Разбудите меня, когда закончится февраль

Когда оказалось, что мы здесь разворовывали прошлое, а не строили будущее, смириться с этим оказалось проще, чем можно было предположить. Будущее туманно и непонятно, иногда в нём нет ничего хорошего, а прошлое можно распилить, продать и получить за это если не премию, то оклад уж точно.

Не заходя на проходную, я обошёл главный корпус, пригибаясь и стараясь быть незаметным под окнами бухгалтерии, и, нырнув во всем известную дыру в заборе, через которую кладовщики по пятницам выносили украденный за неделю бензин, я направился прямиком к сорок четвёртому боксу. Ещё на прошлой неделе мой напарник Иван Рыбин из отдела по оценке непрофильных активов раскопал в архиве неоприходованную партию лодочных генераторов, непонятно зачем купленных заводом когда-то в семидесятых. Продажа этой партии сулила для нас стать сделкой месяца, а может быть, и квартала, поэтому мы уже неделю разбирали завалы в законсервированном ещё в восьмидесятых складе управления геологоразведки.

Натоптанная тропинка, бегущая между стен давно заброшенных цехов, обрывалась поворотом к складам ГСМ транспортного отдела, и последние несколько сотен метров мне пришлось преодолеть по высоким обледенелым сугробам грязного снега. Дважды провалившись по колено и поцарапав лодыжку о наледь, я, громко топая ботинками, наконец зашёл в бокс.

Длинное метров на триста и некомфортно узкое помещение высотой в два человеческих роста едва освещалось рассеянным светом от трёх неравномерно распределённых плафонов. Деревянные ящики и картонные коробки были выставлены вдоль стен до самого потолка, делая проход между ними настолько узким, что во мне начал разыгрываться приступ клаустрофобии. Проход между ящиками терялся где-то вдали в сумраке, так что не было видно противоположной стены, и там, в пятне мутного света, на меня, прищурившись, смотрел Иван с коробкой на перевес.

— Антон, блядь, ты охуел? — вместо приветствия, с искренним возмущением поинтересовался он. — Я ебашу за двоих, а тебе даже перезвонить сложно? Я уже думал, ты сдох!

— Сорян, опоздал, — теоретически Рыбина можно было бы назвать моим начальником, но фактически у нас были равнозначные должности, и весь этот театр разыгрывался только для одного зрителя — для него самого.

— Опоздал? — искренне удивился он и с чувством бросил под ноги коробку, которую держал в руках. Там что-то жалобно звякнуло, и звук этот почему-то отдавался тонкой болью где-то у меня под лопаткой. — Я тебе два дня звоню! Таисия ищет тебя со вчерашнего утра, какой работой ты у меня только не занят, лишь бы у тебя не было времени пойти в офис!

Мне показалось, что Ваня начинал перегибать палку, и я полез в карман за телефоном. Это было непроизвольное действие, чтобы только подтвердить свою следующую фразу о буквально двух пропущенных звонках, но как только я взглянул на экран, я понял, что Иван прав — сегодня был уже вторник, и, проведя пальцем по экрану, я действительно увидел пропущенные и от Ивана, и от Маргариты, и даже от Таисии. Похоже, что я беспробудно пропил не только выходные, но ещё и понедельник.

— А блять! — искренне удивился я своим собственным возможностям набухиваться. Мне почему-то стало смешно, и я с улыбкой спросил то ли Ивана, то ли себя: — А куда делся понедельник?

— Смешно, — согласился со мной Иван и кивнул головой.

— Правда, — всё ещё глупо улыбаясь, подтвердил я. И теперь, когда мы во всём разобрались, я подошёл и поздоровался с Иваном за руку. — Первый раз так нахерачился, вообще не помню вчерашний день.

— Зато я помню, — улыбнулся Иван и закурил. — Я вчера весь день в одно лицо разбирал эти сраные коробки, в поисках этих сраных генераторов, но, похоже, сраные советские кладовщики меня опять наебали.

Я огляделся вокруг, и оказалось, что Иван стоит посреди живого вороха вскрытых коробок, покрытых пыльной паутиной, часть из которых оказалась просто брошенной дальше по проходу.

— Я вот понимаю, почему Советский Союз развалился, почему этот сраный завод развалился, — продолжал Иван. — Каждый раз ищешь одно, а находишь другое. Каждый раз в документах написано что-то типа «пиздатые подарочки из прошлого», а на самом деле там как обычно неправильно заведённый кусок говна.

