Мотыльки Психеи

«А что, Виктор Николаевич, – спросил я, повеселев, – вы не знаете, что там сегодня празднуют?» и ткнул рукой в сторону футбольного поля. «А бог их знает, теперь все праздники поперепутались. Советские поотменяли, зато церковные теперь празднуем официально – Пасху, Рождество, Троицу.

На Троицу, помню, молодую березку срубали в лесу и в доме ставили. Ну, или хотя бы березовые веточки. А в церковь-то особенно и не ходили. Да и куда было ходить? Ближайшая была в Ромашкове, да и та была закрыта, сколько я помню. А сегодня какое число? Двадцать первое июля? По-моему, сегодня день Прокопия Жнеца, мои родители раньше отмечали. Втихаря. А еще – Яблочный спас, Медовый спас. Даже Ивана Купалу.

А это? Может, сегодня какие-нибудь выборы? Вот прежде здесь в санатории в день выборов устраивали такие гуляния, с оркестром, с выездными буфетами, шикарными по тем временам, с шампанским и бутербродами с икрой, красной рыбой, сухой колбасой. Потом в деревне у пожарного пруда продолжали, с гармошкой, плясками, водочкой, натурально! До темноты гуляли. Всей деревней – и мужики, и бабы, и молодежь, и детвора. Да-а-а…» Виктор Николаевич с горечью кинул окурок сигареты вниз в незарытую канаву с трубами.

Да-да, день выборов. Я очень хорошо запомнил один из таких дней выборов. Все было так, как вспоминал Виктор Николаевич – с утра на улицу прикатил украшенный красными флажками автобус и остановился у колодца. Из серебристого рупора-колокольчика, установленного на его покатой желтой крыше, неслась громкая бодрая музыка, что-то вроде: «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река, кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?» Как-то так.

К автобусу потянулись празднично одетые жители деревни, заполнили салон, и автобус тронулся вдоль улицы, громыхая по деревне – «Не спи, вставай, кудрявая! В цехах звеня, страна встает со славою на встречу дня!», мимо магазина и дальше через поле, завивая за кормой бежевую пыль жидкой косицей, вниз с холма к замку, где был организован пункт для голосования. Для отдачи своих голосов за «нашу партию и дорогого Леонида Ильича Брежнева»! Ну и в пристежку к нему – за все Политбюро. В смысле – его членов, имен которых никто особенно и не помнил. И зачем?

В замке в каминном зале стояли столы, крытые кумачом, кабинки для голосования и высокие крашеные фанерные ящики с прорезью в крышке – урны, у которых в торжественном карауле на вытяжку стояли пионеры в белых рубашечках и красных галстуках, чтобы отдать честь каждому, кто подходил к урне и бросал в нее свой избирательный бюллетень с галочкой, поставленной напротив фамилии нашего «дорогого и любимого».

И для пионеров, кстати, этот пост был почетен и желанен, и не каждый пионер мог заслужить честь поднимать руку у урны – только лучшие ученики, да еще при этом отличившиеся на фронте общественных работ. Отличники-активисты, одним словом.

Кому нужен был весь этот цирк с выборами одного из одного? Но это была демонстрация торжества истинной демократии, когда все дружно, весело, организованно выполняли свой гражданский долг и реализовывали свое конституционное право на личное волеизъявление.

Потому эта дружная отдача голосов и обставлялась администрацией как праздник – с транспортом, музыкой, алыми флагами и шикарным выездным буфетом в виде длинных столов, уставленных легкими алкогольными напитками и дефицитными деликатесами, которые в магазине купить было невозможно. Так обеспечивалась максимальная явка «избирателей». Но к буфету надо было поторопиться, чтобы успеть ухватить чего-нибудь вкусненького, пока всё не съели более проворные избиратели-соседи.

