Разбудите меня, когда закончится февраль

— Лер! — не замечая на себе недовольных взглядов, шёпотом позвал её я.

Лера оторвалась от работы и осторожно выглянула из-за компьютера, глядя на меня с ожиданием. Обладательницы приторных духов тоже прекратили работу и, сложив руки на клавиатуре, глядели на меня не сводя глаз, что не замечать было уже невозможно.

— Выйди на пять сек, — почему-то всё так же шёпотом попросил я.

Тяжело вздохнув, Лера демонстративно захлопнула папку с документами и, не глядя на провожавших её любопытными взглядами дам, невозмутимо продефилировала в коридор.

— Чего тебе? — недовольно сложив руки на груди, она смотрела на меня снизу вверх.

— Знаешь, где Василиса? — я старался говорить как можно тише, но эхо разносило мои слова по пустому коридору дальше, чем я мог видеть. — Она давно уволилась?

— Ты с Луны свалился, Сухов? Мне почём знать, где она? — Лера усмехнулась и расслабленно оперлась спиной о стену. — Как уволилась — ни слуху ни духу, трубки не берёт. Она теперь просвещённая, куда уж с простым офисным планктоном водиться.

— В смысле просвещённая? — я бы, может, и пропустил эту фразу мимо ушей, но изо всех сил цеплялся за любые намёки как мог.

— В смысле жить нужно осознанно и избавляться от ненужных людей, делать то, что нравится, а не то, что от тебя требует общество, — попыталась изобразить Василису Лера, некрасиво скривив губы. — И вообще, хочу, могу и буду. Ты что, женщину свою не знаешь?

Я уже давно ничего не понимал и мог только пожать плечами.

— Получается, не совсем.

— О-о, да ты, брат, похоже, тоже из ненужных? — Лера с сочувствием посмотрела мне в глаза. — Что, сбежала от тебя?

— Нет, — я не выдержал её взгляда и неловко солгал. — Просто не знаю, где она. Думал, ты подскажешь.

— Ну да, просто, — кивнула головой Лера и похлопала меня по плечу. — Просто, Антон, послала твоя Василиса тебя, меня, работу эту и свалила куда-нибудь на Бали или, на худой конец, к бабушке в деревню, и жизнью наслаждается, а ты вот бегаешь по знакомым, ищешь то, не знаю что. Мой тебе совет — езжай домой, проспись и забудь. Забудь всё как плохой сон.

— Ладно, Лер, спасибо, — я стряхнул её руку. — Заебался я уже спать.

— Найдёшь её, скажи, что я передала, что она сука! — Она ушла и оставила меня вновь в полном неведении.

Этот разговор не дал ровным счётом ничего, что могло бы приблизить меня к ответам, и у меня теперь не осталось никаких намёков на произошедшее, кроме закрытого кабинета Василисы. Мне казалось, он хранил в себе какую-то тайну, какую-то подсказку, которую она оставила только для меня. Я снова подошёл к её кабинету, на всякий случай оглянулся, чтобы убедиться, что меня никто не видит, ещё раз дёрнул ручку, навалился плечом на дверь и несколько раз ударил всем корпусом по ней. Она поддалась после третьего удара, звонко шлёпнулся на пол внутри наличник, и я, багдадским вором, осторожно шагнул в полумрак и закрыл за собой дверь.

Здесь пахло тленом. Тёмным парижским трёхсотлетним семейным склепом какого-то вельможи времён Директории. Я в такой никогда не был, но почему-то был уверен, что там запах именно такой. Я пошарил рукой по стене в поисках выключателя, несколько раз щёлкнул тумблером, но свет так и не загорелся — кто-то хозяйственный уже выкрутил лампочку. На мгновение показалось, что это была моя собственная гробница, холодок ужаса пробежал по позвоночнику, и, чтобы убедиться, что меня не замуровали, я снова приоткрыл дверь.

Наваждение тут же ушло, вылетев в коридор, а в комнату вместо него просочилось немного света. Узкий кабинет без окон, два шкафа вдоль стен и стол с компьютером в углу. Я достал телефон, включил фонарик и только тогда снова закрыл дверь.

Я понятия не имел, что ищу, поэтому планомерно осмотрел пустой платяной шкаф, потом второй — с аккуратными рядами папок с бумагами, в которых было полно графиков и таблиц, но ни крупицы того, что мне нужно. Я нарочито тщательно перебирал эти старые и местами пожелтевшие листы, понимая, что если что-то здесь и есть, то только в ящике её рабочего стола, — но чертовски боялся открыть его и обнаружить, что он пуст.

