Разбудите меня, когда закончится февраль

— А вещи потом заберём. Ты поедешь со мной? — это была какая-то странная прелюдия перед изменой. Мы играли в ролевую игру, изображая страстную запретную любовь, пробивающуюся сквозь серый асфальт несчастливого брака, чтобы она могла без зазрения совести потрахаться на стороне.

Мы ввалились в квартиру пьяными, спутавшимися во взъерошенный клубок собаками. Она больно хватала меня левой рукой за яйца, сжимая их, словно в тисках, а правой судорожно ловила стену, чтобы не упасть. Я неуверенно балансировал на ватных от выпитого ногах, пытаясь на ходу стащить с неё одежду. Мы обречённо упали на кровать, когда я уже был не в состоянии поддерживать тот сумасшедший темп страсти, который она задавала.

В кромешной темноте я совсем её не видел, только белёсые обрывки тела изредка выхватывал из мрака случайный луч света от проезжающей машины. Как она выглядела, я бы не вспомнил и под пытками. Так что я остервенело трахал пустоту, хватаясь за сухие кости, обтянутые прохладной кожей, думая о своих ошибках, квартире, которая превратилась в склеп, и о том, какого хера эта блядь делает в нашей с Василисой постели.

Глава 2

Меня разбудил выпавший из её рук телефон. Я лежал почти поперёк кровати, в алкогольном бреду скомкав простыню и кое-как прикрываясь одеялом. Она неловко застёгивала помятую юбку, опираясь на кресло, покосившись сначала на упавший телефон, потом на меня. По ней сразу видно было, что ей, возможно, ещё хуже, чем мне, хотя это было довольно сложно представить. Казавшееся вчера смазливым лицо теперь было отчётливо непропорциональным, с некрасивым большим ртом и узкими губами. Отслаивающаяся косметика вскрывала начинающую стареть проблемную сухую кожу, а короткие, сожжённые неоднократным окрашиванием волосы выглядели забытым с прошлых выходных банным веником.

— Ну, наверное, нам обоим понятно, что вчерашняя ночь была ошибкой, — не глядя на меня, резюмировала она, наконец справившись с замком на юбке. — Можно сказать, ничего и не было.

Может быть, в другой раз мне и захотелось бы что-то ей возразить, но, глядя на её длинные костлявые ноги в дешёвых колготках с длинными затяжками, я не мог, да и не хотел проговорить ни слова.

— Выход знаю где, — она подняла телефон и кивнула в мою сторону. — Если что, не ищи меня.

Я увидел её спину и плоскую задницу, услышал, как она с грохотом обулась в коридоре, и без жалости хлопнула входной дверью. Мимолётная пустая женщина из такой же пустой ночи.

Я аккуратно сполз назад на подушку и решил, что дам себе ещё полчаса, чтобы не блевать второй день подряд. Я с трудом чувствовал ноги и руки, а потолок покачивался надо мной, и мне приходилось рукой придерживать собственную душу где-то в районе солнечного сплетения, чтобы не дай бог она не выскочила наружу вместе со вчерашними чесночными гренками. Прошёл ещё один день, и прошла ещё одна ночь, а я всё там же встречаю очередное не убившее меня утро. Пять дней, как я не видел Василису, и какой-то злобный человечек внутри меня теперь всё время повторял, что я уже забыл, как пахнут её волосы, насколько пропитаны прохладой летнего утра её тонкие пальцы, как мягко она ходит босиком по ламинату после душа, укутавшись в махровое полотенце. Под рёбрами засосало противное чувство ощущения собственного лицемерия и беспокойство от осознания совершённого предательства.

Захотелось вскочить с кровати, схватить телефон и, обливаясь слезами, убеждать её, что эта ночь ничего не значит, что я напился как свинья и ничего не осознавал, а теперь ничего не помню, что мне это было неприятно и что всё это время я думал только о тебе. К счастью, во-первых, я физически не мог в каком бы то ни было виде вскочить, а во-вторых, я знал, что она не ответит.

