Разбудите меня, когда закончится февраль

Андрей Мглин

Разбудите меня, когда закончится февраль

Глава 1

Рассвет застал меня врасплох, бесцеремонно выжигая первыми лучами по-детски непосредственного мартовского солнца влажную темноту комнаты, сквозь неряшливые прорехи задёрнутых штор. Будто в моём иссушённом годами забвения заброшенном склепе под гнётом тяжёлого весеннего снега провалилась крыша и живой внешний мир глядит внутрь, без малейшего намёка на уважение к старости. Ещё не проснувшись, я попытался стереть рукой со щеки прилипшую грязь солнечного зайчика и, не сумев, не открывая глаз, сел в темноту неосвещённой части кровати.

Словно голая древнегреческая статуя, выхваченный из темноты искрящимися лучами восходящего солнца, я сидел в своей квартире на седьмом этаже, с отстранённостью разглядывая полнейший хаос и разгром, окружающий меня. Открытые створки бельевых шкафов, пустые книжные полки, рваный лист старой газеты на журнальном столике и отпечаток на полу — там, где раньше стояла кадка с фикусом. На какое-то мгновение всё это навеяло мне картину величественных руин античного города, который покинули последние жители, оставив только меня — забытую статую забытого бога этого проклятого места.

Голова была будто набитая ватой и ныла тупой болью, словно сломанная кость в преддверии бури. Плохая ночь, но в этом нет ничего удивительного. Неисчислимое количество сигарет и алкоголя за двухдневный спринт, пока я пытался сделать всё, что угодно, только бы не находиться в реальности, сделали своё дело: едва накатывавший сон тут же улетучивался, стоило смежить веки, бешено колотилось сердце где-то под кадыком, настырно загоняя гремучую смесь из никотина и алкоголя в налившийся свинцом затылок, вызывая из подсознания отвращение и к себе, и к миру. Я ненавидел себя за то, что всё ещё хотел ей позвонить, а мир — за то, что ему плевать на мои чувства и желания.

Лучшее, что я мог сейчас сделать, — это замереть в этой неудобной позе на краю кровати, вжимаясь в темноту, подальше от света, и остаться так на века, пока не наступит ядерный апокалипсис, — но было уже поздно. Поздно жалеть себя, поздно думать, что всё могло бы быть по-другому. Я её боготворил, она наслаждалась моей любовью. Я видел в ней отражение всей своей жизни, она пускала меня в свою. А теперь я сижу на кровати в лучах восходящего солнца, смотрю на тёмный проём двери в коридор и не могу поверить, что это всё действительно могло со мной произойти.

И я почти был готов остаться здесь навсегда, но из кухни донёсся тихий стук, и что-то со звоном разбилось о кафельный пол, вырвав меня из оцепенения.

- Вась?

Я изо всех сил вслушивался в глухую тишину квартиры, вернувшуюся, как только смолкло эхо шороха рассыпавшихся осколков, то ли отчаянно надеясь уловить чьё-то присутствие, то ли испуганно трепеща перед мыслью о том, что в квартире ещё кто-то есть. Долгие секунды, тягучие, как капли смолы на сливовых деревьях в июльский полдень, сердце моё колотилось где-то в гортани, перехватив дыхание, ожидая развязки этого утреннего спектакля, пока наконец, так и не дождавшись её, не свалилось куда-то в самую глубину живота и скрутило в остром спазме кишки.

Не разбирая дороги, проклиная всех женщин этого мира, я бросился в туалет, ещё не понимая, откуда из меня польётся плод нездоровой связи душевных терзаний и алкогольной пустоты. Мир сжался до раскалённого свинцового шара у меня в желудке, с каждой наносекундой набухая и удваиваясь в размерах, как Вселенная перед Большим взрывом. Уже на середине пути пол начал уходить у меня из-под ног, стены зашатались, потолок предательски начал прижимать вниз, а Вселенная внутри меня рвалась наружу, высовывая первые тёплые щупальца из пищевода где-то глубоко в гортани.

Не осознавая себя, я рухнул на колени возле унитаза и отпустил этот мир. Кислая от вчерашней еды, горькая от алкоголя, жгучая от желчи — я чувствовал на вкус всё отчаяние последних дней, изрыгая блевотину долгими тугими струями, расплёскивая воду со дна унитаза на стены и себе на лицо. Размазывая выступившие слёзы по щекам, я наконец приходил в себя и вновь начал отдавать себе отчёт, где оказался.