Автобус курсировал туда-сюда от замка в деревню и из деревни в замок всю первую половину дня. А потом желающие отдать свой голос в урну и свои кровные в буфет должны были добираться до пункта голосования самостоятельно, на своих двоих. Но таких было немного, основная часть трудящихся успевала «отголоситься» и отовариться еще с утра.

Но наш народ любит праздники, ему только дай повод, а уж повеселиться и оторваться он сумеет. Так и с днем выборов – машинка праздника была запущена с утра, и остановить ее уже было невозможно, да и не нужно. Возвращавшийся с голосования народ самоорганизовывался – у пожарного пруда на том конце деревни, что была ближе к лесу, на зеленый лужок ставились деревянные садовые столы, правда, уже без кумача, на столы женщинами стаскивалась всякая домашняя снедь.

Приносили кто что мог – отварную картошку в кастрюльке, домашние пироги, соленые огурцы и квашеную капусту в мисочке, перья зеленого лука, вареную колбасу, порезанную кружками, буханки черного хлеба, а мужики отправлялись в сельмаг покупать вскладчину напитки разной степени крепости. Появлялась гармошка, и праздник продолжался до темноты с песнями и плясками.

Песенный репертуар был обширен и пестр, как лоскутное одеяло, и включал в себя как фольклорные напевы, так и частушки, и бабские завывалки типа «Вот кто-то с горочки спустился», и военные песни, и комсомольские, и современные эстрадные вроде «Фу-ри-му-ри-о-по-по, только черному коту и не везет!». Тут все зависело от мастерства и объема музыкальных познаний гармониста.

Сбегались на эти гулянки, естественно, и мелкая детвора, и мы – подростки и юношество, еще не вступившее во взрослое осмысленное избирательное право, но поплясать, подурачиться, а то и махнуть винца под шумок мы шанса не упускали.

Вот уже когда зажегся на улице на столбе тускловатый фонарь, кто-то из молодежи, которой поднадоело плясать под гармошку и орать частушки, притащил приемник, поймал что-то типа радиостанции «Маяк» на средних волнах, и под эти уплывающие и снова наплывающие из эфира звуки затряслись в дальней стороне лужайки современные танцы – «У моря, у синего моря…». Кое-кто даже осмеливался танцевать парами, мальчик с девочкой.

Мы с Виталькой у забора, где потемнее, хлебали из поллитровой стеклянной банки белесую мутную брагу, которую он свистнул из запасов своего отца, причем довольно крепкую, как нам казалось в те наши пятнадцать лет, но безбожно отдававшую дрожжами.

Голова уже танцевала вместе с тусклым желтым уличным фонарем и такой же желтой луной над черным лесом, тело наполнилось необыкновенной силой и энергией, и мы как раз собирались припрятать недопитую банку в лопухах у забора и примкнуть к танцующим под радио, когда к нам из сгустившейся темноты выплыла Шурочка с подружкой Галкой, девушкой высокой, выше меня на целую голову, с темными волосами, уныло свисавшими на плечи и вдоль лица, с длинным носом, обычно молчаливой и со всегда грустными серыми глазами.

Девушки тоже уже заметно были навеселе, но Гале это состояние почему-то не прибавило веселости. Чего нельзя было сказать о Шурочке. Она всё время всхахатывала, пыталась кого-нибудь ущипнуть и, увидев нашу банку, тут же потребовала, чтобы и ей тоже дали отхлебнуть. Деваться было некуда, дали. Шурочка запрокинула банку и сделала три хороших глотка, уменьшив остаток содержимого в банке ровно вдвое.

Выпив, ей захотелось потанцевать. Она схватила меня за руку и потащила поближе к радиоприемнику, чтобы отчетливей слышать музыку. Я не сопротивлялся, хотя и был несколько смущен и удивлен ее выбором – обычно она предпочитала водить компанию с ребятами постарше и поразвязнее, из местных, деревенских.