Я присел на корточки у коробки и заглянул внутрь. Конечно, никаких корабельных генераторов там не было: она была доверху заполнена аккуратно завернутыми в промасленную бумагу карбюраторами для старого советского автомобиля «Москвич-412». Это было очевидно даже не разворачивая ни одного из них, потому что точно такой автомобиль когда-то был у моего отца, и каждую детальку этого волшебного автомобиля мне довелось подержать в руках в его гараже.

— Это карбюратор от «Москвича», — сказал я вслух и взял один из них в руки, чтобы развернуть.

Эти воспоминания хранились где-то на самом дне, мне было тогда лет пять-шесть, я катался возле гаража отца на своём трёхколёсном велосипеде, пока он рылся под капотом своего любимого автомобиля. Не знаю, он действительно так часто ломался или ему просто нравилось его пересобирать, но каждые выходные он убегал из дома, брал меня с собой, и, пока он что-то крутил, варил, стучал, — я подавал ему гаечный ключ, молоток или просто держал какую-то железяку, чтобы ему было удобно её прикрутить. С одной стороны, после этого я возненавидел автомобили, потому что на выходных мои друзья ходили на речку купаться или на карьер прыгать в овраге, а я вынужден был держать грязный и масляный патрубок, пока отец его прикручивал. Но, с другой стороны, это, пожалуй, единственное время, когда мы проводили его вдвоём, потому что он был либо на работе, а я делал уроки, либо мать находила нам задание обоим, и мы что-то делали по дому.

Я помню, как в тот день отец заменил карбюратор и отдал мне старый. Мне так понравилась эта деталька, что я проволокой прикрутил её к себе на велосипед, повесил на руль литровую бутылку с водой, приоткрутил крышку и катался от гаража до дороги и обратно, представляя, что это не вода вытекает через старый карбюратор на землю, а бензин заканчивается в моём автомобиле.

— Это бесполезная херня, — возвратил меня в реальность Иван, сокрушённо сплюнув в сторону. — За генераторы можно было заработать квартальную премию, а это выглядит как бесцельно потраченная неделя.

— Можно на цветмет сдать, — я небрежно бросил карбюратор назад в коробку и встал. Отец ушёл от нас, когда мне не было семи. Я знал детей, у которых родители так же были разведены, я знал воскресных отцов, которые были лучше, чем ежедневный тиран, но каким мог быть мой отец, я так и не узнал — мать целый год не пускала его на порог, всячески меня от него ограждала, пока тот не умер от сердечного приступа, так меня больше никогда и не увидев. Так что эти воспоминания были так же бессмысленны и бесполезны, как и эти карбюраторы.

— Проще выбросить, — Иван с разочарованием ещё раз пнул ногой коробку и глубоко вздохнул. — Ладно, чёрт с ними, хочешь отсортировать — отсортируй, я продам что получится. — И после глубокой затяжки: — Ты по какому поводу так пить стал?

Мне, наверное, хотелось с кем-то поделиться, но что в итоге я должен был рассказать? То, что я любил женщину слепо и беззаветно, слепив из неё идеал, которого на самом деле не было, дорисовав ей мысли, которых она не думала, черты характера, которых она не имела, желания, которые никогда не рождались в её голове, — рассказать, что я любил женщину, которую сам себе придумал? Или рассказать, что меня бросили, обманули, накрутить, как тяжело мне даётся осознание одиночества, в котором я вдруг оказался, рассказать во всех деталях, что я для неё делал и как в ответ получил неблагодарность, приукрасить всё это чувством жалости и сочувствия к самому себе? Я бы хотел сказать, что я достаточно силён, чтобы пережить это без потерь, но не хотел врать. Я бы хотел сказать, что я раздавлен и уничтожен, и не совсем понимаю, что мне дальше делать, но не хотел казаться слабым и униженным.

— Мы с Василисой расстались, — сформулировал я максимально нейтральный вариант ответа.

— О, сочувствую, — протянул неопределённо Иван. — Или мне поздравить тебя? Не совсем понял по тональности твоего ответа, что именно между вами произошло?

Я уже начал обдумывать, что отвечать мне на все эти вопросы, и стоит ли вообще на них отвечать, но, к счастью, ответа на них Иван, по всей видимости, и не ждал, потому что тут же продолжил.

