
Полная версия:
Эйра
Глава 3 ТРОЕ
ГЛАВА III. ТРОЕ
Годы в Аркхейме текли тяжело и быстро. Дети становились подростками, подростки — кадетами. Кто ломался, тех тихо уводили в обозы, в кузни, в монастырские службы за стеной — не наказание, а медленная смерть заживо, когда из человека вынимают всё, ради чего он мог бы жить, и оставляют только то, чем он может быть полезен. Кто выдерживал, получал право на настоящую сталь. Право, за которое многие потом дорого заплатят.
Никиас, Йоан и Ласло выдержали — каждый по-своему, и «по-своему» уже тогда тянуло их в разные стороны, как тянет в стороны корни одного дерева, растущие в разной почве.
Никиас был создан для строя, и строй это чувствовал. Он первым выучивал молитвы, дольше всех держал стойку под палящим солнцем, боль сносил молча, стиснув зубы, а наказания принимал почти с благодарностью — как будто боль что-то доказывала, подтверждала, что он на правильном пути, что страдание не напрасно. Скажи ему нанести сто ударов на тренировке — он наносил сто десять, и последние десять были злее первых. Наставники таких любили и не задумывались, откуда у мальчика эта тихая, ровная готовность причинять боль во имя правильного.
Йоан учился иначе. Показная добродетель его не занимала — зато он быстро понял суть боя, самую его сердцевину. Он читал чужие движения раньше, чем они завершались: видел, куда переносится вес, где у противника кончается дыхание, за какой ложный замах тот купится. С мечом в руке он становился спокойнее, собраннее, почти чище, чем без него, — и это пугало его самого. Он заметил, что та мёртвая, гулкая пустота, что поселилась в нём в горящем Арден-Рове, лучше всего молчит именно тогда, когда он дерётся; будто ей нужно было это — сосредоточенность, край, риск, — чтобы наконец умолкнуть. Там, где другие учились повторять движение за наставником, Йоан учился понимать, почему оно работает. А тот, кто понимает удар, рано или поздно начинает понимать и приказы. И задавать про них вопросы.
Ласло был противоположностью обоим. Он прогуливал половину наставлений — умел исчезнуть так, что его отсутствия неделю не замечали, — но знал в крепости всё, что не значилось ни в одном уставе: у кого разжиться старым трактатом по чарам; где по ночам играют в кости; кто из инструкторов прикладывается к фляге к вечеру и оттого добреет; какую дверь в северном крыле плохо запирают, и что за ней. Он собирал не знания — связи. Долг здесь, услугу там, вовремя сказанное нужному человеку слово. Он выстраивал вокруг себя невидимую сеть, учился главному своему ремеслу: дёргать за ниточки так, чтобы люди двигались, куда ему надо, и были уверены, что идут сами.
— Ты либо станешь великим разведчиком, — сказал ему как-то брат Ордрик, наставник по строю, застав его не там, где следовало, — либо тебя однажды повесят.
— Почему не и то и другое? — бодро уточнил Ласло — и тут же получил древком копья под рёбра, коротко, без замаха. Он охнул, согнулся — и всё равно засмеялся сквозь боль.
Тренироваться они начали вместе. Не из братской любви — из голого расчёта, который потом, годы спустя, задним числом назовут дружбой. Втроём выживать было проще: Никиас держал защиту, стоял как стена; Йоан бил; Ласло всегда знал заранее, откуда придёт беда и куда лучше не соваться. По ночам, на заднем дворе за поленницей или в пустой холодной конюшне, где спали только лошади да крысы, они гоняли друг друга до дрожи в руках, до пота, застывающего на спине.
— Ты держишь меч как мясник, — сказал однажды Йоан Ласло, отбив его неуклюжий выпад.
— А ты — как человек, которому в детстве не дали ни одной игрушки, — парировал Ласло, тяжело дыша. — Оттого и вцепился намертво.
— Зато я попадаю.
— Я тоже попадаю. Просто красиво.
— Красиво не считается, — сказал Йоан, — когда ты уже мёртв.
Никиас, переводя дух после серии блоков, с прилипшими к вискам волосами, бросил, не глядя:
— Вы оба слишком много болтаете.