Сначала мы танцевали твист под популярную тогда песенку «Королева красоты», и Шурочка активно скакала и извивалась всем телом, а потом пошла лирическая мелодия, и я уже подумывал вернуться в компанию к Витальке и не столько ради напитка, сколько в надежде избавиться от необходимости танцевать с поддатой Шурочкой, но не тут-то было. Шурочка вовсе не собиралась отпускать меня на свободу и желала танцевать дальше, но уже «в паре», то есть в обжимку. Она схватила меня за плечи и притиснула к себе. Мне ничего не оставалось, как взять ее руками за талию, и мы стали медленно кружиться под музыку.

Трава в этой части луга, хотя владельцы коров ее регулярно подкашивали и собирали тут же в небольшие стожки, была довольно высокой – выше щиколотки, поэтому танцевать было не очень удобно – ноги все время цеплялись за траву, и мы, и так уже не очень устойчивые, то и дело заваливались друг на друга, то она на меня, то я на нее. Причем, если меня это несколько смущало, то мою партнершу, похоже, вовсе нет – при каждом «завале» она довольно смеялась и только крепче прижималась, вроде бы для того, чтобы получить или оказать поддержку.

Когда, к моему облегчению, музыка закончилась и по радио пошли новости, Шурочка, чуть приослабив свой захват, спросила заговорщически – не соскучился ли я по своему ремню, который был отдан ей во временное пользование, и не хочу ли я его вернуть себе обратно, чтобы не падали мои штаны, и посмотрела на меня нетрезвым, но внимательным взглядом. Я ответил, что был бы не против вернуть свое имущество, а то штанам действительно не на чем держаться. «Ну, пойдем», – сказала Шурочка, взяла меня рукой выше локтя, вывела из тусклого света фонаря и повела в сторону, где у забора просматривались темные силуэты высокой Гали и поменьше Витальки.

Я воспрял духом, обрадовавшись, что мы вернемся, наконец, в компанию, ибо эта неожиданная близость со стороны Шурочки меня напрягала, беспокоила и смущала, но Шурочка, к моему удивлению и еще большему беспокойству, прошла мимо темных силуэтов и повела меня дальше к стожку, темневшему неподалеку на фоне уже обсыпанного звездами неба.

Когда она завела меня за стожок, я, робея, как дурак, проблеял: «Э-э-э, я думал, мы пойдем хлебнем еще по глоточку браги. Нет? Не хочешь?» «Так ты, вроде как, хотел получить обратно ремень. Нет?» – тихо выговорила Шурочка, пытаясь заглянуть мне в глаза, которые мне почему-то тут же захотелось спрятать. «Ну да, но я не думал, что ты прямо сейчас станешь его отдавать», – я старался смотреть чуть в сторону, чтобы не видеть ее пытливых, пьяненьких, липких глаз. Слава богу, что было уже совсем темно!

«А чего тянуть? – весело сказала Шурочка. – Я долго, как ты, кочевряжиться не буду. Помнишь, как ты мне его отдавал?» И она захихикала: «А я помню!» С этими словами она приподняла кофточку, оголив пупок, и начала расстёгивать ремень, при этом, якобы для удобства, она откинулась спиной на просевший под ней стожок. Шурочка неторопливо расстёгнула ремень и стала медленно вытягивать его из штанов. Ну очень медленно. Вытянув его наполовину, она протянула мне пряжку и сказала: «Давай помогай – тяни». Я взялся за пряжку и потянул ремень к себе. В ту же секунду Шурочка перехватила меня за руку и дернула на себя.

От неожиданности я потерял равновесие и завалился на неё всем телом, вдавив её в мягкое зашуршавшее сено. Я почувствовал её всю – живот, бёдра, крепкие груди, запах перегара, смешавшегося с запахом сена, и даже её ухо, к которому я прижимался щекой. Сердце выпрыгнуло куда-то в горло и забилось там частыми толчками. Шурочка тихо засмеялась и, обхватив меня за шею и плечи, стала искать мой рот своими горячими губами.

