
Полная версия:
Эйра
Весной, когда сошёл снег, они выбрались за стену — в одичавший, брошенный яблоневый сад на склоне, куда давно никто не ходил ни за плодами, ни просто так. Деревья, старые, кривые, полузасохшие, всё равно цвели. Белые лепестки срывало ветром и несло через ограду, они садились на плечи, в волосы, в хлеб, и на один этот тихий вечер можно было соврать себе, что мир без крови существует — просто где-то не здесь, в других, счастливых краях.
Сидели на осыпавшейся каменной ограде, свесив ноги, ели чёрствый хлеб с твёрдым, как подошва, сыром, добытым, разумеется, Ласло.
— Выберусь отсюда — открою трактир, — мечтательно сказал Ласло, жуя. — Где-нибудь на тёплом тракте, подальше от всякого света и всякой тьмы.
— Сопьёшь пол-порубежья, — отозвался Никиас.
— А вторую половину обыграю в кости. Честный оборот, заметь: сначала налить, потом обобрать. Всё честнее, чем сначала обобрать, а потом ещё и сжечь во имя света, как у нас тут заведено.
— Тебя зарежут в первую же неделю, — сказал Йоан.
— Может быть. — Ласло пожал плечами. — Зато я умру за собственной стойкой, в тепле, с кружкой в руке, а не в чужой мёрзлой канаве по чьему-то приказу. Есть разница, где именно тебе перережут горло, Йоан. Огромная разница. Вся жизнь, считай, в ней и умещается.
Никиас смотрел, как солнце садится за чёрные ветви.
— А если по-настоящему? — сказал он тихо. — Не трактир. Кем вы хотите стать? На самом деле?
Йоан покрутил в пальцах сорванный белый лепесток, глядя, как он мнётся.
— Хочу стать таким сильным, — сказал он наконец, — чтобы никто больше никогда не решал за меня, кто достоин жить, а кто нет. Ни паладин с молотом. Ни устав. Ни даже бог. Чтобы решал я сам — и отвечал сам.
— Сила без долга — это проклятие, — тихо, почти испуганно сказал Никиас.
— А долг без сердца — это вы, — так же тихо ответил Йоан, не глядя на него. — Весь Аркхейм. Целиком. От сестры Мириэль до последнего золочёного святого на стене.
— Опять, — простонал Ласло, запрокинув голову. — Ну вот опять. Вы как два старика, что тридцать лет женаты и всё никак не решат, кто виноват в самой первой ссоре. Дайте человеку доесть сыр в тишине.
— А ты? — Никиас повернулся к нему, не приняв шутки. — Ты чего хочешь? По-настоящему. Хоть раз скажи.
Ласло помолчал — непривычно долго для себя, глядя вниз, в темнеющую траву.
— Хочу, чтобы в моей жизни было хоть что-то моё, — сказал он наконец, и голос его на этих словах был без всякой игры. — Понимаете? Не приют, в который меня привезли в мешке. Не устав, под который меня стригли. Не чья-то вера, чужая, под которую меня подгоняют, как ногу под сапог. Своё. Не важно что — деньги, свобода, право проснуться утром и никуда не строиться. — Он помолчал. — Вы оба хотите переделать мир. А я не хочу его переделывать. Я просто хочу из-под него выйти. Тихо, боком, чтоб не заметил. Это, между прочим, скромнее вас обоих.
— Это одиноче вас обоих, — сказал Йоан, глядя на него.
Ласло усмехнулся — и не стал возражать. И это молчание было честнее любого его слова за весь вечер.
Никиас смотрел на темнеющие ветви, обхватив колено.
— А я просто хочу, чтобы всё это было не зря, — сказал он себе под нос, так тихо, что ветер почти унёс слова. — Пожар. Мать. Все эти годы здесь, на соли, на плацу. Всё. Если оно ради чего-то большого — я вынесу. Что угодно вынесу. А если ни ради чего... — Он не закончил. — Тогда я не знаю, как жить дальше. Просто не знаю.
Ветер прошёл по саду, качнул ветви, обрушил новый дождь лепестков. На далёких стенах Аркхейма протяжно затрубил вечерний рог, сзывая к воротам.
Йоан вытащил нож — короткий, с хорошей костяной рукоятью, тот самый, что вечно таскал при себе Ласло; забрал у него из-за пояса, не спросив, и Ласло не остановил. Провёл лезвием по левой ладони. Не сжал зубы, не помедлил ни на миг — просто рассёк кожу ровно, буднично, будто по чужой руке. Кровь набралась в горсть, тёмной лужицей, почти чёрной в сумерках.
— Что бы дальше ни было, — сказал он, глядя не на кровь, а на них. — Что бы ни случилось, кто бы что ни приказал. Сначала — свои. Потом всё остальное. Держите.