— Неправда, — поднял палец Ласло. — Я обаятелен. Йоан постоянно мрачный. Это разное, Светлый, не путай.
К пятнадцати годам их уже знали — и неофициально, как водится, наделили прозвищами, что прилипают крепче имён. Никиаса звали Светлым Упрямцем. Йоана — Полукровкой-с-мёртвыми-глазами, за спиной, вполголоса. Ласло — просто Лисом.
Первое дело вне стен им дали случайно и буднично, как дают вынести мусор или отвести на выпас старую телегу: отвезти в соседнее селение бочонок освящённого масла и связку книг, а заодно приглядеть в дороге за старым священником, отцом Берном. Ни наставника над плечом, ни славы, ни опасности — только ржавые оси, грязь по колено да серое небо.
— Великое поручение, — вздохнул Ласло, кутаясь в плащ не по размеру и подпрыгивая на облучке. — Мы — гроза Нижнего мира, защитники веры и перевозчики бочек. Песни сложат.
На полпути дорога вывела их мимо брошенного хутора: изба с распахнутой дверью, пустой загон, ни дыма, ни собаки. На двери был символ — что-то вроде свечи, нарисованной вверх ногами, и под ней ровный столбик мелких значков.
— Глянь, кто-то символы тут поставил, — хмыкнул Ласло.
Отец Берн посмотрел на дверь один раз. Потом отвернулся и до самого селения больше не глядел по сторонам.
— Погоняй, — сказал он Никиасу. — Не останавливаемся.
— А что это, отче?
— Не вашего ума дело, — ответил старик.
Отец Берн оказался уставшим, но не злым стариком с выцветшими до белёсости глазами и руками, что мелко подрагивали на коленях. В дороге он вдруг заговорил — не как служитель с амвона, а как человек, которому недолго осталось и который потому перестал бояться неудобных вопросов и неудобных ответов.
— За что вы хотите сражаться, юные воины? — спросил он, глядя не на них, а на серую дорогу впереди.
— Чтобы демоны больше не жгли деревни, — сразу, без запинки ответил Никиас.
— Хорошо. Честно и коротко. А ты, Лис?
— За горячую еду, сухую постель и чтобы меня однажды перестали лупить палкой за непочтительность, — отозвался Ласло. — Скромные мечты скромного человека.
— Честный ответ, — хмыкнул Берн.
— Это редкость?
— Среди тех, кто рассуждает о вере? — Старик усмехнулся сухими губами. — Чаще, чем ты думаешь, мальчик.
Он перевёл выцветшие глаза на Йоана. Тот молчал так долго, что колёса дважды успели увязнуть и выехать.
— За то, — сказал он наконец, тихо, — чтобы однажды не пришлось выбирать, кого считать человеком, а кого — нет.
Берн прищурился, разглядывая его по-новому.
— Сложная мысль для кадета.
— Мир сложный.
— Мир простой, — тихо возразил старик, снова уставившись на дорогу. — Это люди в нём сложные. А мир — он просто жрёт тех, кто не успел приспособиться. — Он помолчал, покачиваясь на ухабах. — Береги эту свою мысль, полукровка. Или брось её прямо сейчас, у этой канавы. Потому что нести её через всю жизнь — тяжелее всего. С ней ты будешь видеть человека там, где все вокруг видят добычу или врага. И тебя за это возненавидят обе стороны.
На обратном пути, уже под вечер, их встретили трое. Бродяги. Грязные, отощавшие до того, что кожа обтягивала скулы, с ножами, которые сами были больше похожи на ржавые обломки серпов, чем на оружие. Тот же голод, что выгнал их на дорогу, теперь толкал под чужую сталь — потому что голодному терять уже нечего, а это делает человека опасным и жалким разом.
— Слазьте, святоши, — сказал передний, облизывая треснувшие губы. Голос дрожал. — Телегу оставите — и уходите. Нам только пожрать. Не доводите до крови.
— Видите? — шепнул Ласло, тихо опуская руку к поясу. — Мир хочет, чтобы мы тренировались.
— Уходите, — сказал Никиас, вставая на облучке во весь рост. — И останетесь живы.
— Слыхали? — передний оскалился, но в глазах плескался страх. — Щенок грозится!