Но полки и коробки безжалостно заканчивались, как бы медленно я их ни перебирал, пока не оставили меня один на один с последним, ждущим, как затаившийся хищник, слегка приоткрытым в хитром оскале ящиком. Я сел перед ним на стул и аккуратно потянул на себя. Забившись в дальний угол, оттуда выглядывала неряшливой стопкой странная, истрёпанная и неаккуратная гора бумаг. Что-то в этой стопке было неправильно, и, присмотревшись, я понял, что это книга. Это был самиздат: на обыкновенной офисной бумаге кто-то что-то распечатал на лазерном принтере и неудачно стянул красной льняной ниткой.

Есть такое понятие, называется «эффект мёртвой долины». Это когда задуманные добрыми и отзывчивыми милые мультяшки, нарисованные так похожими на человека, что, глядя на них, становится жутко, так, как будто увидел оживший кошмар, самый страшный кошмар своего детства. Я смотрел на эту книгу, и внизу живота у меня всё сжалось, как будто я смотрел на живого мертвеца, ещё не зная, что там написано, но уже чувствуя нутром, что мне не хочется знать об этом.

Я потянулся за книгой и положил её перед собой на стол так быстро, как будто это был кусок раскалённого металла. На обложке ровными буквами каким-то бледным шрифтом было выбито название:

«Евангелие от Ананты».

Это был осколок чего-то неизвестного, того, что в нормальном мире здесь не должно было быть, как будто я стоял посреди саудовской пустыни и смотрел на чёрный камень Каабы, объяснить появление которого здесь можно было только высшим провидением. Эта книга, или что это там было, рождала тревогу за саму реальность, раскалывая мой мир на «до» и «после» того, как я её увидел. Часть жизни Василисы, абсолютно неизвестная мне, часть жизни, так тщательно закрытая, что в мире, в котором я жил, этого просто не могло быть.

Я открыл первую попавшуюся страницу и начал читать.

«Мы живём в рамках правил, придуманных не нами и задолго до нашего рождения. Из поколения в поколение, начиная от Адама, мы с каждым коленом теряем всё больше знаний о себе и о мире. Веками собирая опыт предков, мы добавляем к нему свои ошибки и передаём детям только то, что смогли увидеть, слепо веря богам, мудрецам, лжепророкам.

Для подавляющего большинства людей жизнь представляет собой трассу — дорогу из двух полос, по правой из которых можно только поворачивать направо, а по левой — только проехать вперёд. Но впереди стоит светофор, и стрелка поворота направо горит вдвое меньше, чем зелёный сигнал проезда прямо. И уже скопилась очередь из желающих повернуть направо, и вся правая полоса занята ожидающими своей очереди. И те, кто едут прямо, проезжают быстро, снисходительно глядя на тех, кто остаётся справа, и благодарят вселенную за то, что им не нужно поворачивать. А те, кто стоит в этой долгой длинной очереди, ожидая разрешения проехать туда, куда нужно, бросают недовольные взгляды на тех, кто проезжает слева, и проклинают тех, кто поставил этот несправедливый светофор.

Однако есть те, кто не собирается ждать своей очереди в пробке, чтобы повернуть направо, а проезжают прямо и перед поворотом протискиваются между машинами ожидающих в очереди, и у них получается поворачивать направо намного быстрее, чем они должны были это сделать, отстояв свою очередь.

Если не брать ту небольшую долю, которой повезло ехать прямо, всех остальных можно разделить на две группы: хорошие и плохие. Хорошие живут по правилам, покорно ждут свою очередь в пробке. Они могут быть осознанными хорошими, когда они полностью принимают существующие правила и, глядя на тех, кто их нарушает, принимают вероятность существования плохих людей, но это никак не влияет на их мировосприятие. Они могут быть злыми хорошими, озлобленными на мир, на несправедливое правило, на отсутствие наказания для тех, кто нарушает установленные правила, на вообще возможность того, что кто-то имеет смелость не жить по этим правилам, по которым они сами живут, и злиться на тех, кто перестраивается в правый ряд где-то далеко впереди, и не пускать прямо перед собой тех, кто пытается перестроиться перед ним. Они могут уповать на вселенную, они могут пытаться втиснуть других в свои правила, они могут не замечать несправедливость, они могут чувствовать себя комфортно, они могут чувствовать себя раздражённо — но всё равно они остаются людьми, которые следуют правилам и которые не могут их нарушить.

