Мотыльки Психеи

И вдруг мне стало жутко. Реально жутко! Наконец до меня дошло, что все это не шутки и не розыгрыш! Похоже, рядом со мной действительно живет кто-то другой! Кто? Бес? Демон?

Я еще раз в полной тишине обвел комнату взглядом, потом осторожно подошел к окну и выглянул в сад. Все было на месте, и все было как обычно – березы, стол под ними, забор, кусты сирени перед забором и горячий асфальт улицы за забором. Но ощущение ужаса по-прежнему плотно обжимало желудок и все кишки. Я понял, что не могу больше находиться в этом доме.

Быстро переоделся, собрался, схватил кейс, бросил в него тетради для завтрашней консультации, бритву, документы, взял ключи от машины и пошел во двор. Уже на выходе заметил, что, ко всему прочему, на терраске на столе нет бутылки с колокольчиком, и тут же вспомнил, что хотел проявить фотопленку с кадрами Ирины на сосновом «троне», вернулся, взял фотоаппарат в мягком футляре, увидел листки с «несуразностями», взял и их, посмотрелся в зеркало, перекрестился, вышел на крыльцо, запер дверь и пошел открывать ворота.

Несмотря на долгий простой, машинка завелась сразу, «с полуоборота», и я выкатился задом из ворот на мостик через канаву и затем на улицу деревни. Ту самую, по которой мы гоняли мяч огольцами, и по которой пастух дядя Сережа тащил свой длинный кнут, шурша его дубленой кожей по плотно втрамбованной в песок гальке. В то время она была еще не заасфальтирована. Да и для кого? Тогда по улице четыре раза в день проходило стадо коров голов в двадцать, разбредаясь по своим калиткам, а машины появлялись очень редко – то цистерна керосинщика проедет туда-сюда со своей дудкой, то Виталькин отец на инвалидной тарахтелке прокатится, которую он больше чинил, чем на ней ездил. Ну, может быть, еще в начале и в конце лета проедет грузовичок с вещами дачников. А теперь – ровный горячий серый асфальт, ни одной коровы, и машины в каждом дворе и возле заборов.

Я полностью опустил стекла в дверях, и сквозь салон лениво побежал горячий ветерок, наполненный запахами скошенной травы и нагретого асфальта. Выехав из деревни, машинка пересекла пустое поле, залитое солнцем, въехала в прохладную тень соснового бора, напоенную смолистым хвойным духом, перебралась по деревянному настилу через рельсы железной дороги и втиснулась в тесную цепочку дорогих машин, вяло ползших в сторону Москвы по узкой живописной Рублевке, плотно зажатой с обеих сторон высокими стволами стройных сосен.

Справа проплыли застывшие темно-коричневые каменные фигуры гордого оленя, потом медведицы с медвежонком в натуральную величину, и вскоре показалась широкая река МКАД с дрожащим над ней прозрачным маревом. Легкий воздух Подмосковья выскользнул из кабины, и ему на смену вполз душный пыльный смог деловой Москвы.

Запарковав машину под липами в тихом пустом летнем дворе, я поднялся в прохладу спящей квартиры и первым делом полез под душ, чтобы смыть с себя «пыль дорог». Охладившись и немного придя в себя от остатков ужаса, накрывшего меня на даче, я прошел по родным комнатам, приглядываясь к знакомым мелочам, радуясь узнаванию, будто приобретая некую опору в образовавшейся пустоте и хаосе обвалившегося на меня абсурда, и постепенно отдаляясь и абстрагируясь от кошмара последних дней.

Однако надо было выйти в магазин, купить еды, да еще и зайти в пункт проявки пленок. Еще немного понаслаждавшись домашним покоем, я засобирался «в город», снова оделся и стал вытаскивать катушку с пленкой из фотоаппарата. Странно, пленка оказалась не перемотанной до конца, и в окошке счетчика кадров виднелось число «33», что указывало на то, что осталось еще четыре неотснятых кадра. Непонятно, мне казалось, что я отщелкал в лесу всю пленку до конца и смотал катушку.

Ладно, бог с ним, смотаем еще раз и проявим – не везти же пленку обратно на дачу из-за четырех кадров. Впрочем, это могло случиться и из-за того, что у меня начал барахлить механизм лентопротяжки, видно, сломался зубчик на шестеренке, и время от времени кадры не перематывались полностью, а иногда даже и накладывались друг на друга. Вот кончится лето, и сдам аппарат в ремонт.