Йоан спрыгнул с телеги в грязь, не дожидаясь конца разговора. Голос у него был ровный, почти скучающий
— Последний раз, — сказал он. — Уходите.
Не ушли.
Всё кончилось меньше чем за минуту, и святого в этом не было ничего. Никиас щитом выбил нож у переднего и добавил окантовкой в висок — тот осел кулём в грязь, закатив глаза, и больше не встал. Второй кинулся на Йоана с высоко занесённым обломком — и Йоан ушёл вбок так спокойно, будто разучил это движение годы назад, и полоснул снизу, поперёк бедра, чисто, глубоко, по самой большой жиле. Разбойник рухнул и заорал — высоко и тонко. Кровь толчками пошла в грязь, много, слишком много, и в остывающем вечернем воздухе от неё поднимался лёгкий пар и густой медный запах, живой и тошнотворный. Третьего Ласло обошёл сзади, накинул на горло упряжной ремень и уронил лицом в лужу, и держал коленом между лопаток, пока тот не перестал биться, — а потом ещё немного, для достоверности.
Тот, кого резанул Йоан, умирал долго. Никто его не добил. Смотреть, как из человека вытекает жизнь, оказалось совсем не похоже на молитвы о доблести, что вдалбливали в часовне: это было медленно, буднично и очень мерзко. Мужчина сначала кричал, потом стонал, потом только всхлипывал и звал кого-то — не бога, женское имя, — потом просто дышал, всё реже, а потом перестал и это. Трое кадетов стояли и смотрели
Отец Берн медленно прочитал молитву Хиомеде с облучка.
— Мы могли их отпустить, — сказал Йоан, глядя на свои руки. Крови на них не было — он ушёл чисто, не запачкавшись, — но смотрел он так, будто была, будто она проступала изнутри.
— Могли, — спокойно согласился Берн. — А они вернулись бы к другим. К тем, у кого нет ни щита, ни меча, ни привычки убивать. К бабе с ребёнком на следующей телеге. Ты убил не троих голодных, мальчик. Ты убрал троих, что убивали бы других голодных.
— Это утешение? — глухо спросил Йоан.
— Нет. — Старик смотрел на остывающее тело в грязи без злобы и без жалости, только с усталостью. — Это то, чем вам всем будут закрывать рот, когда станет тяжело. Запомни, как оно звучит из чужих уст. Однажды ты произнесёшь его сам — над кем-то, кого не захотел щадить. И вот в тот день проверь себя: ты правда посчитал — или просто захотел
Ласло сидел на краю телеги бледный, оттирал ладони о штаны, хотя они были чистые, снова и снова, и в кои-то веки молчал. За весь обратный путь он не пошутил ни разу.
Глава 4 ТРЕЩИНА
В Аркхейме детей учили не только сражаться. Их учили правильно ненавидеть — и эта наука давалась ученикам легче меча.
На богословии твердили: демоны — скверна без искупления, а кто не служит свету, тот ходит у опасной черты. Прямо не говорили, что эльф, зверолюд, дроу или гном хуже человека. Прямо — нет, никогда; устав это запрещал. Но в притчах, в оговорках, в бытовых словцах, в том, каким тоном произносили слово «нелюдь», всё звучало иначе
«Чужая кровь легче поддаётся ереси».
«Нелюди слишком привязаны к своим древним богам, а они — пособники демонов».
«Слабость открывает дверь тьме».
Йоан слушал это, стиснув зубы, глядя в столешницу, и всей кожей чувствовал, как при каждом таком слове кто-то из мальчишек скосит на него глаза — на уши, на скулы, — проверяя, не покраснел ли, не выдал ли в себе демона.
Однажды на торгу под внешней стеной он увидел, как стражник бьёт зверолюдку.