Плохие — другие. Они знают, как обходить правила, они не считаются с мнением хороших, они могут понимать, что за нарушение правил существуют наказания, и принимать последствия за них, а могут так же, как и хорошие, уповать на вселенную и надеяться, что наказание за их действия их никогда не достигнет. Они могут спешить по каким-то своим очень важным делам и думать, что их дела важнее тех, кто стоит в очереди справа, они могут просто презирать тех, кто стоит справа, они могут не замечать тех, кто стоит справа, а в конечном итоге ключевое отличие от выстроившихся в очереди в том, что они могут себе позволить жить, нарушая установленные правила, и делать это в ущерб окружающим. Потому что даже если кто-то справа его не пропустит, прижмётся к машине впереди, такой плохой лишь проедет немного вперёд и найдёт того, кто его пропустит.

Правый ряд стоит так долго не только потому, что светофор горит вдвое короче, правый ряд стоит так долго ещё и потому, что половина тех, кто едет слева, забирает у них время зелёного света.

Категории «хороший — плохой» здесь уместны лишь в том случае, если возвести в императив правила дорожного движения. А что, если светофора нет? А что, если дорожных знаков нет? А что, если большей части тех, кто поворачивает направо, на самом деле нужно налево? А что, если убрать дорогу и бордюры?

Хороший или плохой возможны лишь в парадигме принятия рамок и правил, и лучше, если эти правила примут всё поголовье. В противном случае есть лишь те, кто готов взять на себя ответственность за принятие собственных решений, и те, кто ищет эту ответственность вовне».

Я перевернул сразу целую стопку страниц и прочитал ещё.

«Пусть многие говорят, что время идёт, но вы должны знать, что на самом деле времени не существует. Время — это липкая субстанция, которой люди смазывают себя из года в год, оставляя зарубки на душе. Для монаха, достигшего нирваны и просидевшего в позе лотоса сто лет, прошло всего одно мгновение, а для сторонних наблюдателей — целых три жизни.

Великий змей Шеша покоится в водах мирового океана вне пространства и вне времени, и каждая из его голов — это неисчислимое множество миров прямо сейчас, ни вчера и не завтра, не в прошлом и не в будущем, — так было, когда человек ещё не родился, и так будет, когда умрёт последний человек.

Только человек волен идти. Тысячелетние цивилизации, технический прогресс, полёты в космос и семь миллиардов людей — всё это потому, что кто-то решил идти, а не стоять.

Все головы великого змея Шеши растут из его туловища, на котором покоится Вишну, и каждый, кто однажды в своей жизни решит идти, должен спуститься с одной головы Шеши, через туловище — поднявшись на другую. Человек не властен над временем, потому что времени не существует, человек не может идти вперёд или назад, неважно, этих понятий тоже не существует — человек может оставаться там, где он есть, потому что мир неизменен. Человек может идти только через единение с Вишну, меняя одну голову великого змея Шеши на другую, — меняя один мир на другой».

Я бросил книгу на стол, и с обратной стороны обложки в меня впилось десятками слепых глаз стилистическое изображение многоголового змея в круге. Маленький кривой рисунок как будто не мигая смотрел на меня, являясь свидетелем моего испуга неизвестности и необъяснимости огромного мира, о котором я не знал до этого. Мира, в котором жила Василиса, о котором знала Лера, от которого бежал Рыбин, — мира, которого я последовательно избегал всё это время, искренне надеясь, что его не существует. И вот его осколок, как древний артефакт перед ошеломлённым археологом, лежал передо мной, насмехаясь над всей научной теорией бытия, которую я так тщательно выстраивал.

Больше всего мне хотелось оставить это здесь, завалить породой рассуждений о том, что теперь меня это не касается, убедить себя, что можно забыть и Василису, и её тайную жизнь, притвориться, что меня это не касается, и вернуться в свою квартиру и в свою жизнь. Вернуться назад, вычеркнуть эти десять лет, как будто их и не существовало, вместе с Василисой и жизнью, которая была не прожита, остаться там и найти женщину, которая не уйдёт от меня к какому-то Вове П., потому что учение из маленькой глупой книжки от многоголового пресмыкающегося не скажет ей, что так можно сделать. Привязать эту женщину к себе, самому стать для неё таким учением и наслаждаться покоем предсказуемости.