Знал?

От этой мысли даже немного откатила тошнота, и я, не теряя ни секунды, сел на кровати. Голова немного закружилась, но я не мог бы точно сказать, произошло это от похмелья или от ужаса допущения вероятности, что я мог потерять надежду. Что значит знал? Реальность без Василисы оказалась невероятно пустой, далёкой планетой без солнца, укутанной разрежённой атмосферой из пустых разговоров, бессмысленной суеты и никчёмных людей. Эта реальность не имела права на существование, и я четыре дня пил, пытаясь утопить её в алкоголе. Единственное, что было хорошего в этой реальности, — надежда, что она ненастоящая, что это сон, что нужно лишь немного подождать — неделю, две или, может быть, месяц — и она позвонит, и, проглатывая слёзы, скажет: «Забери меня домой».

Знал?

Без Василисы реальность потеряла твёрдость, превратилась в обманчивое зыбкое болото, в котором, куда ни глянь, только гнус, тишина и блуждающие огни. Нет, я не хотел бы признаться себе в том, что я что-то знаю про эту реальность. Я не хотел бы признаться себе, что мне понятны её законы, и соглашаться с логикой событий, происходящих здесь. Так что нет, я не хотел бы знать и гнал эти мысли, заставляя себя верить, что если позвонить — вероятность того, что она возьмёт трубку, — существует. И есть тысяча убедительных и правдоподобных оправданий тому, что она ещё не позвонила, и ещё больше тому, что заставило её так со мной поступить.

Знал?

Последнее, что хотелось бы знать, — то, что это моя жизнь.

Какой-то шум за дверью отвлёк меня наконец от этих мыслей, и я успел подумать, что ворам брать у меня нечего, потому что всё забрала Василиса, а потом в прихожей шумно посыпались старые коробки с антресоли, и в коридор, отряхивая пальто, зашёл высокий худощавый мужчина с длинным орлиным носом, как у Эдриана Броуди.

— Ээ, — он замер, глядя на меня, и в глазах его читались удивление и неподдельный интерес. — Дверь была открыта, — он виновато указал на выход.

— Такое случается чаще, чем кажется, — кивнул я невпопад головой в ответ.

Как бы мне ни было плохо, пришлось искать штаны и пытаться встать, но штаны оказались на полу почти прямо под ногами этого господина, поэтому я с облегчением плюхнулся задницей назад на кровать и прикрылся одеялом.

— Вы, надо полагать, Антон Сухов? — он как будто специально не смотрел в мою сторону и нарочито тщательно оглядывал квартиру. — Я, позвольте представиться, капитан Савелий Сталин, старший следователь полиции. Могу пройти?

Он наконец бросил на меня короткий взгляд, от которого мне почему-то стало не по себе, и, не дожидаясь ответа, маленькими медленными шажками двинулся в комнату. Мне нечего было ему сказать, а он со спокойной уверенностью оглядывал мою квартиру, делая вид, что меня здесь нет. Неопределённо взглянув на открытую дверцу шкафа, он остановился у тумбочки с телевизором и долго смотрел на прощальную записку Василисы.

— И давно вот это здесь лежит? — наконец заговорил он тихим отстранённым голосом, неопределённо обозначив пальцем пространство над письмом.

— Пять дней, — выдавил я из себя. Довольно сложно понять, что говорить и как себя чувствовать, когда ты после вчерашней пьянки едва пришёл в себя, сидишь в одних трусах у себя на кровати, а посреди твоей квартиры стоит полицейский и пристально рассматривает твою жизнь.

— Это получается с пятницы? — всё ещё глядя на письмо, уточнил он.

— Получается с пятницы, — подтвердил я.

Сталин подошёл к балконному окну и заглянул за стекло, взявшись за ручку двери. По всей видимости, ничего интересного там не увидев, он снова повернулся к комнате и заглянул в щель между диваном и стеной.