Это был обычный день, обычный торг: телеги, брань, куриный помёт, запах рыбы и прелой соломы. Девушка — кошачьи уши, прижатые к голове, спутанные волосы, кожаный ошейник по долговой грамоте, потёртый до блеска на застёжке, — несла ящик, который был ей велик, и несла слишком медленно. Стражник ударил её сапогом под колено, буднично, без замаха, как поправляют оступившуюся скотину; потом, когда она осела и просыпала, — кулаком по спине, между лопаток. Она не вскрикнула. Вот что резануло Йоана сильнее всего — она даже не вскрикнула. Только вжала голову в плечи, сгорбилась и торопливо, дрожащими руками, стала собирать рассыпанное, и в этом безмолвном, привычном, натренированном движении было столько прожитого, вошедшего в тело ужаса, что у Йоана свело челюсть, а пустота внутри качнулась и подала голос.
Он шагнул вперёд прежде, чем подумал.
— Хватит.
Стражник обернулся — грузный, с той ленивой уверенностью человека, которому давно никто не перечил.
— Что ты сказал, кадет?
— Хватит. — Йоан смотрел не на стражника — на девушку, которая замерла над ящиком, боясь поднять глаза. — Она едва стоит. Ящик донесёт и так.
— Она рабыня. Забита по закону, кормлена по закону. — Стражник шагнул ближе, и рука его легла на меч у пояса — не выхватил, просто положил, показывая. — Не твоё дело, остроухий.
— Она живая.
— Она — имущество. — Стражник произнёс это спокойно, как очевидное, каким оно для него и было. — Живое имущество бьют, чтоб работало. Дохлое — выбрасывают. Ей ещё повезло.
Йоан набрал воздуха — и рука у него уже сама собой сжималась, а под кожей, глубоко, шевельнулось знакомое. Ещё слово — и он бы ударил, и плевать на грамоту и закон.
Но рядом уже встал Никиас.
— Йоан. Не сейчас.
— Вот, — довольно кивнул стражник, отступая на шаг. — Слушай умного дружка. У него голова на месте.
Ласло, стоявший поодаль с мешком муки на плече, тихо, одними губами выдохнул в сторону: «Сейчас будет плохо», — и начал бочком смещаться так, чтобы в случае чего оказаться между Йоаном и мечом.
Йоан не смотрел на стражника. Он смотрел на Никиаса — прямо, тяжело, будто это Никиас был сейчас его противником.
— Тебя это правда не трогает? — спросил он тихо.
Никиас ответил не сразу. И то, что он ответил не сразу, было хуже любого быстрого ответа
— Меня трогает порядок, — сказал наконец Никиас.
— Это ты называешь порядком? — Йоан коротко кивнул на девушку, уже уползавшую с ящиком в тень между телег, лишь бы подальше от чужого внимания.
— В Крайнем Щите свои законы. Рабство старше нас с тобой.
— Значит, законы тут гнилые.
У Никиаса дёрнулась скула — как тогда, в умывальне, перед дракой.
— Не говори так о земле, которая тебя кормит. Которая тебя, полукровку, не бросила у колодца, а взяла, одела, выучила.
— Она кормит не всех одинаково. — Голос Йоана оставался ровным, и от этой ровности слова били точнее крика. — Меня — из милости. Тебя — как своего. А её, — он снова кивнул в тень, — её она убивает. И зовёт это порядком.
Никиас молчал. Он видел то же, что и Йоан, — в том и была вся правда, вся до дна: он видел. Он не был слеп и не был жесток; он бы и муравья обошёл, чтоб не раздавить. Он просто уже умел делать с увиденным то, чему Аркхейм научил его лучше, чем строю: заслонять его молитвой, уставом, коротким удобным словом «порядок» — и обещать себе, что разберётся потом, когда настанет время.
— Я не одобряю жестокость, — сказал он наконец. Тихо. Почти жалко.
— Но терпишь её.
— Я живу в том мире, который есть, Йоан. Не в том, который ты хочешь.
— А я не буду. — Йоан отвернулся. — В этом вся разница между нами. Ты живёшь в том, что есть. А я не согласен, что так и должно быть.
Они разошлись без драки. Хуже, чем с дракой. Драку можно забыть к утру, синяк сходит за неделю. А эти несколько слов легли между ними тонкой трещиной.
Ночью они сидели втроём в башенном переходе, свесив ноги в холодную пустоту бойницы, передавая по кругу украденную Ласло флягу с чем-то кислым и обжигающим. Внизу чадил и ворочался во сне двор.
— Вы два осла, — сказал Ласло в темноту. — Оба.
