, что-то из жизни баронессы, когда она была еще девочкой: «Надежда Казакова с детства увлекалась рыцарскими романами и уговорила отца, владельца усадьбы Рождествено генерала Казакова, построить в Подмосковье в селе Подушкино замок. На тот момент у небольшого поселка Подушкино (будущая Барвиха) был построен маленький деревянный замок на берегу пруда.

В тысяча восемьсот семьдесят… каком-то году, точно не вспомню, вместо деревянного замка началось строительство каменного. Где-то лет через десять замковый дворец был построен. Земля в селе Подушкино была единственным участком, который генерал Казаков оставил себе после распродажи под дачи скупленной им в округе земли. На этом участке он и воплотил мечты дочери о замке.

Как-то раз, после прочтения очередной книги, Надежда попросила отца прорыть тайный ход из замка к пруду, и ее пожелание было исполнено. Вероятно, проход сохранился и по сей день, но история об этом умалчивает».

Да, как-то так. Немного. Я расслабился и отпустил фокус внимания. Образ страниц книги растворился. И опять непонятно – когда же был прорыт этот ход? Сколько Надежде тогда было лет? Надо будет при случае посмотреть в библиотеке что-нибудь о жизни баронессы Мейендорф, может, всплывут нужные мне подробности. А, ладно! Я почувствовал себя усталым, махнул на все рукой, приготовил ужин и пораньше лег спать. Нет, отошел ко сну!

До Москвы можно было добраться на электричке, но я предпочел поехать на проходящем поезде дальнего следования, в купейном вагоне, с комфортом и в тишине, без толчеи, громких нетрезвых компаний, кошелок, рюкзаков и инвалидов, собирающих подаяние, проходя по вагону с гармошкой. Когда я открыл двери купе, то обнаружил в нем двоих моих давнишних, еще школьных, приятелей и с ними молодую незнакомую мне женщину. На столике стояла пара зеленых бутылок вина и вокруг них в развернутых бумажных пакетах соответствующая закуска – краковская колбаса, плавленые сырки, огурчики и что-то там еще.

Компания была уже навеселе, и они с радостными возгласами поприветствовали меня и пригласили присоединиться к ним, тут же налив мне в поездной граненый стакан темного красного вина. Как оказалось, они возвращались с отдыха из Гудауты, где и познакомились с девушкой, которую звали Лиза. Она была загорелой, со светлыми, выгоревшими на солнце до платинового цвета волосами.

По ходу неторопливых расспросов – кто, откуда, куда и зачем едет, бутылки опустели, но желание продолжить наше небольшое уютное застолье не пропало, и даже, наоборот, стало острее и горячее. Все были возбуждены и разогреты выпитым и стали наперебой предлагать разные решения вопроса – где достать еще что-нибудь выпить в быстро движущемся поезде. Особенно подхлестывало фантазию и лихость предложений присутствие милой, загорелой, весело смеющейся попутчицы.

И кто-то предложил на спор проделать безумный трюк – остановить поезд у полустанка с магазином, но так, чтобы не срывать стоп-кран и не налететь из-за этого на серьезный штраф. А Лиза, хохоча, объявила, что в награду поцелует смельчака своим самым долгим и самым нежным поцелуем.

Винные пары уже шумят у меня в голове, и я берусь проделать нечто подобное, хитро полагаясь на свою наблюдательность и смекалку. Дело в том, что, входя в поезд, я заметил в тамбуре внизу у дверей у самого пола желтую педаль в форме полумесяца, на которой можно было рассмотреть полустертую надпись красными буквами «тормоз проводника». Если я остановлю поезд с помощью этой педали, то условие будет выполнено – стоп-кран останется нетронутым.

Я уверенно приглашаю всю компанию выйти со мной в тамбур и незаметно для них нажимаю ногой на желтую педаль у дверей. Поезд начинает замедлять ход и останавливается. Поворачиваю ручку двери и открываю ее под изумленными взглядами моих друзей-попутчиков. Я уже готовлюсь спрыгнуть с подножки вниз на рельсы и снимаю ногу с желтой педали.