— В общем, какая разница, — он уничижительно махнул рукой, — один ебёт, другой дразнится. У меня сегодня вечером встреча с одним покупателем. Точнее, покупательницей. Мы встречаемся с ней и её бухгалтером в семь вечера в «Бадене». Пойдём со мной, развеешься, вечер, чувствую, может быть горячий.

— Я, мне кажется, за последние несколько дней выпил достаточно, — я пожал плечами. За спиной Ивана на одной из коробок лежали накладные, и я, сделав несколько шагов, подошёл к ним и бегло просмотрел. — Пойду лучше наши карбюраторы отсортирую, может, Таисия и не заметит, что меня целый день не было.

— Ну-ну, — покивал головой Иван, — беги, беги. Эту суку ты так просто не обманешь.

Если честно, выражение лица у него было какое-то особенное, или, может быть, я не сильно чувствителен, но мне показалось, что Иван говорил совсем не про начальницу, а про тоску, которая томилась у меня в груди и не давала нормально думать и дышать.

Я вернулся мимо ангаров к основному зданию, поднялся на второй этаж в наш кабинет по пожарной лестнице и осторожно, чтобы меня никто не увидел, прошмыгнул внутрь. На рабочем месте Ивана, как обычно, стояла чашка недопитого кофе, и по заблокированному монитору бегал волк из старой советской игры и ловил яйца в корзину. У меня на рабочем столе был всё такой же беспорядок, как в пятницу, но с тех пор, как я отсюда ушёл, в моей жизни многое изменилось. Я уселся в кресло, включил компьютер и положил перед собой документы, которые захватил из сорок четвёртого корпуса.

Отчего-то существует сложившийся стереотип, что только женщины страдают при разрыве отношений. Они плачут ночами напролёт, пьют димедрол, режут вены или пускаются улетают в Индию есть, молиться и любить, дабы забыть того, кто причинил им столько боли. А как же, если всё наоборот? Если женщина ушла от мужчины? Только оттого, что мужчины не плачут, нас лишают возможности тяжело переживать разрыв. Ведь если мужчина пьёт димедрол от неразделённой любви — он слабак, если режет вены — идиот, если тут же заводит кучу подружек — то «вот поэтому она от тебя и ушла».

Однако попробуйте себе представить того, кто научился отвечать не только за себя, но и за неё, кто поневоле за двоих выстраивает общее будущее — просто потому, что он мужчина. Попробуйте представить себе корабль у причала на Арале, лежащий на боку в пустыне, посреди высохшего моря. Представьте, как чувствует себя рыболовецкая баржа посреди смердящего солончака, понимая, что море высохло и уже не вернётся, и до ближайшей воды ему уже никогда не добраться. Пустота и безысходность — вот что песчаными барханами лениво перекатывалось в моей душе, и между мной и далёким океаном была целая вечность.

Я закрыл глаза, и мир закружился вокруг меня. Я чувствовал себя тиной, оставшейся жариться под солнцем после отлива, Луной без Земли в непроглядной тьме ледяной пустоты космоса. Я чувствовал себя последним человеком на планете, в заполненном людьми офисе в многотысячном городе, где прошла половина моей жизни. Мне хотелось раствориться в воздухе, растаять, как весенний снег, только бы не открывать глаза и вновь не почувствовать себя брошенным, растоптанным, уничтоженным.

Ах, если бы она сейчас позвонила и просто сказала «Алло». Честное слово, сейчас мне бы этого было достаточно. Просто знать, что она не исчезла, не растворилась в прошлом, не оставила меня одного во всём мире и есть где-то там, далеко, не со мной, но есть. Да чёрт возьми, пусть хоть в самой дальней вселенной, только была бы возможность сказать, как мне тебя не хватает.

Я открыл корпоративную почту и начал читать первое попавшееся письмо. С третьей попытки я понял, что дальше первого слова прочитать его не могу. Стоило мне начать вчитываться в предложение, буквы переставали складываться в слова, и смысл написанного ускользал от меня в пахнущем в моей груди шаре жгучей тревоги.

Это было как откровение. Как бы я ни пытался себя заставить не думать о Василисе, где-то в глубине моей души тут же раскрывалась пропасть, бездонная дыра, которая делала мелким и пустым всё, в чём не было мысли о ней. Поэтому все мои письма так и остались непрочитанными, а на столе вещи лежали нетронутыми — я просто не мог найти в себе силы жить дальше без неё! Всё моё существо сжалось в одну точку во времени, в которую я падал, как в чёрную дыру, вот-вот собираясь шагнуть за горизонт событий.