Не самый подходящий момент, но, пытаясь отдышаться над полным унитазом собственной блевотины, я почему-то вспомнил, как всё это началось три дня назад. После почти десяти лет совместной жизни я неожиданно для себя столкнулся с реальностью взрослого мира, в которой, если ты любишь, не обязательно, что тебя любят точно так же в ответ. А ещё, что твоя любовь с точки зрения другого человека выглядит совсем по-другому.

Я чувствовал, что она отдалялась задолго до этого, это правда, но что с этим делать, кроме как стараться любить ещё сильнее, я не знал, как не знаю и сейчас. Гром грянул, как это заведено, неожиданно для всех — и зрителей, и актёров этого сраного жизненного шапито. Три дня назад мы в очередной раз молча поужинали, но я всё так же не понимал, что происходит, и почему мы больше не можем даже молчать рядом. Я ушёл курить, чтобы не чувствовать себя частью происходящего, или в попытке убить в себе хоть что-то ей назло — не помню. Я курил уже вторую сигарету, хоть мне не очень хотелось курить даже первую, и понимал, что все положительные эмоции в нашей жизни растворились в общем фоне негатива, оставив горькое чувство неудовлетворённости и от прожитых вместе лет, и друг от друга.

Я курил и пытался понять, можно ли было что-то сделать по-другому или всё дело в нас самих, а она уже полчаса лежала в ванной, отстранившись от меня и от мира. Наши отношения вдруг подошли к самому краю, когда одного неуместного слова было бы достаточно, и каждый из нас молчал, то ли надеясь, что это слово скажет другой, то ли стараясь не сказать его вовсе. Я был растерян и уже почти паниковал, только думая о мысли, что она так же, как и я, может думать сейчас о нашем разрыве. Я был безоружен и ошарашен, потому что, как мне казалось, сделал всё, чтобы сохранить наши отношения, но, похоже, делал только хуже. От одной только мысли, что через несколько минут я могу остаться один, меня начинала бить мелкая дрожь, ведь потерять её — означало потерять полжизни как минимум.

Где-то в комнате пиликнул её телефон СМС-кой. Тёмные силы неуверенности, ревности и страха всколыхнули моё нутро, и я тут же дёрнулся к кровати, где лежал телефон, даже не докурив сигарету. Это мог быть кто угодно: сестра, мать, подруга, даже просто рекламная рассылка, но в моей голове, в моём воспалённом воображении это был — друг, любовник, десять негров.

«Я тоже очень хочу тебя увидеть!» — на заблокированном экране ярко, словно кровь на белом кафеле, светилось последнее сообщение от Вовы П.

У меня перехватило дыхание, и весь мир сузился до маленького окошка экрана её телефона. Тоже!! Тоже хочу!!! Меня словно окатили кипятком, а потом тут же засунули в холодильник, и потом ещё пять раз проделали эту манипуляцию. У меня онемели ноги, перестали слушаться руки, в комнате вдруг стало тесно, и весь воздух куда-то исчез. Я схватил телефон и бросился к ванной, упершись плечом в закрытую дверь.

— Что? — раздался оттуда раздражённый голос Василисы.

— Кто такой Вова П?! — едва справившись с эмоциями, выдавил я из себя. Мне хотелось видеть её глаза в этот момент, видеть её испуганное лицо, прочитать на нём страх, раскаяние, хотелось так сильно, что я несколько раз отчаянно ударился плечом в закрытую дверь.

— Ты залез в мой телефон? — после паузы из-за двери раздалось почти шипение, едва сдерживающее злобу.

— Кто. Такой. Вова. П? — почти по слогам требовательно продекламировал я. Во мне закипала ярость, обида и злоба, сердце колотилось от сумасшедшего вброса адреналина, кошки забрались в душу и изодрали её в клочья.

Из ванны послышался плеск воды, раздражённое топанье по кафелю, и, чуть не сбив меня с ног, в открытую дверь вырвалась Василиса, едва прикрытая полотенцем. Походя, она вырвала у меня из рук телефон, блеснув испепеляющим взглядом залитых слезами глаз, и, хлестнув меня по лицу мокрыми волосами, уверенным шагом направилась к платяному шкафу. Распахнув дверцу, она вытащила оттуда первые попавшиеся трусы и рывками натянула их на себя под полотенцем.