Отпущенный поезд начинает медленно двигаться вперед, и я, не ожидав этого, на секунду замираю перед прыжком и вдруг слышу сзади истошный крик Лизы: «Стой! Не прыгай», и чувствую, что она хватает меня за плечо. Я вцепляюсь рукой в поручень, в последний момент удержавшись от прыжка, и отшатываюсь назад от выхода.

И в это мгновенье в открытую дверь тамбура врывается вместе с плотной волной горячего воздуха жуткий вой и свист от пронесшейся мимо по встречному пути со страшной скоростью зеленой электрички. Меня прошибает холодный пот, а в голове вспыхивает: «Господи, хорошо, что я не выпрыгнул из поезда, хорошо, что он снова покатился и я на секунду замешкался, хорошо, что мой «ангел» Лиза удержала меня за плечо, а то бы меня сейчас размазало, как муху, по морде этой электрички. Спасла меня, спасибо!»

…22 июля, понедельник, утро

«Боже, какой неприятный сон», – подумал я и открыл глаза. Провел ладонью по векам, бровям и лбу и обнаружил, что я весь в испарине. Чтобы избавиться от остатков тревоги и горечи во рту, я немедленно встал и пошел умываться. Умывшись и позавтракав, я решил еще раз заглянуть в свои листки со списком несуразностей.

Но их не было ни на столе в комнате, где я их положил на самое видное место посреди покрытого зеленоватой скатертью круглого стола, ни на этажерке и нигде вообще. Я полез в буфет в жестяную коробку из-под чая, но там было пусто – мое воззвание к двойнику тоже исчезло. Но мало этого, гораздо хуже было то, что и старинная коробочка из-под монпансье с запиской от Таты тоже бесследно пропала, будто ее и не было! Та-а-к, опять начинается, очень хорошо!

И хотя я, казалось бы, уже должен был быть готов к подобным неожиданностям, меня снова покрыла испарина. Я перенес старый венский стул с терраски на кухню и взгромоздился на него в том углу, где вчера отодрал уголок обоев и сделал пометку ручкой на стене. Уголок был явно нетронут, и, на всякий случай отодрав его, я увидел чистую стенку без всяких видимых пометок. А вот это уже действительно интересно!

Я аккуратно на подгибающихся ногах спустился с поскрипывающего стула, автоматически отнес его обратно на терраску, выдохнул, сел на круглое вогнутое сиденье и уставился на увядший колокольчик, торчавший из пивной бутылки. «Ну, здравствуй, колокольчик! Давно не виделись. А ведь я тебя искал. И где ты был, интересно, где прятался со своей бутылкой?»

Так, хорошо, колокольчик появился, а какие были еще зацепочки? Я постарался собраться с мыслями и проанализировать ситуацию, имея на руках первые ошеломляющие результаты расставленных мною самому себе маленьких ловушек. И ведь затевал-то я все это, главным образом, с единственной целью – убедиться, что я не сошел с ума и все находится на своих местах. Но если предположить, что все-таки я не сумасшедший, то какое тут к черту «на своих местах»! Вообще все не то и все не так! Зацепочки, зацепочки… Ага, еще была исчезающая и вновь появляющаяся статья по методике толкования сновидений!

Я встал и решительным шагом направился в комнату к этажерке. Раскрыл тетрадь и увидел исписанные листы, после стихотворения Борхеса. Та-а-к, а статья-то есть! Я перевернул листок и вгляделся в текст. Да, это написано мной, безусловно. И вдруг вспомнил, что в конце этой страницы я, когда писал, зачеркнул один термин и заменил его другим, а здесь термин был на месте и никакого зачеркивания не было!

А дальше я начал приводить цитату из Алана Уотса, а потом решил дать ее в самом конце, и снова зачеркнул написанное. Но здесь снова не было зачеркивания, и цитата была приведена полностью, а в конце… в конце ее не было! Выходит, эта моя статья не совсем моя! Выходит, все-таки кто-то, очень похожий на меня, живет рядом со мной или, постой… ведь это же не мой дом! Пометки-то под обоями нет!