Он протянул нож рукоятью вперёд.
Ласло посмотрел на клинок. Потом на распоротую ладонь Йоана. Потом на своё же собственное лезвие в чужой руке.
— Знаешь, — сказал он, — есть куда менее кровавые способы сказать «я вас люблю, дурни».
— Есть, — согласился Йоан. — Но им ты бы не поверил.
— Тут ты, зараза, прав. — Ласло взял нож. — Красивым словам я не верю с колыбели. А вот испорченной ладони — отчего же нет. Ладонь врать не умеет, она только болит. — Он полоснул себя — быстро, неглубоко, аккуратнее всех троих. Ровно настолько, чтобы выступила кровь, и ни каплей больше. Он и в клятве остался при себе: вкладывался ровно на ту меру, за которую потом не жалко платить. И, глядя, как алая нитка медленно ползёт по линии жизни, поймал холодную, ясную мысль — из тех непрошеных, что приходят раз и остаются навсегда: клятва — самая прочная из всех привязей.
Нож дошёл до Никиаса. Тот держал его дольше обоих, глядя на лезвие.
— Мы льём кровь ради света, — сказал он тихо, — а не по-язычески, на ветер.
— А это и есть ради света, — ответил Йоан. — Твоего. Каждый из нас прольёт за своё. Режь.
Никиас разрезал ладонь одним твёрдым, решительным движением, как исполняют тяжёлый долг, — и на миг по лицу его прошло что-то почти благодарное, почти светлое. Боль он принимал охотно, с готовностью: боль подтверждала, что жертва настоящая, что всё это не зря. Для него это слово значило одно, одно-единственное: свет свёл их троих не случайно, в этом есть замысел, и держаться друг друга — часть служения, часть большого и правильного.
Они сжали руки — крест-накрест, ладонь в распоротую ладонь, — и кровь троих смешалась, тёплая, липкая, чужая и своя разом, и в этой тесноте пальцев уже нельзя было разобрать, где чья.
— Свои, — сказал Никиас.
Йоан вкладывал в то же слово совсем другое: защищать своих тогда, когда весь остальной свет от них отвернётся. А свет отвернётся — это он уже знал, знал нутром. Свет всегда отворачивается первым. И первым делает это с чистой, спокойной совестью.
Они разжали руки. Кровь осталась на всех троих, перемешанная, — уже не понять, чья на ком. Ветер сдул с ограды последние белые лепестки и унёс их в темноту, к стенам. Ни один из троих не солгал в тот вечер. Каждый сказал чистую правду — свою.
Глава 10 ИСПЫТАНИЕ СТАЛЬЮ
К восемнадцати их поставили в счёт лучших молодых клинков Аркхейма. До посвящения было ещё далеко, но их уже растили как боевое ядро будущего похода.
Финальное испытание старших гоняли в руинах старого форта, что торчал на болотистой пустоши в дне пути от крепости, — обвалившиеся стены, залитые водой подвалы, провалы, поросшие мхом. Туда свозили и выпускали пойманных тварей, ставили кадетам задачи и смотрели — не столько на силу и не столько на выучку, сколько на то, что остаётся от человека, когда и сила, и выучка кончились, а тварь ещё жива.
Накануне Ласло хорохорился, по обыкновению, громче, чем ему было спокойно.
— Если меня там всё-таки сожрут, — объявил он, вычищая грязь из-под ногтей чужим кинжалом, — скажите всем, что я умер красиво. В кольце врагов. И, по возможности, в кольце женщин.
— Женщин там не будет, — сухо сказал Никиас, проверяя ремни щита.
— Значит, это испытание составлял человек без всякого вкуса к жизни. Что, в общем, немало объясняет про наш благословенный орден.
— Соберись, — обронил Йоан, затягивая ремни наручей зубами.
— Я собран. Целиком и полностью — на том, чтобы вы двое не сдохли там без моего чуткого надзора. Без меня вы ведь и умрёте-то бездарно, вот что обидно.
Начали на рассвете, в холодном тумане, что лежал в проломах стен, как грязная вата в застарелой ране. Первое время шло гладко, почти скучно: западный пролом, обезвреженная Ласло руна тревоги на пороге, два болотных гуля — раздутых, полуразложившихся, — выбитых из угловой башни коротко и без потерь. Никиас держал фронт, вставая стеной; Йоан чистил тесноту, куда не пройти двоим; Ласло находил обходы и ловушки раньше, чем в них можно было угодить. Они и вправду работали как одно тело.
Сломалось всё в подземном ходу.
По описанию, скормленному кадетам, там ждал связанный падальщик — тварь мерзкая, но неопасная, как раз для экзамена. За ржавой решёткой в конце хода сидело совсем другое.