Я открыл заднюю крышку аппарата, вынул черную цилиндрическую коробочку с пленкой, положил ее в карман. Потом снял с руки несвежий сбившийся бинт, увидел, что рана уже почти затянулась, нашел в аптечке широкий бактерицидный пластырь, аккуратно заклеил им порез и вышел из квартиры на лестницу.

Я отнес пленку в проявку, заказал печать фотографий, потом зашел в «Перекресток» и набрал готовой еды: разных салатов, солений, курицу-гриль, хлеба и всякого прочего на завтрак. К курочке взял бутылку сухого белого вина и довольный, совершенно успокоенный привычной московской суетой, вернулся домой.

Сел в гостиной за стол напротив телевизора, откупорил бутылочку и с удовольствием поужинал. Но после ужина тревожные мысли снова стали вползать в сознание, вклиниваясь между кадрами старого советского фильма, который я пытался смотреть, удобно расположившись в кресле.

Мне не давала покоя бумажка из старой жестянки из-под чая. Как там было написано? «…если ты – мое реальное «альтер эго», припиши на этом листке несколько слов о себе… мы сможем установить коммуникацию, которая позволит нам разобраться с этой «неразберихой» и выработать план действий для выхода из сложившейся ситуации или… взять происходящее под контроль». Я, конечно, в тот момент ничего приписывать не стал, не в том я был состоянии, но вот попробовать установить коммуникацию для того, чтобы выяснить хотя бы, с кем или с чем (прости, господи) я имею дело, было бы совсем неплохо.

Я прикинул текст своего послания, которое надо будет дописать на той бумажке: «Не знаю, кто ты и из какого мира, но если мы живем с тобой в одном пространстве (что вряд ли) и в одном и том же измерении (тогда почему я тебя никогда не вижу и не слышу), то оставь мне где-нибудь на видном месте свою фотографию». Потом подумал и добавил: «И еще сними и оставь фотографию своей левой ладони».

Чтобы не забыть, я записал всё это в тетрадь, где была моя статья с методикой исследования сновидений, положил тетрадь в кейс и отправился укладываться спать. На завтра, на вторник, у меня была назначена консультация у куратора, и, кроме того, мне нужно было съездить еще в одно место по делу, связанному с моими заработками. И забрать фотографии из печати. «Интересно, каким он будет, этот день?» – подумал я, засыпая.

…снова 23 июля, вторник, утро

Меня поднял отчаянный лай собаки. «Зараза, – мысленно выругался я сквозь сон, – Танька, что ли, из соседнего подъезда свою свору вывела во двор на прогулку?» Но к лаю почему-то примешался шум быстро проехавшей машины. «Постой-ка, как это по двору может ехать машина с такой скоростью?» – изумился я, по ходу того как с меня всё больше слетал сон. «Так обычно неистово лает дурная собака Витьки из дома напротив, которая гоняется за машинами, проезжающими по деревне мимо ее забора. Ну да, точно, это она», – я зевнул, перевернулся на другой бок и приоткрыл глаз. В поле моего зрения появился край стола под зеленой скатертью и шифоньер с зеркалом.

Я с удовольствием и хрустом потянулся. В комнате было светло, и теплый воздух, колыхавший прозрачный тюль на окнах, нес запах нагретых солнцем листьев и легкий аромат цветов. И тут меня пробил холодный пот. Я рывком сел в постели и ошалело огляделся. Как? Почему? Почему я в Шульгино? Я же вчера ложился спать в Москве! Я что, еще во сне? Не проснулся? Это сон?

Я отбросил одеяло и вскочил на ноги на ковер. Я действительно был на даче, и это точно не было сном. Я кинулся к раскрытому окну и увидел, естественно, палисадник, стол под березами и мою машину у забора, на которой я вчера укатил в Москву. Или не укатил? Или вчерашнего дня не было? Длинного дня в Москве с походами в магазин, в пункт проявки и ужином с вином? Или как раз это было сном? Длинным, ярким и подробным?

Я ошарашено отошел от окна, и мой взгляд вдруг упал на пустой стол. А где же бумажки с перечнем несуразностей, которые я перед отъездом оставил валяться на столе? Я их вчера прочитал, хорошо помню, и оставил вот здесь, посреди стола! Но зеленая поверхность была совершенно пуста. О! Нет, постой! Я вспомнил – уже уходя, я все же сгреб листки в кейс. В состоянии аффекта, и-тить!