Я в испуге обернулся к дверям и потом провернулся вокруг себя на полные триста шестьдесят градусов, прижимая к груди раскрытую тетрадь. Никого, я один. Очень надеюсь, что я один. Но тогда – где я? И кто я? Я – это я? Или… Внезапно я вспомнил о самом главном и посмотрел на левую ладонь. Ну конечно – ни бинта, ни пореза! Я чувствовал, что я реально начинаю сходить с ума и мне просто необходимо с кем-то поговорить.

Я бросил тетрадь на стол и выбежал из дома во двор, прошел на огород, надеясь встретить Татьяну и расспросить ее про вчерашний день и найденную нами коробочку с запиской. Но ее не было, она с утра уехала на работу. Тогда я двинулся через двор к калитке и вышел на улицу. И дом, и двор с врытым под старыми березами столом, и улица ничем не отличались от «моих». Я направился на ту сторону улицы к дому Вальки, к хорошо знакомой с детства калитке.

И как это так получается – столько лет прошло, а калитка всё та же, собранная из того же штакетника, что и забор, и выкрашена в тот же зеленый цвет. И ведь сколько она выдержала, эта калитка, и залезали мы детьми на нее, и катались на ней, и врубались с разгона передним колесом велосипеда, залетая во двор с улицы через деревянный мостик над неглубокой дренажной канавой, поросшей травкой и подорожником.

Калитка при этом стонала и трепетала, распахиваясь от удара, давая возможность нам въехать во двор без остановки, не слезая с седла, но никогда ни один из взрослых нам не говорил – мол, нельзя так бить калитку, мол, сломаете. На то она и калитка, чтобы всё терпеть. И помнить. Помнить всех, кто влетал в нее на велосипеде, и кто спокойно входил, кого вносили на руках в пеленках и выносили в последнем деревянном пристанище на улицу, посыпанную по этому случаю еловыми ветками.

А еще она должна хорошо помнить, как каждый вечер наша хозяйка тетя Поля в одно и то же время выходила из нее на улицу к мостику через канаву, чтобы встретить возвращавшегося с работы, с огромного военного завода Хруничева в Филях своего мужа, дядю Пашу, шедшего по деревне с электрички вместе с другими работягами. Выходила, бросив свои хозяйственные дела, состоявшие в тот момент, в основном, в приготовлении ужина мужу и детям.

Стояла, улыбаясь заранее, вглядываясь вдоль улицы, и когда высокая фигура дяди Паши появлялась в поле зрения, еще далеко за колодцем, она с удовольствием каждый раз произносила: «Вон мой «синьор Помидор» идет», глядя на его немного неуклюжую походку вперевалочку, свойственную всем длинноногим мужчинам. И почему «синьор Помидор»? Дядя Паша был высоким и худым.

И так это было тепло и трогательно – вот этот такой несложный и такой добрый семейный ритуал, столько было в нем внимания, заботы и любви, что, вспоминая эти эпизоды, становится светлее и теплее на душе. И удивляешься: почему сегодня уже не увидишь таких простых и добрых проявлений нежности и любви?

А дядя Паша проходил по мостику, здоровался с женой, улыбался и проводил ладонью по ее руке от плеча к локтю, и они вместе заходили в калитку. И никаких объятий, никаких поцелуев, все очень сдержанно, в рамках принятых тогда деревенских приличий. Но их сияющие глаза и расплывшиеся в улыбках лица говорили о том, как оба рады этой встрече. Этакая простая ежедневная маленькая радость, которую так несложно подарить близкому человеку.

Было что-то традиционно-патриархальное, и что-то удивительно теплое и человеческое в этом – выглядывать вдоль по улице фигуру и своеобразную походку любимого мужа, кормильца, главы семейства, а ему, мужу, приятно увидеть жену, которая его ждет и встречает у калитки их дома. Это так не сложно и так приятно для обоих.

