Читать книгу Эйра (Андрей Эльф) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Эйра
Эйра
Оценить:

3

Полная версия:

Эйра


— Я просто делаю то, что должен, — сказал Никиас, тяжело дыша.


— Ты не представляешь, как мало кто на свете на это способен, — сказал Эдриан.


Эдриан взял его в личную выучку — щит, строй, молитвы, долгие разговоры о долге в оружейной, пока Никиас чистил снаряжение. На занятии по святой магии, когда велели зажечь свет на раскрытой ладони, у половины кадетов не вышло ничего — так, бледное марево, — а у Никиаса свет поднялся ровным, тёплым и до странности чистым, осветив снизу его сосредоточенное, серьёзное лицо.


— Хорошо, — сказал Эдриан.


— Лучше, чем обычно, — не удержался Никиас; в голосе против воли прорезалась гордость.


— Свет любит тех, кто радуется собственной чистоте, — ровно ответил наставник, и гордость в Никиасе разом остыла. — Чем ярче горишь, мальчик, тем виднее становится каждое пятно на тебе.


Никиасу нравилась ясность этого мира. Нравилось, что здесь зло называют злом без оговорок, что не надо, мучиться и выбирать, кого считать врагом. И почти всё, что он видел вокруг, укладывалось в эту ясность.


Почти.


Однажды зимой, в лютую стужу, к внутренней стене подошёл гномий обоз — торговцы, шедшие с грузом руды, застигнутые непогодой. Их не пустили за ворота до утра: устав не велел впускать чужих, тем более нелюдей, в тёмное время суток. Всю ночь мело. Всю ночь за воротами, в двух шагах, в затишке под стеной, жгли жалкий костерок и жались друг к другу нелюди.


Утром из повозки вынесли двоих — детей, гномьих, маленьких, окоченевших под общим одеялом, которого не хватило на такой холод. Они не кричали ночью. Гномы вообще народ гордый, не привыкший просить у людей. Просто к утру двое перестали дышать — тихо, во сне, как и засыпают дети.


Начальник караула был не злой человек. Никиас стоял тут же, у ворот, в наряде, — и всё видел. Видел, как офицер, немолодой, усталый, сам помогал выносить маленькие тела, и как у него ходили желваки.


— Нельзя было ночью, — сказал офицер — не оправдываясь, а будто повторяя урок, которым сам заслонялся. — Устав. Впустишь ночью одного гнома без досмотра — завтра под гнома нарядится лазутчик или одержимый, откроет ворота изнутри, и вырежут всех. Всех, парень. пять сотен душ за стеной. Двое детей — это плохо. А пять сотен — хуже.


Никиас стоял и смотрел на два маленьких свёртка на снегу. И услышал, как повторяет про себя — не вслух, ни звука, чтобы никто не заметил, что он вообще что-то говорит:


«Двое — плохо. пять сотен — хуже».


Складно. И удивительно, до постыдного, успокаивало. Боль от двух мёртвых детей на снегу это короткое, ровное, разумное правило, но обкладывало со всех сторон, как обкладывают снегом, чтобы не так тянуло холодом изнутри. Он повторил его про себя ещё раз, и ещё, пока не стало легче.


Он не заметил, как перестал к возвращаться к этому. Как «порядок лучше хаоса» из мысли, которую можно оспорить, сделалось привычкой, которую уже не оспаривают.


Из таких выходят лучшие исполнители любого дела. Они не спрашивают, чем дело обернётся, — они делают его хорошо, до конца, с чистым сердцем и ясными глазами. Это и есть самое удобное в них. И самое страшное.

Глава 7 КУБИК

Ласло в одно русло не помещался.


Он честно пробовал — из тех, кто пробует не потому, что хочет, а потому, что интересно, надолго ли хватит. На неделю. На три дня. На одно ясное утро с твёрдым намерением. А потом его неизменно сносило вбок: к фехтовальщикам на задний двор, к писцам в скрипторий, к алхимикам в их вонючий подвал, к конюхам, к старым порубежным охотникам, что грелись у казарменной печи, — жилистым, молчаливым, со смолой, въевшейся под ногти навсегда, и с той манерой говорить, при которой на десять твоих слов приходится одно чужое, зато веское.


— Нельзя быть мастером во всём, — сказал ему как-то Йоан, наблюдая, как Ласло в третий раз за неделю меняет компанию.


— И не собираюсь. Я буду посредственностью во всём. — Ласло крутил в пальцах чей-то стянутый нож, ловко, не глядя, перекатывая его через костяшки. — Понимаешь разницу? Мастер знает одно ремесло — глубоко, до дна. И потому нужен, только пока нужно именно оно. А посредственность во всём знает не ремёсла — знает, к кому за каким ремеслом бежать. И к нему бегут всегда. Угадай, кто из этих двоих чаще умирает в канаве, а кто — в тёплой постели.


Это трусость под красивым словом. — сказал Йоан


— Это жизнь, — легко, без обиды согласился Ласло, поймав нож за рукоять. — Просто не героическая, только и всего. Героев, знаешь ли, хоронят молодыми, с песнями и почестями. Я предпочту без песен. Зато подольше.