Я растерялся и даже испугался – всё было так быстро и неожиданно, к тому же мне не нравилось находиться в пассивной роли ведомого, мне всегда казалось, что в этих отношениях активную роль охотника должен играть мужчина. И такая подмена ролей мне показалась более чем странной. Да и сама Шурочка мне не очень нравилась, признаться. Впрочем, в тот момент всё это было на уровне неосознанных чувств, и когда она поймала мой рот, даже остаток мыслей куда-то улетучился. Кровь тут же прихлынула к голове. И не только к голове.

Когда возможность мыслить вернулась, я уже был во взведенном состоянии и понимал, что надо как-то развивать ситуацию. Я вспомнил, каким спокойным, решительным и опытным я оказался при нашем первом контакте, там, в кустах у футбольного поля, и попытался снова обрести это уверенное властное состояние, но что-то не получалось. Но я, хотя и робея, все-таки запустил руку ей под кофточку и стал протискиваться под лифчик. Шурочка засопела, но не стала отталкивать мою руку, мне даже показалось, что она немного выгнулась мне навстречу.

Тогда я, все больше смелея, приободренный приятием моих изысканий, сгреб под лифчиком крепкую девичью грудь и стал осторожно мять ее и теребить сосок между пальцами, вспомнив, как я это делал ТОГДА. Шурочка задышала чаще, выпустила мои губы и откинула голову в сторону, почти зарыв ее в мягкое сено. Тогда я задрал кофточку и лифчик ей под подбородок и стал работать двумя руками сразу с обоими обретшими свободу упругими холмами с набухшими изюминами наверху.

Шурочка схватила меня за голову и притянула мой рот к своей груди. Я догадался, что надо делать, – я прихватил ртом одну из этих виноградин и стал ее посасывать и щекотать языком. Шурочка прижала мою голову крепче и, приоткрыв рот, задышала шумно и глубоко. Горячее пульсирующее возбуждение охватывало меня все больше, мне не терпелось поскорее добраться до главного, правда, это главное я представлял себе еще очень смутно. Но природа сама подсказывала, что надо делать.

Я скользнул рукой по плоскому напрягшемуся животу Шурочки и попытался просунуть ладонь под жесткий пояс штанов. Но ладонь туда едва пролезала. Тогда я нащупал и расстегнул пуговицу на поясе. Стало легче, рука свободно прошла под ткань брюк, и пальцы уткнулись в узкую резинку трусов. Это препятствие было слишком эластичным и податливым, чтобы остановить мой исследовательский порыв.

Порыв был остановлен рукой Шурочки, которая крепко схватила меня за запястье. Но я уже был в роли охотника, агрессора и был намерен сломить неуместное сопротивление. Я активнее приналег на сосок, поменяв правый на скучающий и ждущий своей очереди левый. Шурочка быстро и шумно задышала и ослабила хват моего запястья. Я не преминул этим тут же воспользоваться и пропихнул ладонь глубже в жаркие недра штанов.

Пальцы попали в кудрявый шелковистый лес и захватили бугор господствующей командной высоты. Шурочка охнула и сжала бедра, снова сильнее прихватив рукой мое запястье. Но я уже был царем горы! Я протиснул средний палец между сжатых бедер и соскользнул им с бугра в горячую и уже влажную теснину, а указательным и безымянным старался раздвинуть плоть гладких теплых бедер, стеснявших мою свободу и мои движения.

Палец стал скользить во влажных глубинах ущелья вверх и вниз, вверх и вниз. Я не знал, что я делаю, зачем, все происходило само собой. Я просто исследовал это что-то влажное, мягкое, горячее. Шурочка замычала и закинула назад голову, почти совсем погрузив ее в шелестящее сено. Я почувствовал, что ее бедра расслабляются и расходятся в стороны, бугор и расщелина стали ритмично и судорожно приподниматься навстречу моим исследователям, а ногти пальцев ее руки, которой она прижимала меня к себе, впились мне в спину.