— У меня может быть личная жизнь, хотя бы чуть-чуть, без тебя?! — не оборачиваясь ко мне, она всплеснула руками и потянулась за лифчиком. — Ты везде, Антон! Гулять без тебя мне нельзя! Да я не могу никуда уехать с подругами без тебя, ты даже на работе у меня умудряешься ругаться с моими коллегами! Я устала от этого тотального контроля, Антон!! У меня может быть хотя бы в телефоне моя личная жизнь, только моя жизнь?

— Какие отношения у тебя с этим Вовой? — Она всего лишь пыталась увести меня от неудобных для неё вопросов, сделать меня виноватым там, где виновата на самом деле она.

— Так какая разница, кто он такой? — она закричала в мою сторону. — Кто тебе разрешал лезть в мой телефон? Ты вечно меня ограничиваешь, то нельзя, это невозможно, я всегда должна жить по твоей указке!? Но кто тебе сказал, что я хочу прожить жизнь такую, какую хочешь ты? Я, может быть, хочу совсем другого. Ты меня хоть раз об этом спросил?

— Например? — почему-то смягчился я. — Например, чего ты хочешь?

— Не знаю, Антон! — Она всплеснула руками, со звоном ударив себя по бёдрам. — Я хочу путешествовать, пожить в другом городе, познакомиться с новыми людьми. Я не знаю, Антон, просто с тобой я чувствую себя скованной, я чувствую, что мне чего-то не хватает.

Она обречённо посмотрела на меня затуманенным взглядом и нерешительно отступила от шкафа. Неловко вытерев правой рукой скопившуюся на подбородке каплю слёз, не переставая плакать, села на краешек кровати, держа в руках какой-то неуместный сейчас лифчик.

— Я не знаю! — она заскулила, как испуганный щенок, потянула коленки к подбородку и, обняв их, принялась качаться из стороны в сторону, вперёд-назад. — Всё, что мы делаем, стало сухим и пресным, без эмоций, без страсти. Мне не хватает страсти, Антон! В наших отношениях больше нет огня, они просто есть, и это меня угнетает. Я хочу страсти, я хочу секса до изнеможения, я хочу чего-то нового! Я не знаю, чего я хочу!

— Страсть? Страсть у нас ещё будет! — соврал я. — Мы всё это переживём, и у нас всё будет ещё лучше, чем было.

Я долго уговаривал её, давил на чувство вины и ответственности, умышленно уводил разговор от острых тем, умаляя значимость проблем.

— Ничего у нас не получится, — тихо проговорила она, не глядя на меня.

— Всё будет хорошо, — развивая успех, уговаривал её. — Мы совсем справимся. Я очень тебя люблю, всё это ничего не значит, у всех так бывает. Но мы сильнее и лучше всех, наши отношения всё это переживут.

Она попыталась вытереть тихо льющиеся слёзы, но лишь размазала их по лицу. Всхлипнув, она встала и, ссутулившись, ушла назад в ванную. Через открытую дверь я услышал плеск воды, прерываемый продолжительными всхлипываниями, и понял, что можно двигаться дальше.

— Удали номер этого Вовы, и мы навсегда забудем об этом, — я подошёл к ванной и стал у косяка. — Сделаем вид, что этого не было, и начнём всё сначала. Удалишь?

Она мешала слёзы с водой, словно пытаясь оттереть набухшие красные веки, и долго тянула с ответом. Тишина прерывалась только звуком слива воды по водопроводной трубе и сбивающимся с ритма стуком моего сердца. Устав оттирать лицо, она оперлась руками на раковину и молча глядела в слив, а я боялся пошевелиться и спугнуть её нерешительность.

— Хорошо, — наконец кивнула она головой, — я удалю номер.

Она попросила оставить её, чтобы она могла умыться, и я ей поверил — как поверил, что она тут же удалит этот номер, как поверил, что этот номер для неё ничего не значил. Я с облегчением кивнул, закрыл дверь и вернулся в комнату с ощущением собственной правоты и силы. Мне казалось, я снова взял свою жизнь под контроль, хотя где-то в глубине души всё-таки чувствовал, что всё совсем не так. Но сначала я старался себя заставить поверить, что всё будет хорошо, так и не уснув в ту ночь, а на следующий день, когда, вернувшись с работы, обнаружил пустую квартиру, — убедить себя, что я сделал всё, что мог.