Мысли о ней, как радиопомехи, заполняли собой мой череп, и выцарапать их оттуда у меня не выходило. Откуда-то из живота поднималось паническое ощущение её отсутствия, будто она была моим воздухом. Будто она была кислородом, и теперь в воздухе только углекислый газ и жгучий азот, и мои лёгкие вот-вот лопнут, и я задыхаюсь, корчась от боли.

Мне её не хватает физически. Боль пронизывает мою грудь, я покрываюсь испариной, но не могу остановить сумасшедший бег своих мыслей, мчащих меня к безумию. Она ушла, но у меня будто вырвали душу, сердце и лёгкие, я словно рыба, у которой вырвали жабры. Я болен, я не представляю своей жизни без неё, и жизни без неё нет, и дни без неё не достойны того, чтобы быть.

Вот куда делись первые дни этой весны, эти выходные и чёртов понедельник. Без Василисы они слишком уродливы, и я сам их стёр. Ничего. Пусть будет ничего, если нет её.

Я схожу с ума.

Я схожу с ума.

Я схожу с ума. Но от этой мысли у меня впервые за эти дни отслаивается секундная боль, чувство неопределённости, непохожее на пелену отчаяния, сковывающую моё существо. В кромешной тьме отсутствия её в моей жизни я спотыкаюсь и падаю. Я один. Её нет, и теперь я один на один со своей болью. Паника сменилась ужасом.

Время застыло комком смолы, запечатав меня в глубине янтарного камня, будто никчёмную моль. Где-то в середине рабочего дня я понял, что больше не могу возвратиться домой. Меня угнетала не только пустая квартира, но и путь домой в одиночку. Я вдруг ясно осознал, насколько глубоко она проникла в мою жизнь, всё, что бы я ни делал, тянуло все мои мысли к ней.

Кто я без неё?

Меня душило что-то изнутри, рождая глупые рифмы вроде «кровь-любовь» и «смерть-хуеверть», я несколько раз хватал ручку и листок и дрожащим почерком писал: «Сегодня ты ушла, и мира стала мало, как будто в городе вдруг выключили свет», потом от этого становилось на секунду легче, я пренебрежительно сминал листок и бросал его в мусорный бак. Но сколько бы раз я ни проделывал эту процедуру, ни сосредоточиться на работе, ни подумать о чём-то другом у меня не получалось.

Сидя в одиночестве в душном кабинете, копаясь в собственных мыслях и чувствах, как червяк в коровьем дерьме, я написал почти целую поэму, состоящую из неловких угловатых рифм и наполненную болью, как половые губы кровью после часового секса.

Что мне осталось, кроме неё? Я не мог дать себе ответ на этот вопрос, потому что казалось, всё, что я делал в своей жизни, было либо ради неё, либо из-за неё. Моя жизнь стала серой и тёмной, как ночь без Луны. Эта блядская никчёмная работа на никому не нужном заводе, в забытом всеми богами городе. Как я потратил все эти десять лет? Зачем я всё это время здесь работал? Мы вместе мечтали уехать из этого города, она хотела писать картины где-то на французском побережье, а я бы открыл маленький русский ресторан, где подавались бы блины с вареньем и булочки с яблоком. У нас был бы свой дом с садом, где по утрам на террасе мы пили бы чай с мёдом со своей пасеки, а по вечерам мы пили бы молодое вино с сыром, который бы она сама сделала на нашей кухне с большими окнами, которые выходят в сад.

Большие, мёртвые и очень горькие мечты, которые мне сейчас приходилось отрывать от себя, словно засохший бинт со старой, едва зажившей раны, и от этого она снова начинала кровить. Несмотря на всю детальность картины будущего, она рассыпалась тут же в прах, стоило из любой фантазии изъять только один элемент — Василису. Без неё это тут же казалось нереальным, инфантильным, далёким, а самое главное — ненужным.

Я достал из ящика Ивана недопитую бутылку коньяка и, морщась, пил из горла, глядя на всё тот же не изменившийся монитор компьютера. С экрана на меня смотрели поддельные накладные на корабельные генераторы, которые на самом деле оказались бесполезными карбюраторами на давно исчезнувший автомобиль, и я последний, кто мог дать им возможность принести этому миру ещё хоть какую-то пользу, и отправить их на склад для сортировки на цветмет.