Сгорбленный демон высотой в полтора человека, будто с него содрали кожу и грубо, наспех сшили обратно чужими, кое-как подошедшими лоскутами. Из хребта и из локтей у него торчали наружу костяные шипы, тёмные, зазубренные. Вместо копыт — трёхпалые лапы с когтями, что оставляли на каменном полу глубокие свежие борозды. Никто из троих не знал его названия. Но поняли сразу, все трое, одним и тем же холодком по спине: это не учебная падаль. Это то, что держат не для того, чтобы показывать кадетам, а для того, чтобы убивать врагов на войне. Кто-то там, наверху, либо ошибся с клеткой — либо не ошибся вовсе.
Наблюдатель наверху, у люка, сигнала тревоги не подал — то ли отвлёкся, то ли так было велено. Ржавая решётка с лязгом упала за их спинами, отрезав ход назад. Демон ударил вперёд.
— Назад! — крикнул Никиас.
Некуда. Ход был узкий, глухой, и демон влип в подставленный щит всей тушей — металл завизжал под когтями, как живой. Йоан рубанул сбоку, глубоко, под рёбра. Из раны не потекло — поползло: густое, чёрно-зелёное, тягучее, и там, где брызги попали Йоану на голое предплечье, кожу тут же обожгло, будто прижали гнилым мясом. Рана, оставленный этой тварью, не затягивалась, а начинал гнить сразу, заживо, по краям. Ласло, извернувшись, швырнул твари в безглазую морду мешочек слепящего порошка; полыхнуло белым, демон взвыл и замотал башкой.
— Ласло, ещё!
— Кончился! Я разведчик, а не бродячая алхимическая лавка на колёсах!
Чем больше ран они ей наносили, тем яростнее она становилась — не слабела, а будто разгоралась изнутри. Боль её не гасила — кормила. Тварь бросила всякую осторожность, перестала защищаться вовсе, отдала им бока и спину — лишь бы дотянуться, лишь бы рвать, — и обрушилась вдвое чаще, вдвое злее, словно решила во что бы то ни стало утащить с собой хоть одного, раз уж подыхать. Каждый удар, что они ей открывали, только удваивал её напор. И до Йоана дошло с ледяной ясностью: эту нельзя перетерпеть, нельзя переждать, нельзя измотать. Чем дольше длится бой — тем меньше у них шансов. Время работало на демона.
Никиас оседал на одно колено под её напором; когти со скрежетом полосовали нагрудник, оставляя светлые борозды на стали, а вонь стояла такая, что рот сводило рвотой. И Йоан сделал единственное, что оставалось, — то, что он делал всегда: перестал беречь себя. Он рванулся твари за спину, под самые шипы, в то единственное место, где один неверный вдох стоил бы ему руки или глаза, — и вложил в огонь всё, до последней капли, как тогда, в вельмирской часовне, не думая, чем будет за это платить.
— Йоан! Не лезь под шипы!
Поздно.
Огонь пошёл по клинку жёлто-белым, обычным, но плотным и тяжёлым, как жидкий металл; Йоан гнал и гнал его, пока не заныли выжженные изнутри лёгкие. Он всадил горящий клинок твари под хребет, между костяных шипов, туда, где кожа тоньше всего, и держал, вопя сквозь стиснутые зубы, — и в тот же миг коготь твари вспорол ему бок, глубоко, наискось. Демон заверещал так, что заложило уши и с потолка посыпалась труха. Никиас, собрав последние силы, добил его сверху — вложив в удар и молитву, и весь свой вес разом. Демон дёрнулся, сложился и наконец стихла.
Они стояли над ним, хватая ртами смрадный воздух. Йоан зажимал ладонью распоротый бок; между пальцев толчками, в такт сердцу, выходила кровь. Ласло сполз спиной по стене, сел прямо на мокрые камни и засмеялся — некрасиво, срывающимся, дрожащим смехом, каким смеются, когда только что не умерли.
— Всё. Всё, я больше не могу. Если после этого нас не посвятят, — выговорил он, — я лично, поимённо прокляну весь орден. У меня и список уже есть. Давно составлен.
Никиас стянул шлем. Мокрые волосы прилипли к вискам. Он смотрел не на мёртвую тварь под ногами — на Йоана. На его руку. На кровь, что толчками шла между пальцев.
— Ты полез под шипы нарочно, — сказал он.
— Иначе не доставал. — Йоан привалился к стене.
— Достал бы. С другого бока. Дольше — но целым. — Никиас шагнул к нему, отвёл силой его ладонь от раны, глянул. Помрачнел. — Ты каждый раз выбираешь тот способ, где тебя рвут. Каждый раз. Как будто тебе это нужно. Как будто ты не успокоишься, пока не заденет.