— А вот Василиса, это, как, Самарина, — он нарочно делал вид, что не понимает, что здесь происходит, и в другой бы ситуации это выглядело комично. — Она же здесь проживает?

— Как видите, больше нет, — я кивнул на открытый пустой шкаф.

— А! — он делано искренне удивился. — Так вот это что тут! Так это записка от неё?

— Ну вы же не просто так сюда пришли? — меня очень раздражал этот театр одного актёра, и я немного повысил голос, что несомненно не ушло от внимания Сталина, и он как будто этого и ждал.

В его движениях появилась чёткость и какая-то врачебная аккуратность, он рублеными короткими движениями переместился из одной стороны комнаты в другую, ловко развернул стул и уселся на него так близко ко мне, что я тут же почувствовал запах кофе, который он выпил на завтрак.

— Не просто так, — кивнул он, глядя на меня. — Когда вы видели Василису последний раз, Антон?

— Пять дней назад, — снова повторил я и попытался отодвинуться, но край одеяла оказался под ножкой стула Сталина, и мне пришлось остаться там, где был, неловко подёргав одеяло под осуждающим взглядом следователя.

— И что, вы очень переживали, когда увидели… — он неопределённо обвёл руками комнату, задержав ненадолго взгляд на записке. — Такое?

— Пью четвёртый день, — глядя ему в глаза с укором, ответил я.

— Ага, значит очень, — понимающе закивал головой Сталин. — А мотив-то у этого переживания какой? Любовь там, или страх какой-то, или, что уж вокруг да около, может, вина, невзначай? Так сказать, какого рода суть боль заливать алкоголем изволите?

— Боль сугубо душевная, — подражая его манере, пролебезил я. — Жизнь свою я с ней прожил, рядом, не отходя. А теперь её нет, ушла, исчезла! Испарилась! Вот болит, — я патетически прижал руку к груди, — вот и пью.

— Понимаю, — оценил мою игру следователь и уважительно кивнул. — Понимаю, и всё же спрошу! А какая она такая, эта ваша жизнь, была?

— Разная, — признался я. — Разная. В основном, знаете, хорошая. Мечтали мы вместе очень хорошо, бывало, сядем на кухне, разопьём бутылку вина, и давай планировать свадьбу, свадебное путешествие, переезд в другой город, а иногда и в другую страну, детей сколько у нас будет, дом большой, миллионов сколько будет на счету, работа какая будет хорошая, карьера. Как умрём вместе, даже планировали. Не боялись мечтать вместе.

— Хорошо звучит, — с лёгкой улыбкой кивнул Сталин. — Тепло. А вот сколько вы прожили-то вместе? Давно вы знакомы?

— До сколько себя помню, — я понимал, к чему этот вопрос, но возразить было нечего, поэтому я просто пожал неопределённо плечами.

Сталин молча понимающе покивал головой и снова оглядел комнату. Конечно, он должен был задавать какие-то совершенно другие вопросы, и мне было непонятно, почему он до сих пор ходил вокруг да около, но я чувствовал, что спрашивать его об этом не стоило. Он заметил мою заинтересованность, неопределённо с прищуром посмотрел на меня, как будто хотел ещё о чём-то спросить, но вместо этого неожиданно быстро встал и ушёл на кухню.

— Ну тут тоже какой-то такой беспорядок, — буднично прокомментировал он оттуда. — Это вот на этой кухне вы сидели и мечтали, правильно?

— Другой здесь нет! — крикнул я ему в ответ.

— А что же вы никуда не уехали, если так мечтали? — из кухни прокричал Сталин, и следом я услышал звук открывающихся ящиков кухонного гарнитура.

— Это я не уехал, — я вдруг вспомнил, что я сижу в одних трусах, и пока он ходит по кухне, есть возможность натянуть штаны. — Она вот, видите, уехала.