Я прокручивал наш последний вечер за эти два дня у себя в голове бесчисленное количество раз. Кажется, я так и не сказал ей тогда самого важного, посчитав это неуместным и банальным, и теперь моё «я так тебя люблю» осталось со мной в этом склепе невысказанным упрёком мне самому.

Прошедшие выходные вытряхнули из меня всю гордость, оставив только бездонную пропасть тоски, залить которую алкоголем, к сожалению, не получилось, хоть я и старался. Старался изо всех сил, закрывшись в квартире с целым арсеналом бутылок и бабскими сериалами вроде «Секса в большом городе». Путь от эйфории ощущения собственной правоты до острого чувства одиночества, нестерпимого, как адский огонь, успешно пройден за два дня, и силы воли во мне больше не было.

Но нужно было подниматься.

Ещё даже не встав с пола, я, на самом деле, понял, что уже знаю, что меня ожидает на кухне, но гнал от себя эту мысль столько, сколько мог. Не важно, насколько всё очевидно, иногда разум отказывается принимать самые простые вещи, даже если в прихожей нет ни одной пары её обуви, даже если на тумбочке нет её фотографии, даже если на полу валяется упаковочная плёнка и обрывки скотча.

Несмотря ни на что, надежда звенела у меня в душе тонкой струной, пока не лопнула в дверном проёме между коридором и кухней. На столе недопитый чай, в раковине гора немытой посуды, на полу разбитый стакан. Я зачем-то открыл ящик с ложками, потом сушилку, заглянул в холодильник, пока не понял, что ищу телефон.

Часы на кухне стояли на двенадцати тридцати, и я решительно пошагал назад в комнату, со злостью пнув в прихожей пустую бобину от скотча. Измятая кровать была единственным местом во всей квартире, от которого веяло человеческим теплом, но я беспощадно отбросил в сторону подушки, а когда не нашёл там свой телефон, сорвал с матраса простыню и со злостью отбросил в угол.

Я окинул взглядом комнату, вывернутую наизнанку, но телефона нигде не было. Заглянув под кровать и за телевизор, я наконец увидел, как айфон поблёскивал корпусом на подоконнике балкона.

— Говно! — из него почему-то была извлечена батарея и лежала здесь же, рядом с сигаретами.

Город за окном уже давно проснулся, и на автобусной остановке под моим окном толпились люди, щурясь на солнце и наслаждаясь неожиданным теплом. Солнечная погода в это время года — большая редкость, а полное безветрие делало этот день поистине особенным. Где-то кричали дети, копаясь в потяжелевшем снегу, шумно гудели машины, то и дело нетерпеливо сигналя друг другу, а я лихорадочно собирал свой телефон, стараясь при этом подкурить сигарету. Спустя три глубокие затяжки, от которых у меня закружилась голова, айфон наконец включился, и, не глядя на красные трубки пропущенных звонков, едва поднялись палки сотовой связи, я набрал номер Василисы.

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».

Под аккомпанемент этого холодного металлического голоса я почувствовал, как у меня в груди разбилось какое-то окно, и леденящий душу сквозняк ворвался в пустую раму. Я попытался затянуться, но рука предательски задрожала, и сигарета полетела на пол, разбрызгивая сноп искр, а в животе кишки стянуло невидимым жгутом, перехватив дыхание.

— Блять, так сложно взять трубку? — выругавшись себе под нос и положив телефон на подоконник, я кое-как поднял окурок непослушными руками и бросил его в банку, что служила нам пепельницей. Нужно было успокоиться.

Я вернулся в комнату и с трудом закрыл заедающую дверь балкона. Это почему-то отняло у меня очень много сил, и я в изнеможении упёрся лбом в холодное стекло. С мутного отражения на меня посмотрел осунувшийся, уставший человек, который чертовски боялся самого себя и всё ещё не верил в происходящее. Я взялся обеими руками за ручку и, глядя себе в глаза, попытался успокоить дыхание. Слабый свет единственной лампочки под потолком вперемешку с солнечными лучами и едким дымом обволакивал меня, а стены, едва слышно шурша, старались меня раздавить, но у меня уже почти получилось собраться с мыслями, когда с балкона раздался звонок телефона.

Василиса!

Забыв о квартире, которая пыталась меня убить, я бросился назад, боясь, что она сбросит и больше не перезвонит, и, конечно, больше не снимет трубку, когда буду звонить я. Все страхи этого утра стёрлись, растворились в переливе этой стандартной, ничем не примечательной мелодии, ставшей в это мгновение для меня лучшей музыкой на свете. Не сделав ни одного вздоха, я схватил трубку и увидел, что звонит она с телефона своей сестры — Риты.