Я мог бы убедить себя, что этот город — хорошее место для жизни: тут мне всё знакомо, тут есть мой любимый ресторан, тут есть кинотеатр и озеро неподалёку. Здесь нет очередей в детские сады, здесь так мало людей и так много работы на заводе, что, если ты не захочешь, — тебя никогда не уволят. Во дворе есть лавочка, на которой можно вечерами курить и смотреть на закат, а в соседнем подъезде прекрасный магазин, где алкоголь продаётся даже ночью. Я мог бы приходить после работы домой, спокойно садиться на диван и, открыв бутылку пива, смотреть свой любимый сериал уже десятый раз, но, клянусь, даже в десятый раз он всё так интересен!

Я мог бы убедить себя, что всё это был не я, что всё это время я жил не свою жизнь, а жизнь какого-то выдуманного мальчика, и пока я достаточно сильно в это верил, Василиса была рядом. Но как только Василиса поняла, что этот выдуманный мальчик — не я, она наконец нашла его в другом. Так, может быть, мне пора самому себе признаться, что все эти совместные мечты были не мои мечты, а Василисы? Что мы так ничего из этого и не сделали только потому, что на самом деле я этого не хотел, а хотел лишь только хотеть этого?

Я закапывался всё глубже в себя, и вот уже кабинет превращался не столько в склеп остатков моей любви, сколько в мой собственный. Сумрак неожиданно стал намного гуще, чем тогда, когда я только вошёл в эту комнату. Папки, стены и пустые листы на полу перестали быть белыми и превратились в серые пятна на грани видимости, и только книга на столе белела ярким бельмом посреди хаоса моей разрушенной души. В коридоре стало подозрительно тихо, и никакие звуки сюда не проникали, и вот уже едва слышно зашуршали мыши где-то за шкафом, чертовски напоминая шорох клубка змей где-то у себя в гнезде.

Даже не страх, а какой-то животный ужас толкнул меня из кресла, и я, не помня себя, выбежал наружу, захлопнув за собой дверь кабинета так быстро, как только мог, пробежал пустой коридор, так никого и не встретив, и, перепрыгнув через турникет, миновал Василича и его пост охраны, быстрее, быстрее, как можно быстрее покинуть это место, в машину, захлопнуть все дверцы! Я несколько раз в истерике нажал на кнопку центрального замка, пока не понял, что сижу на улице в машине и громадина здания управления расселения осталась через дорогу, а мне в лицо сверху светит яркое весеннее солнце.

Я завёл машину и поехал прочь и от этих мыслей, и от этого места.

Из окон машины на меня смотрел ненавидящий меня город, проносясь мимо знакомыми пейзажами, искажёнными тенями закатного солнца. Я отворачивался от окна к окну, стараясь стряхнуть навязчивую мысль, что я вот-вот увижу её возле старого клёна на перекрёстке, за обшарпанным ларьком «Союзпечать», в свете неоновой рекламы суши-бара, но память услужливо вырисовывала её силуэт в объятиях змеиного бога на фоне знакомых мест, подсовывая обрывки воспоминаний, словно старый диафильм.

Убогие, уставшие от собственного существования тёмные улицы и переулки не заметившего собственной смерти прогорклого города мелькали за окном, сменяя одна другую, а мне казалось, это моя жизнь выплеснулась и утекла по выщербленному асфальту проспектов во тьму. Мелькающие огни загоревшихся фонарных столбов и фар редких встречных машин на мгновения выхватывали меня сквозь стекло из небытия, но от этого темнота сгущалась лишь сильнее. Жутко захотелось пить, я шарил глазами по салону и зажмуривался на светофорах. Но и здесь был этот город с его улицами, пролетающие огни, словно падающие звёзды, и Она, в жутком хороводе с ними. Пытаясь спрятаться хотя бы от света, я закрывал лицо руками, но кромешная тьма была ещё беспощадней, и вот во мне уже ничего нет, кроме зияющей пустоты одиночества. Я бросил машину у какого-то торгового центра и купил бутылку виски в ближайшем магазине, когда ночь уже накрыла город неспокойной темнотой.