Я понял, что ей нравится то, что я делаю, признаться, и мне тоже это нравилось, и увеличил частоту движений. Это возымело действие – стоны становились всё громче, а дыхание всё чаще и прерывистее, наконец она выгнулась дугой и издала долгий, хриплый и довольно громкий стон, так что я даже забеспокоился, как бы нам не привлечь ненужное внимание веселящихся, или, по крайней мере, тех же Витальки с Галиной, которые были к нам ближе всех.

Шурочка полулежала расслаблено на сене, с оголёнными животом и грудью, отвернув голову в сторону и раскинув руки, но мне до расслабления было ещё далеко – я был готов взорваться. Не очень осознавая, что я делаю, я приподнялся со стожка и стал стаскивать с Шурочки штаны. Она слабо отмахивалась от моих рук одной рукой, другой схватившись за пояс штанов, не давая мне их спустить.

Но, черт возьми, мне было необходимо дойти до конца, у меня уже начинало сводить низ живота. Я расстегнул молнию на своих техасах и выпрастал оттуда то, что доставляло мне мучения и рвалось на свободу. К счастью, от мокрых плавок я избавился еще днем после купания в пруду. Я активизировал свои усилия по освобождению Шурочки от лишней одежды, но она уже начала приходить в себя.

Она цепко держала штаны одной рукой, а другой вернула лифчик и кофточку в исходное положение. Но и я вцепился в ее штаны мертвой хваткой и, припав на колени, тащил их вниз по ее бедрам. Тогда она рывком вскочила на ноги, все еще крепко держа свои брюки. Мое лицо оказалось на уровне того места, которое я так хотел оголить, и я почувствовал резкий запах ее влаги.

Это возбудило меня еще сильнее, я с силой дернул ее штаны вниз, они спустились так, что мне открылся тот самый вожделенный лесистый треугольник, но Шурочка тут же согнулась пополам, боднув меня головой в лоб. Я тоже вскочил на ноги, я был весь в огне и отчаянии, я готов был завалить ее обратно в сено и уже схватил за плечи, но в этот момент она увидела мое горячее «состояние» и схватила его в руку, думаю, просто так, из любопытства, для постижения основ естествознания и расширения кругозора, так сказать.

Признаюсь, мне это очень понравилось. Она зачем-то немного потянула его на себя, потом приотпустила. Потом опять. Пары этих движений ее рук мне хватило, чтобы выплеснуть весь фонтан скопившегося напряжения на несчастный потрепанный стожок.

Вот так состоялся мой первый опыт сексуального общения с девушкой. Когда мы оба приводили в порядок свой гардероб, я наступил на потерянный и забытый во всей этой горячечной возне мой офицерский ремень, из-за которого все и началось, поднял его из травы и стал заправлять в техасы. Шурочка покачнулась, схватилась за меня и сказала со смешком: «Да, я в тебе не ошиблась. Молодец. Я еще ТОГДА поняла, что ты не так прост. Теперь всем объявлю, что ты мой «муж». Буду ходить с тобой!»

В то время в деревне у девушек вроде Шурочки была такая манера – объявлять своим «мужем» парня, с которым встречаешься, «ходишь». Чтобы все знали, кто чей партнер, если так можно сказать, ведь до настоящих «взрослых» отношений у нас тогда не доходило никогда. «Ходили», в основном, как стемнеет, в овраг к пруду, пошалить и потискаться. Чаще всего небольшой компанией с бутылочкой дешевого плодово-ягодного или, как его тогда называли, «плодово-выгодного» вина.

Не могу сказать, чтобы меня это заявление Шурочки сильно порадовало – во-первых, она мне никогда не казалась особенно привлекательной, у меня тогда были другие предпочтения, совсем другие. Я был романтично и безнадежно влюблен в нашу «цыганочку» – Ирку Короткову с уже оформившейся фигурой и быстрыми лукавыми черными глазами, а ей нравился Виталька-«хиппончик». А во-вторых, моя новоявленная «жена» пользовалась в нашем обществе довольно сомнительной репутацией.