Но в кейсе я их не обнаружил. В кейсе я вообще ничего не обнаружил из того, что собрал вчера в дорогу. Погоди-ка, еще была записка в коробке из-под чая! Я метнулся на терраску и стал искать эту записку. По-моему, я ее оставил брошенной на столе, когда ретировался в панике из дома. Но ее нигде не было. Зато была бутылка с засохшим колокольчиком, который исчез вчера. Ну, если это «вчера» было действительно.

Я нашел старую жестянку из-под чая и заглянул в нее – она была пуста. Я же вчера вечером в Москве даже придумал, что сюда приписать! Это тоже был сон? Мои внутренности снова сжал комок ужаса: мало мне беса-двойника и хаоса «несуразностей и накладок», может быть, еще и «день сурка» приключился, или того хуже – перенос в пространстве? Может, и во времени? Надо узнать, какой сегодня день и какое число. Срочно!

Я натянул штаны и выбежал из дома. За огородом у сараев Сережка, сын Виктора Николаевича, перебирал доски в поисках, очевидно, подходящей для его текущих строительных планов. Я окликнул его: «Серега! Привет! Как идет твое строительство?» Сережка обернулся и помахал мне рукой: «Привет! Идет помаленьку. Вот, надо подоконник на втором этаже подправить». «Серега, послушай, что-то я запутался – не могу сообразить, какой сегодня день!» «Так вторник, двадцать третье, – спокойно и уверенно ответил Сережка. – Ленка сегодня с утра на работу поехала. И вчера была на работе. Точно – вторник». «Спасибо, – хрипло крикнул я, проталкивая воздух сквозь спазм в горле. – А на машине я…» – и осекся. Не спрашивать же, в самом деле, уезжал я вчера в Москву или нет. Подумает, что я или рехнулся, или допился.

Я понуро побрел в дом: «Так, значит, все-таки, вторник. Значит, вчера был понедельник, и, судя по всему, я вчера уехал в Москву, и все, что там было – это не сон. Тогда как же я снова оказался здесь, в Шульгино? Вернулся ночью в бессознательном состоянии? Или у меня провал в памяти? Господи, если я еще не сошел с ума, то точно уже на грани!

Но, однако, если сегодня вторник, то мне надо собираться (еще раз!) и ехать в Москву – у меня сегодня назначена консультация у куратора, а заодно и по кое-каким делам, связанным с моими заработками, надо будет заехать там в пару мест.

Я соорудил легкий завтрак на скорую руку и стал готовиться к поездке. Взял пустой кейс и положил в него тетрадь со своей статьей по методике толкования сновидений, которую обнаружил аккуратно стоящей на этажерке. Дежавю – я повторял свои вчерашние действия! Тетрадь я предварительно пролистал и снова испытал шок – это была статья, которую точно написал я, и в отличие от той, что я видел в тетради вчера, в ней не было зачеркиваний, и цитата из Алана Уотса была на том месте, где я ее и расположил, а не в самом конце статьи.

Но нигде в тетради я не нашел запись своего ответа, подготовленного для дописывания в листок, найденный в жестянке из-под чая. Впрочем, это даже дало мне некую опору под ногами – похоже, я все-таки был у себя дома, а не в каком-то мистическом пространстве, населенном бесами-двойниками! Вот только как понять это перемещение в Москву и обратно? Ладно, с этим будем разбираться позже. Сначала – дела!

Я почувствовал некий прилив уверенности и даже слабого оптимизма! Завтра еще предстоит встреча с Ирэн, на которую я очень рассчитывал. А сейчас – в Москву! Уже на выходе я увидел фотоаппарат и взял его, чтобы вынуть кассету с пленкой. Словно я не делал этого вчера! В окошке счетчика, к моему удивлению, не было никаких цифр – значит, пленка перемотана. Еще одна загадка!

Я открыл крышку, вынул черный цилиндр кассеты с пленкой, положил его в кейс, взял ключи от машины, запер входную дверь и пошел открывать ворота. И уже сев в машину и взявшись за руль, я, наконец, заметил, что моя левая ладонь совершенно цела и не заклеена пластырем из московской аптечки. Я помотал головой, глубоко вдохнул, резко выдохнул и повернул ключ зажигания.