Я встал с кровати, поднял с пола штаны и футболку и так быстро, как мне позволяло моё состояние, надел их. Я окинул комнату взглядом в поисках следов вчерашней ночи, но, к счастью, ничто не напоминало об Олесе и моей минутной слабости.

— И всё же, — Сталин остановился в дверном проёме коридора, — почему вы так долго прожили вместе? Мечтами о будущем сыт не будешь. Вкусно она готовила?

— Съедобно, — мы стояли напротив друг друга на расстоянии пары метров, и я с трудом отгонял от себя мысли, что я попал в какую-то психушку. Странные вопросы были совсем не похожи на допрос и основательно выбивали из колеи, заставляя давать неожиданные для самого себя ответы.

— То есть невкусно? — Сталин почему-то поднял ручку и блокнот, как будто собирался записывать мой ответ.

— Съедобно, — повторил я, и мне показалось, что я даже сам забыл, что мне всё это время готовила Василиса. Какое было её любимое блюдо? Лазанья, макароны по-флотски, сырный суп или жареная картошка? Я вспомнил, что я готовил ей по выходным сырники в субботу и омлет по воскресеньям, но какое было её коронное блюдо, я вспомнить почему-то не мог. Оливье? Банановый торт? Или, может быть, вообще она не готовила?

— Так и запишем, — покивал головой Сталин, сокрушённо и понимающе, — готовила невкусно.

— Вас Маргарита вызвала? — мне надоели эти странные вопросы, и я спросил наконец напрямую то, что меня беспокоило больше всего. — Василиса и от неё трубку не берёт?

Сталин изменился в лице, его черты стали жёстче и серьёзнее, он стал похож на маленького злобного хорька из фильма «Кто подставил кролика Роджера», ему не хватало только плаща до пола, шляпы и автомата Томпсона. Он спрятал во внутренний карман пиджака блокнот и ручку, обошёл меня с правой стороны, подошёл к записке и, взглянув на неё ещё раз, ткнул в неё пальцем, а потом этим же пальцем ткнул в сторону меня.

— Вы предполагаете, где она сейчас находится? — с прищуром спросил он.

— Без понятия, — со всей искренностью, на которую я был способен, признался я.

— Вы жили вместе более десяти лет, — он подошёл ко мне на шаг ближе, продолжая направлять на меня свой длинный узловатый палец как указку. — Засыпали и просыпались вместе, проводили вместе выходные и отпуска, мечтали об одном и том же, и спустя всё это время и всю эту жизнь вы не можете даже предположить, где она может быть?

— Предположить могу, — кинул я. — У неё появился любовник, и она сбежала с ним в Пасадену.

Сталин заметил мою иронию, чуть заметно кивнул головой, скривил губы в лёгкой ухмылке и, разочарованно опустив руку, тяжело вздохнул.

— Пасадена, я так понимаю, исключительно гипотетическое предположение? — на всякий случай уточнил он.

— Исключительно гипотетическое, — подтвердил я.

Он ещё раз вдохнул и, окинув взглядом комнату, как будто потерял ко мне всякий интерес, обойдя её ещё раз мелкими шажками вперёд, назад и поперёк, по всей видимости, так ничего нового и не заметив, медленно вышел в коридор. Словно вдруг что-то вспомнив, он резко заглянул в ванную комнату, потом в туалет и, захлопнув двери, нерешительно встал напротив выхода из квартиры.

— Вам не кажется удивительным, что, прожив с женщиной так долго, вы не просто не можете объяснить, почему она вас оставила, а даже не можете вспомнить вкус еды, которую она для вас готовила? — Он задал этот вопрос, глядя в мою сторону, но куда-то вбок, как будто мимо меня, и обращаясь скорее не ко мне, а ко всей моей квартире.

— У нас была хорошая жизнь, — ответил я на его невысказанный вопрос. — Если найдёте её, спросите у неё, почему она решила её закончить.