Ноги сами несли меня по знакомым, как линии на ладони, улицам. Я знал здесь каждый дом, каждый кирпич, любая подворотня дышала ярким прошлым, и незаметно для самого себя, пробродив по осточертевшему городу часа три, я вышел к старому студенческому общежитию.

Я мог бы жить в таком, если бы когда-то отважился уехать отсюда. Всё, что когда-то жило во мне в мечтах о таком будущем, давно умерло, мирно уступив место моей новой жизни. Но теперь и она перегорела спичечным коробком в печи судьбы, присыпав новым пеплом старое кострище. От этого зарешёченные балконные окна смотрели на меня, словно старые друзья после долгой разлуки, примирительно распахнув объятия. Они могли бы помнить меня совсем другим, но от того, что я изменился, не стали ненавидеть. Их щербатые улыбки умиротворяюще поддерживали меня, напоминая, что жизнь может быть совсем другой, что она нелинейна и таит в себе неисчислимое количество поворотов.

— В твоём парадном темно, — раздался с пятого этажа обильно пьяный голос одного из студентов, — резкий запах привычно бьёт в нос…

Из приоткрытого окна густо валил дым и звон порядочно расстроенной гитары, парень старательно выводил Чайфа, и песня летела над моей головой воздушными летними облаками.

Ты жил под самой крышей, там немного ближе до звёзд,

Ты шёл не спеша, возвращаясь с войны.

Со сладким чувством победы,

С горьким чувством вины.

Я сел на ступеньку подъезда, отхлебнул из бутылки, и песня унесла меня куда-то далеко, к самому началу моей жизни, в то время, когда я был переполнен надеждами и сомнениями, когда я жаждал свободы и пил несущиеся дни залпом, не оборачиваясь назад и не заглядывая вперёд. Я был ветром — и единственное, что меня пыталось удержать, — это решётки на балконных окнах собственных заблуждений, в которых я жил. Женщины, друзья, ещё раз женщины и вдох свободы на полную грудь, и нет таких якорей, что остановят, и весь мир как на ладони, и я двадцатиэтажный шагаю семимильными шагами — вот каким должны были быть эти десять лет, не будь этих решёток.

И нет Её. Она была далёким светом в грядущем, звездой на бесконечно высоких небесах — теперь только жгучие воспоминания несгоревшими костьми в остывающих углях, и никакой возможности это остановить.

Я пил виски, слушал Чайфа и не мог даже сейчас поверить, что без Неё могла бы быть жизнь. Всё стёрлось ластиком, и только здесь, как в машине времени, Вселенная великодушным жестом напомнила мне о той забытой возможности жизни, и теперь я не мог ею надышаться. Я пил, улыбался, смотрел на бархатное звёздное небо, и мне было легко.

Я боялся посмотреть вниз. Я знал, что пустой, как кошелёк бедняка, город равнодушно взирал на меня чёрными бельмами окон, за которыми смотрели свои сны мирные граждане, и ему очень хотелось напомнить мне, где именно я нахожусь. Даже когда меня начало мутить от выпитого, я сколько мог не опускал взгляд, хотя наваждение уже давно спало. Наконец, чтобы не наблевать под себя, я встал и сделал два шага в сторону. Меня вывернуло почти наизнанку у ближайшего дерева, прямо на тротуар, благо никто этого не видел, кроме большого чёрного кота, вылизывающего яйца у водосточной трубы. Кое-как вытершись рукавом пальто, я вернулся на своё место, не решаясь закурить.

— Хреново, да? — раздалось где-то неподалёку.

— Отъебись! — только и смог выдавить из себя я.

— Так бухать надо меньше, нормально будет, — не унимался голос.

Я очень сильно рисковал, поднимая голову, потому что она ходила ходуном, но мне было очень интересно, кому был так интересен одинокий ночной алкоголик. И хоть у меня в глазах уже двоилось, я не смог увидеть даже одного человека вокруг — только я, облёванное дерево и кот.

— Ты знаешь, чем человек отличается от кота? — меж тем продолжил кот, глядя прямо на меня. — Кот, когда хочет есть, просто идёт и ест. Человек придумывает ритуалы, вину, оправдания и в итоге умирает от голода, потому что боится неправильно открыть холодильник.

— Блять, — я застонал и снова опустил голову в колени. Не хватало мне только с животными разговаривать!