Машинка завелась сразу, как будто и не было долгого простоя, как будто я ездил на ней буквально только вчера (ха!), и выкатился задом из ворот на мостик через канаву и затем на улицу деревни. Ту самую, по которой мы гоняли мяч огольцами, и по которой пастух дядя Сережа тащил свой длинный кнут, шурша его дубленой кожей по плотно втрамбованной в песок гальке. В то время она была еще не заасфальтирована…

Стоп! Я мог бы поклясться, что ровно те же мысли мелькали у меня в голове и вчера, когда я выезжал из ворот на улицу! Ну да, потом я еще вспоминал Виталькиного отца на инвалидной тарахтелке, которую он больше чинил, чем на ней ездил, и про цистерну керосинщика с его дудкой! Черт, до чего же не хочется сходить с ума! Я застонал и полностью опустил стекла в дверях.

Сквозь салон лениво побежал горячий ветерок, наполненный запахами скошенной травы и нагретого асфальта. Я нажал на газ и покатился вдоль заборов к концу деревни, и дальше через поле и лес к выезду на Рублевское шоссе, как будто я не проделывал все это вчера.

…23 июля, вторник, вечер

Когда консультация закончилась, я вышел из широких дверей высокого стеклянного здания нового корпуса гуманитарных наук Университета и пошел к своей машине, вытаскивая из кармана ключи. Я уже открывал дверь, когда меня окликнула моя однокурсница Ольга. Ольга была молодой девушкой, впрочем, уже замужней женщиной, матерью, хотя ей не было еще и двадцати четырех лет, светло-русой, с большими синими глазами и очень красивым лицом с безупречным овалом, точеным носом, розовыми пухлыми чувственными губами, высоким лбом и чистой матовой кожей. Линии перехода длинной шеи в гладкие плечи были изящны и совершенны. Линии и формы женской фигуры, на мой взгляд, и создают ощущение красоты и гармонии. Или не создают. Кому как повезет. Беременность и случившиеся пару лет назад роды придали ее формам дополнительный объем, но в то же время и добавили мягкой женственности. Она умела так посмотреть своими огромными глазами из-под чуть кокетливо опущенного лба, что я просто таял и плыл в умилении.

К тому же она была большой умницей, и учеба, и работа давались ей легко, она была девушкой начитанной и очень приятной собеседницей – умела внимательно слушать, не торопясь перебить, когда слышала знакомую сентенцию, по поводу которой имела собственное мнение или пример из жизни, как это часто бывает у недалеких тараторок. Она мне очень нравилась. Если бы не ее семья и ребенок, я бы, пожалуй, не устоял перед ее женским обаянием и скатился бы в очередную влюбленность.

Я радостно заулыбался ей навстречу, а она быстро подошла ко мне в своей полупрозрачной летящей рубашке, сквозь которую просвечивало белье телесного цвета, и яркой желтой юбке выше круглых коленок. Она спросила, в какую сторону я поеду, и, как обычно, попросила подвезти ее до центра, до метро. Я часто подвозил и ее, и других сокурсниц, делал это охотно, я всегда любил женское общество, и девчонки набивались в мою машину под завязку.

Но сегодня на консультацию почти никто не приехал, и мы были с Ольгой в машине одни. Она расположилась на пассажирском месте рядом со мной и смущала меня своими округлыми голыми коленками и случайными прикосновениями к ним, когда я брался за рычаг переключения передач. Уверен, она, со свойственной ей женской интуицией и умом, знала об этом, но, похоже, это доставляло ей удовольствие.

Женщины, даже самые юные, чувствуют свою власть над нами и не упустят случая получить удовольствие от того, чтобы лишний раз убедиться в своей женской силе. Из наших прежних разговоров я вынес, что у них с мужем в последнее время не очень ладится – после рождения дочери он как-то охладел к своей молодой жене и стал проявлять некоторую отстраненность.

Я время от времени косился на эту красоту рядом с собой и думал: ну вот что нам, мужикам, надо, такая чудная девочка, а муж ее, похоже, заглядывается налево. Что это – пресыщение, тяга к новому, непознанному, а может быть, она слишком умна и тонка для этого спортсмена-остолопа?

Наконец не удержался и задал вопрос, не отрывая взгляда от светофора, который должен был вот-вот загореться зеленым светом: «Ты так рано вышла замуж, фактически сразу после школы, это что – безумная любовь или, пардон, обстоятельства сложились так, что нельзя было тянуть?»