Подумать только, десять лет! А что изменилось за это время? Неужели я просто десять лет ждал? Ждал, пока накопятся деньги, ждал, пока выплатятся кредиты, пока освободится должность, ждал подходящего момента, знака от вселенной, ждал, пока кто-то придёт и скажет, что нужно делать? Голова шла кругом, и я качался в кресле, как болванчик на панели автомобиля, вдруг осознавая, что единственное, что мы по-настоящему умели и по-настоящему делали с Василисой, — это строить планы на будущее, которым никогда не суждено было случиться.

Будущее — это просто фантазии, предугадать или запланировать его невозможно, потому что может случиться всё, что угодно: война, апокалипсис, глыба льда с крыши пробьёт твою голову или все планы окажутся пустышкой без самого важного человека рядом. Но и прошлое так же бесполезно, как эти чёртовы карбюраторы, будь они неладны!

Говорят, что жизнь идёт, но, похоже, на самом деле — это мы идём. И жизнь коротка для того расстояния, которое нам нужно пройти. И остановиться нельзя — потому что зачем тогда жить? Могли, например, остановиться буддийские монахи в медитации и превращались в живые статуи. Вроде биологическая жизнь длинная — но жизнь, настоящая, с событиями, мыслями и эмоциями, — такая же.

И нет смысла пытаться укоротить или удлинить этот путь — от его прохождения нужно получить максимум. Как на экскурсии в ботаническом саду — дойти до противоположной стороны всё равно нужно, но можно идти в одиночестве и смотреть под ноги, а можно в хорошей компании и глядя во все глаза на открывающиеся чудеса. А можно бесконечно фантазировать и через десять лет оказаться там же, где и был, и обнаружить, что весь мир уже на десять лет впереди.

Неужели так просто? Вот и весь секрет? У нас есть дорога — главное, как её пройти?

Голова трещала то ли от коньяка, то ли от таких простых, но абсолютно новых мыслей. Тусклый офисный свет убаюкивал убогий кабинет, и всё здесь мне начинало казаться странно непривычным, как будто я раньше здесь никогда не был. Серые стены, окно за плотным жалюзи, припорошенные пылью папки с документами в шкафах — всё мне было незнакомым, только строки на мониторе, как натянутая нить над пропастью, тянули меня в реальность, которую я жил до этого. Всратые карбюраторы! Раньше я бы уже давно их списал, но сейчас что-то внутри умоляло меня оставить этот ненужный обмылок ушедшей эпохи, как будто вместе с ними сотрётся что-то важное, но недоступное моему пониманию.

Где-то вдали хлопнула дверь, и я очнулся. Серые стены, стёртый линолеум на полу, сбивающееся с ритма сердце, жуткая головная боль и молчащий телефон. Всё встало на свои места: я брошен, растоптан, уничтожен, и уж точно не хочу возвращаться домой на угрюмые развалины своей жизни.

Чтобы открыть глаза, потребовалась вся моя сила воли, чтобы осознать и почувствовать дно, на котором я оказался, — накопленное за всю жизнь чувство здравого смысла. Остановка означала медленную смерть в трясине собственных мыслей и вонючей жиже самобичевания, а значит, нельзя было больше здесь оставаться, и тем более нельзя ехать домой.

Я отбросил пустую бутылку и с трудом встал. Незаметно закончился день, ещё более легко, чем коньяк. Вспомнилось, что я не ел, не спал, курил и пил, и теперь ноги с трудом вынесли меня в пустой коридор офиса, притихший в преддверии ночи. Ни в одном из кабинетов уже не горел свет, только со стороны проходной ползли по напольному линолеуму лужи дежурного освещения, как лунный свет по зимним лапам елей.

Не помню, как я нашёл Рыбина и двух его сегодняшних подруг, но место было подходящее. В десятый раз переживший ребрендинг последний ночной клуб города был удивительно полон для буднего дня. Перекрикивая музыку, мы пытались о чём-то говорить, запивали пустой разговор дешёвым палёным виски и делали вид, будто у нас у обоих всё в порядке. Передо мной мелькали незнакомые лица, пустые и наполненные стаканы, потные плечи и зазывающе обтянутые тканью женские задницы. Я вряд ли мог подумать, что когда-нибудь буду так хотеть утопить собственную реальность и заливать её алкоголем, но всеобщая атмосфера делала возможным абсолютно всё, даже забвение. Вначале я пил, потому что считал, что это моё спасение, потом мне казалось это правильным, и наконец я заливаю в себя стакан за стаканом, потому что не представляю себе ничего другого.