— Он защищает это, — холодно сказал Йоан. — Всё это. Рабство.
— А ты лезешь грудью на каждую стену, будто мир обязан прогнуться, если громко и правильно захотеть. — Ласло отхлебнул, поморщился, передал флягу. — Он не прогнётся, Йоан. Он тебя измотает и обломает об эту самую девчонку, которую ты даже не спас, — она уже уползла в свою дыру и завтра снова потащит ящик, с тобой или без тебя. А ты нажил врага в собственном строю и поссорился с единственным, кто за тебя когда-то встал.
— А тебе, значит, всё равно, — не поворачиваясь, сказал Йоан.
— Мне не всё равно. — Что-то в голосе Ласло на миг перестало играть. — Мне просто хватает ума понимать, когда драку надо отложить, чтобы дожить до дня, когда её можно выиграть. Ты хочешь быть правым сегодня. Я хочу быть живым завтра. — Он усмехнулся невесело, глядя вниз, в темноту двора.
Никиас долго смотрел в темноту бойницы, обхватив колени.
— Я делаю что могу, — сказал он тихо. — Я правда делаю. Просто мир большой, а я один. Нельзя спасти всех сразу.
— Знаю, — ответил Йоан.
И это прозвучало не как прощение.
Они не посмеялись в тот раз. Просто сидели втроём, свесив ноги в темноту, допивая кислую флягу
А внизу, под стеной, зверолюдка нашла угол потемнее, села на землю, обхватила пустой ящик, как обхватывают колени, и наконец позволила себе то, чего не позволила при людях. Её никто не видел. В этом мире плакать полагалось там, где никто не видит, — и она хорошо выучила это правило, гораздо раньше, чем Йоан начал спорить о нём в тёплом переходе наверху.
Глава 5 ОГОНЬ
В шестнадцать Йоан понял, что паладинская магия ему чужая.
Не то чтобы недоступная — он мог зазубрить слова, повторить жесты, выдавить из ладони бледное, дрожащее свечение, как все. Но эта магия была ровной, холодной и требовала одного, всегда одного: покорности. Ты просишь — свет снисходит; ты благодаришь. Просьба, ответ, благодарность, снова просьба. А в Йоане жило что-то, что не умело просить. Оно умело только брать — и от этого паладинский свет тёк сквозь него скупо, неохотно, будто чуял чужого и не хотел в чужие руки.
К Маэрону он попал, прячась от дождя и от розог за очередную драку — не свою, впрочем; заступился за младшего, а высекли, как водится, того, кто заступился.
Старика держали при библиотеке архивариусом: переписывать ветхое, подклеивать рассыпающиеся листы, помалкивать и не мешать. Говорили — вполголоса, как говорят о таком, — что когда-то он был боевым магом на дальнем порубежье; что подошёл к Нижнему миру ближе, чем полагается живому, и вернулся не тем, кем уходил. За это его и убрали в башню — не наказали, а спрятали подальше от чужих глаз, как прячут вещь, которую жалко выбросить, но стыдно показать.
Йоан толкнул незапертую дверь и замер на пороге. В башне было тепло — единственное тёплое место во всём каменном Аркхейме — и пахло старой бумагой, воском, пылью и травяным дымом. Старик сидел спиной, сгорбившись над чашей с багровыми углями, и грел над ними сухие, в набухших венах ладони. Он не обернулся.
— Закрой дверь, дует, — сказал он. — И не сочиняй, зачем пришёл.
— Я от дождя.
— Дождь во дворе. А ты — здесь. — Маэрон наконец повернул голову и глянул один раз, коротко, всей стоимостью взгляда — так смотрит оценщик, которому хватает мига. — Полукровка. И злишься так ровно, будто это у тебя вместо крови течёт. Редкое сочетание. С такой либо доживают до глубокой старости, либо однажды сжигают город дотла. Середины у таких не бывает.
— Я не злюсь.
— И огонь у тебя, конечно, не горит. — Старик, не глядя, качнул подбородком в сторону свечи, стоявшей в трёх шагах на краю стола. Пламя на ней качнулось — вбок, к Йоану, будто потянувшись на его голос, хотя окна были закрыты и сквозняк шёл в другую сторону. — Врать не умеешь, а вот это умеешь. И, что хуже, оно тебя слушается само, без спросу. Плохой признак, мальчик. Хорошее так легко в руки не идёт.