Сталин всё так же, не глядя на меня, мелко покачал головой, делая вид, что соглашается со мной, засунул руки в карманы, снова достал их, похлопал себя по внутренним карманам пиджака, снова засунул руки в карманы, повернулся на каблуках в сторону выхода и наконец посмотрел на меня.

— Мы найдём, — он продолжал кивать головой, глядя на меня. — А вы пока, на всякий случай, не покидайте город. Вдруг вы понадобитесь, или у меня какие-то вопросы возникнут, или, может, вы что-то вспомните.

Я кивнул в ответ, он кивнул в ответ мне и, ещё раз неопределённо вздохнув, вышел из квартиры.

Иногда на то, чтобы что-то понять, уходит целая жизнь. Бывает, что нужно получить яблоком по голове, чтобы сделать важное открытие. И случается так, что в одно мгновение твой карточный домик сметает неловкое движение. Всё, время остановилось.

Во многом, во многом ведь этот Сталин прав! Я представлял себе вселенское единение двух душ и не знал, оказывается, ничего о её жизни, о её истинных мыслях. Я был так поглощён ею и её желаниями, что был не в состоянии осознавать даже то, что ем все эти годы, не говоря уже о том, чтобы осознавать себя в этих отношениях.

Я вдруг понял, что невероятно зол на неё. Я ненавидел её так, как никогда никто никого не ненавидел ни в одной из Вселенных. Я ненавидел её за то, что она оставила меня одного в этом многомиллионном мире.

Я был зол на всех своих друзей, живущих и умерших, одиноких и женатых. Я страстно завидовал их жизни, полной хорошего и плохого, бурлящей вскипающим молоком, и завидовал их смерти, такой яркой, в самом расцвете сил.

Я был зол на себя. Я презирал себя за свою слабость, за неспособность уйти от прошлого, за нежелание бросить уже заплесневелый и ненужный багаж. Я стоял в нерешительности в терминале аэропорта, улетая из разрушенной ядерной войной страны, не желая улетать, пока не закончился срок действия моего загранпаспорта. А новый сделать уже было негде, паспортный стол превратился в груду радиоактивного пепла.

Я был зол на одиночество. Оно пропитало ядом всё в этой квартире, превратив её в бухенвальдскую камеру, рвущую мою душу на части. Моя злость кипела во мне взбешённым океаном, и чтобы она не разорвала меня в клочья, я отпустил её.

Молча, как робот-ассенизатор, сжимая железный стул двумя руками, я крушил всё, что попадалось мне на глаза. Стол, шкаф, зеркало, телевизор, люстра, холодильник, микроволновка, плита, снова стол, унитаз, раковина, ещё одно зеркало. Куски дерева, пластиковые детали, осколки стекла, кровь из случайных порезов — всё вокруг меня, и я среди всего этого с искорежённым стулом в правой руке. Я выгнал призрак одиночества из всех предметов, окружавших меня, и он вихрем метался по квартире, очумев от сотворённого мной погрома. Чтобы выпустить его, я открыл окно, и зелёная змея тени одиночества выскользнула в весеннее утро.

Теперь я хожу из угла в угол по пустой и разгромленной квартире. Сложное чувство тоски, апатии вперемешку с состоянием неуравновешенности гложет меня изнутри. Невозможно сосредоточиться на чём-то одном — стоит сесть за компьютер, перед телевизором, взять книгу, и через пять минут стены начинают сдавливать меня со всех сторон, и желудок подскакивает к подбородку, и хочется блевать.

Я курю сигарету за сигаретой. Моя кровь переполнена никотином, голова словно ватный шар, но только так стены почему-то расступаются. Я не могу ничего делать, только ходить из угла в угол и курить.

Полное опустошение. Мысли, как стая испуганных зайцев, бегут в разные стороны, петляют и перепрыгивают друг через друга, так что я иногда забываю, где нахожусь и почему это со мной происходит. От этого становится хорошо, спокойно и умиротворённо, но ровно на то время, пока я снова не вспоминаю её. Ровно на одно мгновение.