Чем дольше затягивается ночь и чем ближе рассвет, тем больше реальность искажается, превращаясь в рассыпанные ребёнком на полу пазлы, который не представляет себе, как это можно снова собрать вместе. Вспышки, звуки, обрывки разговоров и фраз, оскалившиеся в улыбках лица, руки, тянущиеся за очередным стаканом, и чей-то горячий зад, трущийся о мою ногу. Наконец, я забываю, зачем я здесь нахожусь, зачем здесь все эти люди, и туплю на опустевший танцпол, где всё ещё изображают какие-то танцы спившиеся доходяги и неразобранные девчонки. Я перестаю понимать, где я, мои мысли растекаются растаявшим маслом, и я уже не знаю, где реальность, а где её отражение.

— В кабак пойдёшь? — вырвал меня из оцепенения крик Ивана.

— Что? — я уже забыл о его существовании, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы сконцентрировать на нём взгляд.

— Мы идём в «Шале», — он кивнул на двух наших спутниц. — Хотим перекусить.

Пока я пребывал в другой реальности, Иван изрядно напоил их с моей кредитки. Только сейчас я попытался их рассмотреть: они были ухоженными, с нарощенными ресницами и дорогим маникюром, и, несмотря на кольца на безымянных пальцах, бесконечно одинокими. Одиноки настолько, что в пять утра всё ещё искали себе компанию в нас, двух довольно непрезентабельных алкашах.

— Я не против, — мне было всё равно, где проводить остаток ночи, и было пора уходить из опустевшего клуба.

Владеющие «Шале» армяне построили свою бизнес-модель на припозднившихся алкоголиках и притворяющихся утончёнными натурами региональных девицах. Французские круассаны и дорогое вино в меню добавляли заведению налёт изысканности, а жигулёвское пиво и жирные бургеры с беконом были лучшим выбором для тех, у кого ночь ещё не закончилась, а утро ещё не наступило. Обрюзгшей сомнамбулой, стараясь не споткнуться о свои же ноги, я тащился за Иваном, который вёл под руки наших спутниц. Во мне уже было больше алкоголя, чем здравого смысла, и я вряд ли понимал, что происходит вокруг. Лучшим решением в такой ситуации было бы сесть в такси и уехать домой и, укутавшись в одеяло, проспать весь следующий день, но пока не встанет солнце, я вряд ли бы решился вернуться в пустую квартиру.

В «Шале» мы сели за дальний столик, спрятанный от полупустого зала за деревянной перегородкой, уставленной цветами. После клуба здесь было неожиданно тихо, и баюкающий голос Ивана завораживал не только девиц, но и меня. Я молча добивал в себе последние лучи сознания, закусывая водку острыми чесночными гренками.

Крепко сбитая брюнетка с большим орлиным носом увлечённо беседовала с Иваном и то и дело закидывала голову в приступе откровенного смеха, в то время как её подруга с искривлённым гримасой отвращения лицом отстранённо ковырялась вилкой в салате, сидя рядом со мной, таращилась в телевизор на противоположной стене.

— Классные девки! — наклонился ко мне Иван и отхлебнул из моего стакана. — Что у вас тут с Олесей?

— Абсолютное взаимопонимание, — улыбнулся я.

Когда Иван и его подружка незаметно исчезли в такси, Олеся наконец положила вилку и, отстранившись от меня настолько, насколько позволяли стол и спинка стула, продолжила молча смотреть телевизор. Мне подумалось, что там показывают действительно что-то интересное, и я посмотрел туда, куда смотрела она. Но мне не удалось ничего даже услышать, и вряд ли это могла сделать она. Я осмотрел всю стену в поисках чего-либо, что могло так занять её внимание, и не нашёл ничего интересного, кроме огромного куска отвалившейся штукатурки под потолком, откуда выглядывала старая стена, окрашенная в синий цвет, как в больнице или где-то в дешёвой общаге.

— Поехали уже домой! — тяжело вздохнув, решилась Олеся.

— Мне с тобой так хорошо, — слащаво пропела она уже в машине, чуть не задушив меня поцелуем.

— Завтра заедем за моей дочкой к маме, хорошо? — она улеглась ко мне на колени и мурлыкала, как кошка.