— Привет, — я старался, чтобы мой голос звучал максимально нежно и спокойно, стараясь показать своё смирение и понимание.

— Хует! Антон, вы там оба больные или как? Где Василиса? — Рита была раздражена, и это сбивало меня с толку.

Сбивало с толку настолько, что я не сразу понял, что она у меня спрашивает. Я не мог понять, почему она мне звонит, а не Василиса, почему она спрашивает у меня, где она, если прекрасно знает, что она сидит сейчас рядом с ней и вытирает красные от вчерашних слёз глаза. Ровно секунду я пытался найти и ей, и её сестре, и даже себе оправдание, пока наконец реальность не хлынула в меня справедливой злостью и едкой обидой, заклокотав у меня в груди жгучей яростью.

— Как же ты меня заебала, Рита! — закричал я в трубку, наконец осознав, что страдаю, по всей видимости, только я один. — Сука! За десять лет только говно от тебя, ни хера нормального от твоего существования в этой долбаной жизни!

— Господи, сколько раз ей говорила бежать от тебя, больного! Сухов! Я ментов на тебя вызову! — продолжала меж тем Рита. — Где моя сестра?!

— Да я не ебу, может, к ебарю своему уехала! — я не сбавлял тон. — Мне по хуй куда она делась! Ей позвони и спроси, че ты меня пытаешь? Нормально?

— Вы опять посрались? — Рита немного опешила, но в голосе засквозила сталь. Никто не любит, когда его обкладывают хуями.

— Расстались мы, — тоже спокойней ответил я. — В пятницу съехала, пока я на работе был.

— Мм, — неопределённо протянула Рита. — Звонил ей?

— А ты, блять, как думаешь?

— Не берёт? — она спросила таким тоном, как будто ей было всё равно, что я отвечу, или она уже знала ответ.

— Если б она хотела со мной что-то обсудить, вряд ли бы решила убегать, не предупредив заранее, — разговор начинал надоедать, и из меня, как всегда бывает в таком случае, начинало сочиться раздражение, плохо прикрытое сарказмом. — Чашечки бы там обсудили, кому какие достанутся, холодильник свой бы сраный забрала. Сено, блять, от ебучего кролика, мне на хрена на балконе осталось? Гантели, блять, мои забрала, а сено мне оставила!..

Я не заметил, в какой момент Рита бросила трубку, поэтому не сразу понял, что надиктовываю своё возмущение коротким гудкам.

— Ой, да иди ты нахуй! — Я положил трубку на подоконник и покосился через балконное стекло на криво оторванный из блокнота кусок бумаги, сиротливо лежащий на полке под телевизором. Мне не нужно было его снова читать, чтобы узнать, что там написано, я помнил эти слова наизусть и вспомню без запинки даже через десять лет.

«Я ушла не к кому-то. Я ушла, чтобы разобраться в себе».

— Пиздоболка, — вырвалось у меня вслух.

Долбаный Вова П., вот кто ходил по моей квартире и вывозил твои вещи, пока я зарабатывал на ипотеку. Сраный Вова П. самодовольно посмеялся, когда ты клала этот сраный листок на полку, и утешал тебя своими гнилыми ласками, когда ты расплакалась на пороге. Что, блять, за П. у этого Вовы, кстати? Петрович или Пупсик?

— Пидарас! — снова вслух сказал я пустой квартире.

Так же, как я люблю Василису, ровно настолько же я ненавижу её сестру Риту, ровно настолько же, насколько Василиса приносила в мою жизнь теплоты и света, столько же всё это время её сестра приносила хаоса и беспорядка. На протяжении всех этих десяти лет она была между нами как кость в горле: стоило нам собраться куда-то уехать, как у Риты появлялись какие-то неотложные дела, в которые обязательно была вовлечена Василиса; стоило нам избавиться от какого-то хлама в своей жизни, и на следующей неделе Рита обязательно привозила какой-то мешок с ненужными вещами или новую антикварную тумбочку. Она постоянно генерировала какие-то новые идеи, раз в полгода пыталась начать какой-то новый бизнес, но, будучи сама не способна к созиданию, во всех её планах всегда присутствовала Василиса, а вместе с Василисой и я. Василиса никогда не могла отказать своей сестре, я никогда не мог отказать Василисе, Рита никогда не хотела, чтобы я участвовал в их совместных проектах, — так мы и бегали по кругу, как три сумасшедших собаки, пытаясь ухватить друг друга за хвост, то ли чтобы не потеряться, то ли чтобы сделать друг другу больно. Рита искренне считала, что я не подхожу Василисе, и при каждом удобном случае подталкивала её к разрыву.