Как много этих пошлых американских мелодрам, где можно уехать, поесть, помолиться, и всё будет в порядке. На самом деле всё не так. На самом деле ты ходишь из угла в угол по пустой квартире пять с половиной часов, не желая ничего, кроме сигарет, после того как нажрался, трахнул легкомысленную деваху, и это нихрена не помогло. Тебе не стало легче, ты не почувствовал свободы или дыхания вселенского равновесия, тебе всё это нахрен не нужно, ты любишь её так же сильно, как и раньше. И она не перезвонила.

И всё ещё распахнутые пустые полки шкафа, и осквернённая кровать душили меня её образами, вышибая из головы последние человеческие мысли, оставляя там лишь животное сумасшествие. Они хотели уничтожить меня, сломать, растоптать, запускали свой яд мне в череп и плодились там паразитическими насекомыми в геометрической прогрессии. Они не давали мне покоя, сводя дрожью руки и загоняя сердце в дикую гонку. Я уже не мог здесь ни есть, ни спать, ни находиться.

Больше не медля ни секунды, я набросил пальто, выключил везде свет и, не оглядываясь, выбежал из квартиры. На какое-то мгновение мне показалось, как что-то бросилось на меня из темноты, по спине пробежали крупные мурашки, и я с силой захлопнул дверь, оставшись снаружи, в освещённом коридоре. Сбежав по лестнице вниз, ещё не отдышавшись, я закурил возле подъезда.

Я наконец остановился. Когда злость на секунду стёрла обиду, я понял, что мне зачем-то очень нужно знать, что же это такое: «разобраться в себе». Если бы она написала, что ушла к Вове или лысому из «Бразерс», — это уже не имеет значения, если бы она написала, что разлюбила меня, если бы написала, что у нас отвратительный секс и у меня жутко пахнет изо рта, если бы написала хотя бы что-то, за что можно было бы зацепиться мыслью, — наверное, мне было бы легче. Но эта записка не давала никаких ответов, а задавала множество неудобных и неожиданных вопросов, оставляя огромное пространство для самобичевания. Мне нужны были хотя бы какие-то ответы. И найти их я мог только в осколках жизни, оставшихся от Василисы, доступных мне.

Василиса работала в управлении по расселению — специальном подразделении завода, которое помогало уехать из города бывшим сотрудникам. Когда стали рушиться советские общежития, оказалось, что свободного жилья в городе нет, и тогда администрация решила решить вопрос кардинальным образом и просто вывезти людей из города в другой район. Самое удручающее в этой истории то, что никто не хотел съезжать даже из аварийных зданий, потому что управление расселяло людей в глухие деревни, настолько глухие, что зачастую там не было не только дорог, но и связи. Но именно там можно было начать свой поиск.

Припарковав автомобиль на корпоративной стоянке, я не спешил выходить. Откинувшись на сиденье, я закрыл глаза, поддавшись водовороту отрывков мыслей. Появлялась ли она здесь хоть раз за эти дни? Что они знают про нас с Василисой? Мне не хотелось, чтобы на распухшем остове моих отношений пировали гиены-сплетницы из бухгалтерии или глядящие на всех свысока падальщицы из отдела маркетинга. К тому же я понятия не имел, что здесь произошло за последнюю неделю, и, возможно, уже весь офис знал, что её ищет полиция. Нужно было собрать всю волю в кулак и выяснить всё, что здесь знают, и чего не знаю я.

Зачем-то подождав, пока часы на панели покажут шестнадцать ноль-ноль, я вымученно потянулся, пытаясь сбросить охватившее меня оцепенение, и не спеша выбрался из машины. Кое-где в тени ещё ютился неопрятной грудой мусора прошлогодний снег, но под ногами уже был чистый и нагретый весенним солнцем асфальт. Машины сотрудников двумя ровными рядами уходили к основному зданию завода, прижимаясь к бетонной ограде.