— Я выбираю тот способ, где мы все выходим живыми. — Йоан отвёл его руку обратно. — Извини, что не по уставу вышло.
— Я не про устав. — Никиас держал его взгляд дольше, чем это было удобно им обоим. — Я про то, что однажды тебя не успеют вытащить из-под шипов. И виноват в этом будешь ты сам, и никто больше.
Ласло поднял голову от камней.
— А он ведь прав, — сказал он, и в голосе уже не было смеха. — Ты дерёшься, Йоан, будто торгуешься с кем-то невидимым. Своей собственной шкурой торгуешься. И каждый раз чуть-чуть от неё отрезаешь — вот, мол, бери, только чтоб вышло. Я не пугаю тебя. Я просто вижу. Я всё вижу, это моё персональное проклятие.
Йоан ничего не ответил.
Наверху их встретили сдержанно, без похвал. Лекарь дольше всего возился с обожжённым предплечьем Йоана: рана, задетая демоном, упрямо не желала закрываться, чернела и вздувалась по краям, гноилась так, будто в неё всадили не коготь, а кусок мертвечины. Её прижигали калёным железом дважды, и Йоан оба раза не издал ни звука, только побелел. Шрам от неё останется навсегда — узкий, тёмный, и будет ныть перед всякой переменой погоды до конца его дней.
— Зазубренный терзатель, — сухо сказал сэр Эдриан, брезгливо оглядев тушу, которую вытащили из хода. — Не редкость, к слову. Их в Нижнем мире что крыс по амбарам. Но эту вот тварь кто-то нарочно завёл сюда и посадил за решётку — туда, где по описанию полагался связанный, безобидный падальщик. — Он обвёл троих тяжёлым взглядом и задержал его на прижжённой, замотанной руке Йоана. — Кто-то очень хотел узнать, из чего вы сделаны на самом деле. Терзатель для этого — самое то. Чем больше его бьёшь, тем он злее. Он проверяет в человеке не силу. Силу и на плацу видно. Он проверяет, что человек делает тогда, когда сила уже кончилась, а умирать ещё рано.
Ошибку с клеткой признали вполголоса, между своими, у начальства, — и не извинился перед кадетами никто. Зато сэр Эдриан, глядя, как трое, грязные и окровавленные, выбираются из руин навстречу серому свету, впервые назвал их не кадетами.
— Воины, — сказал он. Одно слово, брошенное им в спину, негромко, без торжества.
Ласло, не оборачиваясь, буркнул себе под нос:
— Поздравляю нас. Повысили из бесплатного мяса в мясо со званием. Большая разница, чувствуете, да?
Глава 11 ТЕНИ ПЕРЕД РАССВЕТОМ
Чем ближе был первый настоящий выход, тем сильнее менялись все трое — каждый в свою, уже отдельную, необратимую сторону.
Никиас стал дольше молиться. Йоан, просыпаясь среди ночи от собственных снов, не раз видел его тёмный силуэт у щели окна: спина прямая, как на смотру, руки сложены перед знаком Хиомеды, губы шевелятся без единого звука. Он выстаивал так по часу, по два, до серого света.
— Боишься? — спросил Йоан однажды в темноту, не поднимая головы с тюфяка.
— Да, — ответил Никиас, не оборачиваясь. Просто, без заминки.
Йоан ждал чего угодно, только не этого. Он-то был уверен, что у Никиаса вместо страха давно уже устав — ровный, холодный, всё заслоняющий.
— Ты? — переспросил он. — Ты же никогда...
— Я боюсь всё время, — спокойно, почти буднично сказал Никиас, глядя в ночь за окном. — С той самой ночи в Арден-Рове ни на день не переставал. Каждый день, каждый час. Просто я не даю страху решать за меня. Пока не даю — я человек. А дам хоть раз — стану тем мальчишкой, что бежал тогда через огонь к воротам, мимо чужих кричащих детей, и не остановился. Я его помню. Я его каждую ночь помню.
— А если однажды всё-таки дашь? — тихо спросил Йоан.
Никиас долго молчал. Внизу, во дворе, перекликалась ночная стража.
— Тогда молись, чтобы рядом в тот час оказался кто-то, кто сможет меня остановить. — Он наконец повернул голову; в темноте не видно было лица, только ровный, страшный своей ясностью голос. — И вот что, Йоан. Если этим кем-то придётся стать тебе — не жалей меня. Слышишь? Не смей меня жалеть. Я не хочу, чтобы меня щадили, если я стану неправ. Худшее, что ты можешь сделать хорошему человеку, — пощадить его, когда он творит зло и уверен, что творит добро.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