Ольга слегка улыбнулась, ее, умницу, нисколько не смутил мой вопрос, мы на занятиях в парных и групповых беседах и куда на большие интимные откровенности часто шли, и спокойно ответила: «Да, казалось, что мы оба были безумно влюблены друг в друга. Мне тогда не было еще и девятнадцати, я была студенткой, а он, мой муж, всего на год старше меня.

Я уже тогда привлекала внимание мужчин, и за мной на первом курсе института начал ухаживать взрослый, и как мне тогда казалось, чуть ли не пожилой, сотрудник кафедры – ему было за тридцать. Знаешь, он так красиво ухаживал – ждал меня после занятий, дарил цветы, водил в театры, на выставки, целовал ручку. Но мне он казался каким-то слишком спокойным и сдержанным.

А этот, мой будущий муж, на какой-то вечеринке в квартире наших общих друзей потанцевал со мной, потом затащил в спальню и завалил на кровать. Он ведь у меня был первым. Ну я с ходу и влюбилась – высокий красавец, спортсмен, в общем, так и закрутилось. Ну и секс, конечно, безумный, где только можно и нельзя. Ну вот я и потащила его в ЗАГС, чтобы можно было легально спать вдвоем в доме родителей. И он не очень упирался. А потом дочка родилась, и секса стало сразу как-то поменьше. Да, сильно поменьше». Она задумалась и немного погрустнела.

«Видишь ли, Оль, я как старший товарищ, – я лукаво улыбнулся, – открою тебе один маленький мужской секрет, ну если ты еще сама не разобралась. Дело в том, что у вас, женщин, и у нас, мужчин, совершенно разные взгляды на привлекательность, секс, выбор партнера и любовь. Особенно у молодых.

У молодого парня в крови бушует гормональный шторм – там столько тестостерона, что у него просто постоянно торчит, и его единственная забота – куда бы это пристроить. И засовывает он его при первой же возможности в первую попавшуюся подходящую, с позволения сказать, дырку, пардон за мой французский. И, по большому счету, ему даже не очень важно, как выглядит владелица этого вожделенного отверстия, ну если, конечно, она не полный урод или жаба.

А девушка, открытая для любви, чья голова забита к тому же всякой романтической дурью, убеждена, что если этот озабоченный кролик лезет к ней с поцелуями и валит в койку, то это значит, что из всех возможных женщин мира он выбрал именно ее, такую замечательную и неповторимую, и что он разглядел, какая она необыкновенная и особенная, а следовательно, полюбил ее всем сердцем и сделал своей единственной избранницей. И в благодарность за эту наблюдательность, за разборчивость, за его правильный выбор она дарит ему в ответ, как ей кажется – в ответ, свою признательность, любовь, душу, сердце и тело. Но из всего этого набора молодца интересует только тело, да и то ненадолго – пока не появится новое доступное для изучения, сравнения и просто для коллекции тело.

И совсем другое дело – мужчина зрелый, который уже насобирал свою коллекцию и у которого гормональный шторм уже поутих и не блокирует мозг, и есть некоторый жизненный опыт, и в связи с этим он может более-менее осмысленно производить селекцию и выбирать из окружающих женщин такую, которая ему подходит не только внешним видом или тем, что хороша в постели, но и интересна ему своим внутренним содержанием, своей природной женственностью и тем, что ее система жизненных ценностей совпадает с его системой ценностей. Понимаешь?»

Поэтому твой зрелый ухажер и не тащил тебя с ходу в койку, а наслаждался раскрытием в тебе твоих женских и человеческих качеств. Ему нужно было, чтобы волшебный бутон твоей женственности раскрылся. И когда он раскроется, должно произойти чудо слияния интересов, душ, эмоций. И уж когда проснется взаимный интерес, появится двухсторонняя тяга, когда их затопит всепоглощающая нежность, когда они станут изнемогать от желания сплавиться в единое целое, вот тогда и появится койка как высшая точка слияния двух любящих субъектов, двух сияющих вселенных, исполненных любви.

И эта койка по полету ощущений не идет ни в какое сравнение с примитивным удовлетворением физиологической потребности, пусть даже и страстной, и уж тем более не сравнится с соитием, спровоцированным простым спортивным интересом и установкой количественных и коллекционных рекордов. И зрелый партнер все это знает и ведет тебя по этой дороге. Вел.

Мы немного помолчали. Ольга задумчиво смотрела вперед сквозь лобовое стекло. Интересно, что творилось в ее хорошенькой головке? Может быть, она вообще думала о чем-нибудь своем, бытовом. Скажем, что приготовить сегодня на ужин? Черт его знает, что у них там происходит в их женских мозгах. Вот уж поистине загадка природы!