— Ты её ищешь, но когда найдёшь, что скажешь? — не унимался кот. — Ты бежишь, чтобы бежать. Тебе не нужно её найти. Тебе нужно искать.

Вряд ли при белой горячке больной должен осознавать, что у него белая горячка, но, понимая это, я понимал и то, что коты не умеют разговаривать. Я в стельку пьян, я разговариваю с котом, и всё-таки я совершенно точно не сошёл с ума. Наверное, этому явлению и есть какое-то научное объяснение, но я его не знал и вряд ли в этом состоянии был способен его понять.

— Отвали, — устало отмахнулся я.

— Ну да, ну да, пошёл я нахер, — кот как будто снисходительно кивнул головой и процитировал известный мем. — Я сижу под этой трубой много дольше, чем ты здесь пьёшь. Я видел, как люди приходят, ищут, не находят и уходят. Иногда они возвращаются. Иногда нет. Но никто из них не сидел на месте так долго, как ты.

Постепенно становилось жутко. Либо я начинал трезветь, либо меня накрывала алкогольная паника, и я, оглядевшись, увидел припаркованное у дороги такси в режиме ожидания. Идти до него было недалеко, метров сто, но сейчас они казались бесконечностью.

— Ты не настолько уникален, как ты думаешь, — кот как будто начинал терять ко мне интерес. — Все, когда устают, смотрят на звёзды. Но звёзды — это просто дырочки в небе, и в них можно смотреть с обеих сторон. Я хочу сказать, что ты ищешь её там, где её нет. Как и всегда.

— Иди ты нахер, говорящий кот, — без злобы отмахнулся я от него и, с трудом поднявшись, отправился к такси.

Ноги слушались меня с трудом, иногда казалось, что я лечу, но до машины я добрался удивительно быстро. Я свалился на заднее сиденье, едва управляя конечностями, и на немой вопрос таксиста просто махнул рукой.

Мы ехали очень медленно, таксист, по всей видимости, боялся меня растрясти, а я пялился в окно, боясь пошевелиться и вызвать очередной приступ тошноты. Не знаю почему, но горячечный бред с разговором с котом не шёл у меня из головы, и обрывки мыслей и фраз суетились вокруг странной фразы — «звёзды — это дырочки в небе».

Звёзды.

Дырочки в небе.

Если захочется блевать, нужно открыть окно.

Не думать о том, что меня тошнит.

Где здесь кнопка открывания окна.

Почему звёзды — это дырочки?

Если звёзды — это дырочки, то в них можно заглянуть?

Глядеть на звёзды лучше в телескоп.

Большие телескопы в обсерваториях.

Обсерватория!

— Я вспомнил! — вслух крикнул я так неожиданно, что таксист с испугом обернулся. — Обсерватория! Едем в обсерваторию.

Когда-то давно в Полюстрове был свой исследовательский институт и обсерватория при нём. Закрылся он ещё в Союзе, и какой-то причудливой петлёй судьбы оставшиеся здания были переданы на баланс завода. Никто не знал, что с этим делать, и обсерватория так и осталась стоять законсервированной, пережив в таком состоянии и Союз, и завод. Месяц назад мы с Рыбиным проводили там опись, и на одной из стен, рядом с небольшой институтской площадью, я видел причудливые граффити, в которых, теперь я знал, можно было увидеть множество многоголовых змей!

Может, это алкоголь во мне говорил, но я вдруг допустил мысль, что Василиса меня и не бросала, а её «разобраться в себе» действительно означало какое-то внутреннее стремление к новому учению. Быть может, она попала в какую-то секту — вот библия в столе, вот место отправления культа. А где ещё лучше просвещать последователей секты в этом городе, как не в обсерватории. Намоленное, можно сказать, место, со смыслом! И быть может, записка была вовсе не насмешкой надо мной, а зашифрованной просьбой о помощи?

А я не понял!

Видит бог, я бы сейчас сжёг себя в приступе вины и паники, совсем забыв о тошноте, злости и мечтах о свободе, но такси остановилось.

— Приехали, — не оборачиваясь, тихо сказал таксист.

Я выскочил из машины, даже не удивившись тому, каким образом мы оказались здесь так быстро, не разбирая дороги, добежал до площади и только там остановился. Здесь было тихо и пусто. Только с огромной стены трёхэтажного здания свысока на меня смотрели сотни и сотни слепых глаз Великого Змея Шеши.