Дореволюционная развалина офисного центра, пялящаяся на улицы грязными бойницами окон, была парадной одного из корпусов Полюстровского машиностроительного завода, а точнее его цеха металлоконструкций. Работавший когда-то на полную мощность, обеспечивая металлоконструкциями не только завод, но весь Союз и страны Варшавского блока, теперь он был заброшен, и только в бывшей администрации ютилось управление расселения.

Докурив, я бросил бычок под ноги и, собрав волю в кулак, направился к проходной. Хотелось побыстрее проскочить мимо охраны, чтобы не отвечать на лишние вопросы всегда скучающих чоповцев. Придержав массивную деревянную дверь, я, издавая как можно меньше шума, прокрался к турникету и приложил к нему свой электронный ключ. Однако турникет звонко запищал и мигнул мне красным цветом, что тут же отвлекло от телевизора самого старого местного охранника Василича. Увидев меня, он улыбнулся, покряхтывая встал со стула и, оправив китель, вышел из своей стеклянной будки.

— Никогда не знаешь, когда тебя уволят? — хохотнув, съюморил он.

— Да уж, — я неопределённо пожал плечами. Тут лишнее слово может породить целую тему для разговора, язык лучше держать за зубами.

Василич не спеша подошёл к турникету и протянул мне свою сухую ладошку. Вблизи, за жидкой бородёнкой, был виден ужасный шрам — последствие бурной молодости заводского слесаря, получившего ножевое ранение в шею в пьяной драке в какой-то питерской подворотне.

— Размагнитилась, наверное, — он взял мой ключ и несколько раз ткнул им в турникет, но результат был тем же.

— Василич, и так опаздываю, хрен с ней, — я чувствовал, как страх гнал меня вперёд, и торчать здесь с ним мне очень не хотелось.

Василич согласно кивнул головой, попробовал ещё раз и, недовольно цокнув языком, достал свою проходку и пропустил меня.

— Потом подойди, новую сделаем, — крикнул он мне уже в спину.

Я шёл очень быстро по длинному безлюдному коридору с множеством дверей к кабинету Василисы, стараясь никому не попадаться на глаза. Где-то в глубине души я надеялся, что всё это лишь бред, и она спокойно сидит в своём кабинете, работая над отчётами, и чем ближе я к нему подходил, тем сильнее был шум в ушах, заслоняя собой все посторонние звуки. Я встряхнул руками, пытаясь унять подлую дрожь, и остановился в нерешительности у двери с маленькой табличкой в верхней части. «Самарина В».

«Самарина В». Снова и снова читал я её фамилию на бумажке, посеревшей от времени, не в силах решиться и дёрнуть за ручку этой двери, потому что знал почти наверняка, что её там нет, но всё ещё надеялся, что это неправда.

— Уволилась она, — я не заметил, как из соседней двери вышла незнакомая мне пожилая женщина. Бросив на меня быстрый взгляд, она с трудом преодолела длину коридора и скрылась в дальнем кабинете.

Возможно, стоило бы стоять и молиться богам, чтобы они повернули время вспять и затолкали назад в кабинет эту чёртову бабку, но я был готов к такому развитию событий. Оттолкнувшись от двери кабинета, я зашагал по коридору в противоположную сторону. Никто и ничто не исчезает просто так. Она должна была уволиться, купить билеты, сказать, возможно, кому-то, куда собирается, поделиться планами на будущее, в конце концов. В любом случае всегда остаются ниточки, которые нужно просто найти. Я быстро дошёл до нужного кабинета, постучался в обшарпанную дверь и, не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Небольшое помещение казначейства, как всегда, было заполнено запахом дешёвых духов и застарелой бумаги, исходящих от расставленных вдоль стен шкафов с неисчислимым количеством подшитых папок и двух женщин за пятьдесят. А в самом дальнем углу, едва заметная из-за компьютерного монитора, сидела подруга Василисы Лера.