Я скосил на нее взгляд и продолжил: «Вот я как-то раз видел сценку, как голубь добивался внимания голубки. Она индифферентно клевала зернышки с асфальта, а он долго танцевал вокруг нее, раздувался, ворковал, кланялся, тряс крыльями, забегал то сбоку, то спереди, всем своим видом показывая, что он просто без ума от нее, и какая она замечательная и неповторимая, просто умирал от любви и страсти.

И, наконец, утанцевал, уворковал, уговорил – она присела перед ним покорно. Он вскочил ей на спину и трепыхался там несколько секунд. Потом успокоился, сделав свое дело, сдулся, встряхнул головой и, совершенно потеряв всякий интерес к своей «возлюбленной», сделал по ее спине пару шагов, наступил своей красной когтистой трехпалой лапкой ей на голову и, оттолкнувшись от этого удобного возвышения, взмахнув крыльями, улетел по своим важным мужским делам.

У голубки пригнулась головка от этого толчка, потом она встала на лапки, отряхнулась, посмотрела вслед этому сизому красавцу и пошла дальше подбирать клювом зернышки с земли. Вот так. Природа! А ты говоришь – любовь, избранница!

Я остановился у метро. Ольга, собираясь выходить из машины, повернулась ко мне, облила синевой своих глаз, сказала: «Спасибо» и ласково чмокнула меня в подставленную щеку своими мягкими теплыми губами. Был большой соблазн резко крутануть головой, чтобы поцелуй пришелся не в щеку, а в губы.

Обычно этот незамысловатый дешевый трючок производит ошеломляющее действие – девушка от неожиданности замирает в ступоре удивления, и это позволяет затянуть поцелуй, который тут же переходит из категории ничего не значащего дружеского «чмок, пока!» в совершенно, совершенно иное качество. Но в этот раз я удержался – то ли счел это неуместным, то ли здравый смысл возобладал, то ли просто струсил. Влюбляюсь-то я на раз, а у нее семья, дети… И такая славная девочка.

Закончив все свои финансовые дела, я подъехал к дому в уже сгущавшихся сумерках. Запарковал машину под липами в тихом пустом летнем дворе, на том же месте, что и вчера, и поднялся в прохладу спящей квартиры. Освежившись под душем, я снова прошел по родным комнатам, с особым вниманием приглядываясь к знакомым мелочам, мебели, шкафам, полкам с книгами, часам, статуэткам. Да нет, все вроде на своих местах, и все такое узнаваемое, такое знакомое. Моё. Ощущение родных стен как-то меня успокоило, я расслабился и завалился в кресло перед телевизором. Однако холодильник был пуст, и надо было выйти в магазин, купить еды, да еще и зайти в пункт проявки пленок.

Пришлось выбраться из кресла, одеться и отправиться «в город». Я мазохистски нарочно проделал еще раз все, что делал вчера, стараясь не пропустить ни одной мелочи, пройти по пройденному кругу, повторить все в той же последовательности. Пусть даже и в условном вчера.

Я снова отнес пленку в проявку, заказал печать фотографий, потом зашел в «Перекресток» и набрал готовой еды – специально тех же салатов, солений, курицу-гриль, хлеба и всякого на завтрак. К курице снова взял бутылку сухого белого вина и довольный и даже как-то подуспокоенный этим, в сущности, напрочь лишенным всякого смысла повторением, похожим на какой-то интуитивный ритуал, а больше успокоенный привычной московской суетой, вернулся домой.

Накрыл на стол, откупорил вино и с удовольствием поужинал. Но после ужина тревожные мысли снова стали вползать в сознание – что же все-таки происходит, как объяснить эти провалы памяти, все эти несуразности, появление этого беса-двойника, который пишет мне письма, и, главное, теперь еще и неожиданные перемещения в пространстве? Но внятного объяснения всему этому не находилось.

Чтобы справиться с нарастающей тревогой, я пошел к книжному шкафу с научной и эзотерической литературой и стал задумчиво просматривать названия на корешках, вынимать кое-что, пролистывать и ставить на место. Нет, все было не то. Я вспомнил книгу Бартеньева, мне вдруг показалось, что в ней есть какие-то намеки на схожие обстоятельства и, возможно, есть и подсказки, и даже решения и ответы на мои вопросы. Но она осталась на даче.