Но в этом возрасте любой опыт был очень важным и ценным. Тогда всё было впервые, внове и ошеломляюще. О боже, что за чудное время! Где теперь эта свежесть чувств и новизна впечатлений и открытий? А что я чувствовал тогда за стожком, застегивая ремень? Да я даже и не знаю. Никакого восторга и триумфа уж, конечно, не было и в помине, впрочем, и никакого неудобства и стыда тоже.

Скорее это было чувство открытия чего-то нового, секретного и жгуче интересовавшего, ведь так далеко в своих изысканиях мне заходить до сих пор не приходилось. Пожалуй, было еще чувство некоторой опустошенности и легкости. Ну, еще, может быть, я немного потеплел к Шурочке, к которой прежде испытывал скорее легкую неприязнь. Она уж точно никак не могла быть «девушкой моей мечты» с ее манерами и нарочитой развязностью. Возможно, эта развязность была просто формой защиты? Возможно. В то время я еще не мыслил подобными категориями. И еще я осознавал, что если бы не было того эпизода с ремнем ТОГДА у футбольного поля, то не было бы ничего и сейчас.

Мы вышли из-за стожка, стряхивая с одежды приставшее сено, и увидели, что к нам приближаются Виталька с Галиной, которые нас уже потеряли, а в руках у них, увы, пустая банка. Глоточек освежающего и укрепляющего дух напитка, пусть даже сильно отдающего дрожжами, нам бы не помешал!

Мы спустились с Татьяной на первый этаж и вышли из фойе пахшего новизной здания на дорожку под старые липы. На крыльце Виктор Николаевич, позванивая ключами, запирал входные двери. Опасность, похоже, миновала, и нам с Татьяной можно было двигаться дальше. Кому к дому, а кому, вроде как, к «городу гномов», намеченное посещение которого совершенно вылетело у меня из головы. Что не удивительно.

Приблизившись к воротам, я еще раз внимательно огляделся, на всякий случай, и тут мое внимание привлек лежащий на боку на земляном отвале вывернутый из земли массивный столб, видимо, от прежней ограды этой территории. Столб был собран из красных кирпичей на цементе и снаружи был покрыт толстым слоем штукатурки, окрашенной в когда-то бежевый цвет.

Верх столба венчал черный, потравленный ржавчиной, чугунный вазон в форме массивного бокала на короткой ножке с античным орнаментом по верхнему краю. Там, где штукатурка отвалилась, можно было разглядеть на старых поседевших кирпичах рельефное клеймо завода-изготовителя с ятями на концах слов. Но главным образом меня заинтересовал черный вазон.

Сверху его закрывала выпуклая тяжелая крышка с набалдашником в виде шара, который мог бы поместиться в ладонь, как круглая ручка. Мне показалось, что это не просто декоративная деталь, эта крышка явно была чуть приоткрыта – между ней и верхним краем вазона просматривалась тонкая щель.

Я подошел поближе и взобрался на земляной отвал. Да, точно, там была небольшая щёлка. Я взялся за набалдашник и потянул его, чтобы открыть крышку… Крышка не сдвинулась ни на миллиметр. Я дернул сильнее – тот же результат. То ли ее заклинило, то ли она приржавела. Я огляделся. Надо найти какую-нибудь железяку, чтобы засунуть ее в щель как рычаг.

Виктор Николаевич и Татьяна наблюдали за мной с интересом: «Андрюх, ты чего там потерял?» Да, очень хороший вопрос. Вот именно – потерял. У меня было полное ощущение, что я под крышкой найду… А что, собственно, я надеялся там найти? Я не знал. Что это было – простое любопытство? Да нет – я прямо чувствовал, что мне непременно надо открыть эту чертову крышку. Это было как наваждение.