Иногда эта радость для дяди Паши многократно увеличивалась, когда к тете Поле у калитки присоединялись еще и дочки, Валька с Лялькой, но это происходило нечасто – у девчонок тогда было полно своих важных девчоночьих дел и они вечно где-то мотались по деревне, полям, лесам и лугам.

Я зашел в знакомо скрипнувшую калитку, нарочито гулко протопал по крашенным суриком ступенькам крыльца на терраску и позвал в тихую пустоту дома: «Хозяева! Есть кто живой?» На мой зов из комнат выбежала дочка Вальки Алёна. Меня снова охватила легкая оторопь – я никак не мог привыкнуть к ее поразительному сходству с Валькой в ее молодые годы.

«М-м-м, привет, Алён. А где мать?» – сипло спросил я. «Она с моей мелкой на огород пошла. Горох собирают», – Алёна провела рукой по слегка растрёпанным волосам, видно, подскочила с кровати. «Ага, понял, спасибо», – я спустился с крыльца, обошел терраску с прислонившейся к ней старой могучей изогнувшейся берёзой, вылезшей в свое время на наших глазах прямо из-под цоколя терраски тоненьким прутиком, и двинулся к огороду.

Валька с маленькой внучкой сдергивали с гороховой поросли, густо увившей серый штакетник забора, сочные зеленые стручки и складывали их в большой желтый эмалированный таз. Правда, маленькая не столько складывала, сколько сосредоточенно расковыривала стручки и вытаскивала из них своими маленькими короткими пальчиками горошины себе в рот, просыпая половину в траву.

«Бог в помощь!» – позвал я. «А, Андрюха, привет!» – выпрямилась Валька и откинула запястьем с глаз выбившуюся из домашней прически «а-ля кукиш» прядь выгоревших на солнце волос. «Угощайся», – и она повела раскрытой ладонью вдоль зарослей гороха. «Спасибо, с удовольствием, обожаю горох», – ответил я и сорвал большой толстый стручок, раздутый от спелых горошин.

Тревога и тоска вдруг снова начали возвращаться, но я попытался отогнать их теплыми воспоминаниями. «Валь, а помнишь, сколько гороху было на поле за деревней? Там засевали всё какой-то смесью культур на силос – мышиная капустка, клевер, горох и черт знает что еще. А мы ходили на поле, наедались гороху от пуза и еще набивали им карманы и целлофановые пакеты.

Я помню эти тугие стручки уже с истончившейся подсохшей кожицей, сквозь которую прощупывались плотные налитые крепкие горошины, которые прямо выскакивали из стручка, стоило только надорвать шкурку, потянув за ножку-отросток, которым стручок крепился к стеблю. Сколько ж мы его съедали тогда? Теперь уж столько не съешь – раздуешься как пузырь, только позориться! А тогда, как говорила твоя мать, тетя Поля: «Ходи, радуйся, да попердывай!»

«Да, мать может сказать», – засмеялась Валька. «А где она, кстати?» – спросил я. «Поехала в Одинцово за пенсией», – откликнулась Валька. «Валь, у меня в субботу будет маленький праздник – сороковник стукнет, – хмыкнул я, – думаю устроить шашлычок на опушке леса, там за деревней. Приедет пара друзей из Москвы. Вы с Лялькой тоже давайте подтягивайтесь».

«А-а-а, да-да, день рождения! Конечно придем, – Валька помогла внучке справиться со стручком. – Можем пирожки напечь. С капустой и картошкой. А?» «А давайте, спасибо, только не очень много, а то я вас знаю – вы же целый таз напечёте!» Мы синхронно рассмеялись. «Эх, ваши замечательные пирожки бы тогда, когда мы пиво пили!» – я невольно сглотнул набежавшую слюну.