Йоан смотрел на свечу. Потом на старика.
— Научите.
— Я ещё не решил, стоит ли.
— Тогда почему не выгнали?
Маэрон долго молчал, разглядывая его так, как разглядывают трещину на клинке: близко, поворачивая к свету, решая — перековать или в лом.
— Затем, что тебя уже жжёт изнутри, — сказал он наконец. — Я это вижу. И если этому не дать формы, не выпустить понемногу, под присмотром, — оно рано или поздно прорвётся само, всё разом, и спалит либо тебя, либо того, кто окажется ближе всех. — Он подвинул носком стоптанного сапога второй табурет, к чаше. — А форма — это не милосердие и не подарок, запомни. Форма — это узда. Иногда единственное, что стоит между человеком и тем, чем он мог бы стать, если его отпустить.
Занимались по ночам, когда крепость спала и никто не хватился бы ни кадета, ни архивариуса. Никаких молитв, никакой Хиомеды. Дыхание — сперва только дыхание, пока Йоан не научился держать его ровным, как держат руку с полной чашей. Тепло, собранное в ладони. Искра. Толчок. Клинок, взявшийся ровным огнём по всей длине.
Йоан хватал всё с первого-второго раза. И чем чище, чем легче у него выходило, тем мрачнее становился старик.
— Слишком гладко, — проворчал он в одну из ночей, когда Йоан без единой ошибки собрал плетение, над которым другие бьются месяцами, обжигая брови и пальцы. — Понимаешь? Другие ползут к этому через ожоги, через страх, через сотню неудач — и вместе с умением наживают уважение к огню. Оно потом их и держит. А тебе всё падает в ладонь даром, будто ты не учишься, а вспоминаешь давно знакомое. Будто счищаешь пыль с того, что уже умел.
— Это плохо? — Йоан держал на ладони ровный язык пламени, не чувствуя жара.
— За это потом придется расплачиваться, — сказал Маэрон, глядя не на огонь, а на его лицо. — За всё, что даётся не по труду, платят не сразу и не той монетой, какой рассчитывали.
Йоан погасил огонь, сжав кулак.
— А если придется расплачиваться?
— Тогда посмотрим, чему я успел тебя научить, — сказал старик. — Не огню. Огню и без меня всякий дурак научится, было бы что жечь. Другому. — Он подбросил в чашу щепоть сухих трав, и багровые угли на миг вспыхнули ярче, осветив его изрезанное морщинами лицо снизу, странно и тревожно. — Останавливаться. Вот чему. Огонь ты уже держишь хорошо. А останавливаться пока не умеешь совсем. Иди спать, полукровка. И приходи завтра. Всё равно ведь придёшь.
Йоан приходил. Каждую ночь, что мог. И тренировался всё усерднее
Глава 6 ДЕРЖАТЬСЯ ДО ПОСЛЕДНЕГО
Йоан шёл к силе через запретное. Никиас — через веру, и вера была к нему снисходительнее.
Он не был фанатиком — во всяком случае, не начинал им. Он был мальчиком, у которого одну-единственную ночь отняли всё, и который после этого не смог больше жить без опоры под ногами. Ему нужно было, чтобы у мира была стена, о которую можно опереться: устав, долг, молитва, наказание, служение, ясное «правильно» и ясное «неправильно».
Сэр Эдриан заметил это в нём раньше остальных. Он был из тех, кто словно родился в латах: резкое, будто рубленое лицо, старые белёсые шрамы на подбородке и шее, голос, которого хватало и без крика — негромкий, ровный, привыкший, что слушают с первого раза.
— Твоя сила не в злости, — сказал он однажды после спарринга, глядя, как Никиас, сбитый с ног в третий раз подряд, молча, без единого слова жалобы, встаёт снова, утирая разбитую губу. — И не в таланте — талант у тебя, если честно, средний. Твоя сила в том, что ты держишься до последнего. Когда больно. Когда страшно. Когда все вокруг уже побежали, а ты стоишь.