Я молча неопределенно покачал ладонью из стороны в сторону им в ответ и продолжил свои поиски. Вдруг я увидел торчащий из кучи земли вперемешку со строительным мусором плоский конец какой-то ржавой узкой железной полосы. Я не без усилий вытащил полосу из земли. Она оказалась длиной почти с метр. Отличный выйдет рычаг. Я вернулся к вазону и просунул железяку в щель. Затем налег на другой конец полосы. Она слегка изогнулась, как пружина, но я почувствовал, как чугунная крышка стала понемногу подаваться и вдруг с хрустом отвалилась и тяжело упала в рыхлую землю отвала.

Я отбросил железяку и заглянул внутрь вазона. Да, там в углублении лежала плоская жестяная коробочка, как из-под конфеток монпансье. Я взял ее в руки и стряхнул ладонью с гладкой поверхности крышки, где едва можно было разглядеть выцветшую картинку каких-то цветочков, пыль и крошки не то земли, не то ржавчины. Потряс коробочку у уха – там что-то шуршало. Потом попытался открыть плотно притертую крышку из тонкой жести. Она не хотела открываться, как я ее ни крутил. Портить ее ножом я не решился.

Ладно, возьму домой, там в спокойной обстановке аккуратно отковыряю. Уж больно жалко было бы раскурочить и повредить хоть и простенькую, но явно старинную вещицу. Я спустился с отвала к Татьяне и Виктору Николаевичу. «Чего нашел?» – прищурив глаз, поинтересовалась Татьяна. Я продемонстрировал коробочку. Татьяна взяла ее в руки и тоже потрясла у уха: «Что-то есть! А вдруг это какая-нибудь историческая ценность и ее надо сдать в музей? А может, там клад?» «Ага, из старых ассигнаций, судя по шороху», – засмеялся я.

«Да какой клад, – махнул рукой Виктор Николаевич. – Эти столбы, вроде, ставили уже при советской власти, когда тут санаторий делали и дома для обслуги строили». Я не стал спорить и рассказывать про клейма с ятями на кирпичах, и мы направились к воротам.

Поблагодарив Виктора Николаевича за экскурсию, я отдал ему вторую бутылку пива из своих запасов в корзине велосипеда, и мы с Татьяной, еще раз оглядевшись по сторонам, вышли из ворот и быстро зашагали по улице к Подушкинскому шоссе и дальше через полосу леса к нашему деревенскому магазину на холме. Я уже отказался от идеи попасть в этот день в «город гномов» и думал только о том, как бы поскорее заглянуть в коробочку. Уж и не знаю, что так подогревало мой интерес к ее содержимому.

Придя домой, я снова принялся открывать крышку жестяной коробки, но она никак не хотела поддаваться. Тогда я принес из машины баллончик ВД-40 и облил им стыки крышки и корпуса. Теперь надо было подождать минут десять, пока волшебная всепроникающая жидкость сделает свое дело и, растворив ржавчину, позволит снять крышку, не повредив ее. Я поставил коробочку на стол на терраске, подложив под нее старую газету, и сел ждать, пока завершится химический процесс.

В это время пришла Татьяна с настенным отрывным календарем в руке: «Смотри, отец был прав – сегодня действительно день Прокопия Жнеца». И она принялась читать текст с оборота листка календаря: «Народно-христианский праздник Прокопий Жнец отмечается ежегодно 21 июля. Прокопия часто называли еще и Жатвенником, так как со дня его поминовения крестьяне начинали жать рожь и собирать чернику. Сам праздник также именовали Прокопы летние или Зажинки. В это время наши предки наводили порядок в огородах. День считался удачным для гаданий и заговоров. Они касались работы, будущего супружества, исцеления от болезней. В этот день православные верующие почитают также святого Прокопия Кесарийского и праведного Прокопия, Устюжского чудотворца, а также явление Иконы Пресвятой Богородицы в старинной Казани».