«Это когда?» – спросила Валька. «Ну когда, когда… Когда ты мне малинку принесла, а я пиво пил. С воблой. В прошлую среду. Мы с тобой тогда хорошо посидели, а потом еще Ирина приехала. Она всю малину и поела. И с удовольствием. Не помнишь?» «Постой, какая вобла, какая Ирина?» – Валька вдруг внимательно уставилась на меня. «Ну как какая – такая чернявая, грудастенькая, на Ирку Короткову похожа. На «цыганочку». Мы с тобой как раз ее вспоминали, когда она пришла. Ты что, не помнишь?» – тут уж мне стало реально не по себе.

Валька смотрела на меня удивленно и настороженно. Опять накатывалась кислая тоска безысходности. «Андрюш, ты ничего не путаешь? В ту среду я действительно принесла тебе малину, и мы сели пить водку под рассольник, а потом Лялька за мной пришла и тоже с нами села. А больше никого не было», – Валька подхватила на руки трепавшую ее за подол внучку, которая съела все горошины и требовала еще.

«Правда, Алёнка мне говорила, что видела тебя на днях с какой-то брюнеткой. Вы стояли на улице и разговаривали с Виталькой». «Ага, с Виталькой. Стояли. Да-да», – произнес я мрачно. «Так вы приходите в субботу. Часикам к шести. Ладно, пойду. Пока!» – я машинально сорвал еще один стручок, повернулся и побрел обратно к терраске с кривой березой и дальше к калитке.

Когда я вышел за калитку на улицу на раскаленный солнцем асфальт, я понял, что не могу идти домой. Дом из всего, что меня окружало, казался наиболее чужим и опасным. Но как же это может быть – ведь все вокруг такое знакомое, такое привычное, такое обычное – и дома, и деревья, и люди, и звуки вокруг: шепчущая листва, чириканье птичек, далекий лай собаки, летние запахи, которые приносит колыхание горячего воздуха, и весь этот лениво дремлющий на жаре деревенский пейзаж, и белесое небо над головой – и все это не мое, не мой мир? Я тут чужой, я из жизни, где происходили другие, хотя и очень похожие события, где все эти хорошо знакомые мне люди говорили другие слова и, сидя у меня за столом, в один и тот же день наших жизней пили не пиво с воблой, а водку под рассольник? Как это может быть?

У Рэя Брэдбери в «Марсианских хрониках» есть рассказ о том, как астронавты с Земли попали на Марс, где тамошний чуждый разум вытащил из их сознания и памяти дорогие воспоминания и образы и на их основе воспроизвел вполне материальную реальность из прошлого, для каждого свою. И участники экспедиции начали жить и общаться в этой искусственной реальности со своими знакомыми и родственниками, причем многих из них уже не было в живых, когда они улетали с Земли.

Но для них это был совершенно реальный мир со всеми его атрибутами, воспринимаемый всеми органами чувств, и с реальными переживаниями и событиями, разворачивавшимися в реальном времени. Может, и со мной что-то подобное происходит? Но нет – там не было и не могло быть никаких накладок, несоответствий и разночтений. Ведь это были их воспоминания, и только их, в их логической последовательности событий, встреч и разговоров.

А у меня этих несоответствий полным-полно. Собственно, из-за них и начался весь этот сыр-бор у меня в голове! В полном отчаянии и полной прострации я побрел по жаркой улице в другую сторону от «моего» дома, к лесу, потом свернул в проезд между домами, прячущимися в густых кустах сирени, в тени берез и черемух, в проезд, который во времена моего детства назывался «прогоном», вероятно потому, что по нему тогда не ездили, а прогоняли скотину на выпас, и вышел на новую улицу к линии недавно построенных домов, скорее даже замков или дворцов, резко диссонировавших на своих лысых, лишенных всякой растительности участках со старыми обжитыми деревенскими избами главной улицы.

Это было уже царство «новых русских», которые шустро, буквально за пять лет, скупили охотно нарезанные новой администрацией на участки совхозные поля и поспешили возвести на них свои дворцы непонятной, причудливой, уродливой архитектуры, отражавшей, очевидно, их примитивные представления о роскошном доме. Огромные дома стояли на маленьких участках по десять-двенадцать соток так тесно друг к другу, что по плотности получалось уже нечто вроде городской застройки.