Мы сначала возмущались и пытались доказать ей совершенство наших отношений, потом очень долго просто игнорировали и даже слегка посмеивались, после каждого звонка или разговора Василиса подолгу с улыбкой рассказывала, что именно во мне не так по мнению Риты. Потом сначала я перестал с ней общаться, а потом общение с ней свела к минимуму и Василиса. Но каждый раз, приходя с семейной встречи домой, она приносила злость, неудовлетворённость и раздражение, и с каждым разом я всё больше чувствовал, как эта злость проецировалась на меня. Если было что-то хорошее в том, что Василиса ушла, так это то, что вместе с ней ушла из моей жизни и Рита.

Во мне кипела злость и на неё, и на себя, и от этого захотелось снова курить. Я выловил последнюю сигарету из пачки «Парламент Аква» и с наслаждением затянулся в открытое окно. На самом деле уже после первой затяжки стало только хуже — голову тут же будто зажали в тиски, к горлу подкатил горячий ком откуда-то из живота, а в сердце острой тонкой болью вонзилась ещё одна невидимая иголка. Но этот звонок и эта сигарета, кажется, привели меня в чувство.

Я курил и смотрел на знакомые улицы и дома этого города, и везде мне мерещилось только одно: вот тут мы с ней впервые поцеловались, вот тут сидели во дворе и пили пиво, вот тут гуляли ночью. Сейчас мне казалось, что до нашей встречи не было этого города, не было меня. Всё, что было раньше, размазалось до состояния чернильной кляксы в дневнике двоечника и уже не имело никакого значения. Словно белым штрихом воспоминания о нашем общем прошлом замазали, закрыли собой всё, что было раньше, так, будто у меня никогда не было детства, и я пришёл в этот мир не из роддома, а в семнадцать лет — откуда-то из-за горизонта. У меня не осталось ничего, что было бы только моим: квартиру мы выбирали вместе, работа — одна на двоих, друзья, ставшие нашими общими, — от всего, казалось, осталась только половина.

Как и от меня.

Впрочем, оставшаяся половина была всё ещё жива. Нужно признать, я взял от этого утра даже больше, чем рассчитывал, и мне оставалось только безжалостно раздавить бычок в пепельнице и, бросив эту квартиру умирать, уехать на работу. Всё ещё пьяный, до полусмерти накуренный, презирая жизнь и ненавидя людей, я кое-как добрался до другого края города, чудом не врезавшись в кого-нибудь по дороге.

Серая масса завода возвышалась надо мной как неумолимая тяжесть реальности. Разбитые окна верхних этажей щурились навсегда утраченным прошлым, а едва пробивающийся сквозь замыленные десятилетиями стёкла свет в окнах офиса первых этажей подслеповато пялился умирающим настоящим без будущего.

Когда-то олицетворение мощи Советского Союза, силы воли и мысли давно умерших людей, способных построить цивилизацию даже в такой заброшенной глуши, как Полюстров, — Полюстровский машиностроительный завод сейчас представлял собой остов умершего Левиафана, который мы, как падальщики эпохи, разбирали и распродавали по частям. Вот уже десять лет я работаю здесь менеджером по продаже непрофильных активов, а так как для нынешнего времени всё это уже давно не профильный актив — работы меньше у меня не становилось. Крах империи во все времена выглядит одинаково, и мы, как варвары, только захватившие Рим, искали осколки более развитой цивилизации, чтобы расплавить их, разобрать и продать. В этом был и смысл нашей жизни, и цивилизационный долг.

Для меня, приехавшего из маленького городка, практически из деревни, десять лет назад просторные корпуса огромных ангаров цехов машиностроительного завода казались частью чего-то космического, как будто космопортом на удалённой планете, где собирались части орбитальной станции. Масштаб и грандиозность этого места манили таинственным, но увлекательным будущим, обещали сделать частью хрестоматийной истории, и, кажется, стоило вложиться чуть побольше, и можно будет отправиться вместе с очередным шаттлом на космические верфи на орбиту планеты.