И он собирал — по крохам, по ниточке, всё, чего не было ни в одном уставе. У копейщика выманил бой коротким древком в тесноте, где не размахнуться. У алхимика — нюх на дешёвые кислоты и рецепт сонного порошка. У старого полуслепого писаря, за то что читал ему вслух по вечерам, — умение подделать чужой почерк так, что не отличит и тот, кто писал. У скучающего караульного — кости, и не просто игру, а науку куда важнее: как передёргивать и не попасться. А у послушницы Эмелин — тонкой, языкатой девчонки с вечно обкусанными губами и на удивление добрыми, тёплыми руками — выпросил три простейших лечебных свитка. Которые у него срабатывали через раз.


— У тебя руки грязные, свиток не сработает, — ворчала Эмелин, склонившись над столешницей — И душа кривая.


— Руки грязные у всех, кто хоть что-то в жизни делает, — отозвался Ласло, не отрываясь от свитка. — Чистые бывают только у святых на стенах. И у покойников.


— Ты хоть раз в жизни скажешь одну вещь всерьёз? Без вот этого всего?


Он поднял на неё глаза — на миг, коротко, и в этот миг игра из них правда ушла.


— Скажу, — пообещал он тихо. — Но не сегодня Я не разбрасываюсь словами.


Она фыркнула, закатила глаза — и всё-таки склонилась обратно, показав как правильно читать свиток. Он умел это как никто: сказать человеку так, чтобы тот и обиделся, и остался.


Именно Ласло со временем научился доставать то, чего в Аркхейме официально не существовало. Свечи из запертой на замок кладовой. Затёртую карту старых подземных ходов под крепостью. Разбитый, но всё ещё теплящийся магический фонарь. И однажды — разбирая по чьей-то просьбе хлам в расформированной комнате хранения, среди ржавых пряжек, битой утвари и бумаг покойного интенданта — старую игральную кость из чёрного камня.


Он принёс её ночью в спальню, катал по одеялу между пальцами, разглядывая в скудном свете луны из бойницы.


— Гляньте, что нашёл. Из ящика покойного интенданта, царствие ему. Красивая тварь, а?


Йоан взял, повертел в пальцах. Тяжёлая — тяжелее, чем положено камню такого размера. Шесть граней, точки на них потёрты от старости. Ему померещилось на миг, что точки чуть смещаются, стоит скользнуть взглядом вбок, — но он списал это на усталость и дурной свет: за день так намотаешься, что и не такое привидится.


— Тёплая, — сказал он только и вернул кость назад. Пожалуй, чуть быстрее, чем собирался.


— Вот! — обрадовался Ласло. — И я про то. Лежала в холодном ящике, в холодной комнате, а тёплая, как из-за пазухи. Странная штука.


— Положи, откуда взял, — сказал Никиас со своего тюфяка.


— Что, боишься? — ухмыльнулся Ласло. — демоническая косточка?


— Боюсь, что ты не знаешь, откуда она и чья была. — Никиас приподнялся на локте. — И почему её убрали в ящик, а не выбросили на помойку, как прочий хлам.


Ласло подкинул кость, поймал в кулак.


— Ты состаришься в двадцать, Светлый, помяни моё слово, — сказал он весело. — Будешь сидеть у огня, кутаться в плед и подозревать во всём демонов — в кости, в кошке, в собственной тени. — Он усмехнулся, но кулак с костью сжал чуть крепче, чем нужно было, сам не заметив. — А я, может, наоборот. Может, мне с ней повезёт.


Он не выбросил её. Сунул в поясной мешочек, к огниву и чужим ключам. Кость и правда была тёплой — теплее, чем полагается камню, пролежавшему невесть сколько в стылом ящике мертвеца. Но мало ли на свете тёплых камней и странных вещиц. Ласло уже думал о завтрашней вылазке в кладовую и списал всё на воображение.

Глава 8 ЗИМА В ВЕЛЬМИРЕ

На семнадцатую их зиму снега навалило выше колена. Дозоры возвращались с чёрными от обморожения пальцами, лошади проваливались по брюхо, дороги перемело так, что деревни отрезало друг от друга неделями, — а слухи о культах ползли в эту глухую пору гуще самой метели. Посёлок Вельмир не выходил на связь шестой день.


— Разведка, не бой, — сухо, раздельно сказала сестра Мириэль, выстроив старших кадетов в холодной трапезной, где изо рта шёл пар. — Дойти. Посмотреть. Вернуться с докладом. И возвращаться живыми — это приказ. Доклад мёртвого героя стоит меньше, чем язык живого труса.


В пятёрку попали все трое и ещё двое: рыжий, конопатый Солм, уже раз бывавший в деле и оттого важничавший, и молчаливый парень, которого никто толком не знал, — он держался с самого краю строя, почти не поднимал глаз и говорил только когда спрашивали.


Шли полтора дня по колено в снегу, ночевали у чадящего костерка, кутаясь в намокшие плащи. К Вельмиру вышли под серое, низкое небо, в тот мёртвый послеполуденный час, когда зимний свет уже начинает гаснуть, не успев толком разгореться.


Вельмир встретил их тишиной.


Двери домов стояли настежь, впуская снег в жилища. На порогах снег лежал нетронутый, ни следа, ни борозды — сколько дней уже никто не выходил и не входил. Очаги, когда заглядывали внутрь, были холодным мёртвым камнем. Ни крови на снегу, ни тел, ни следов боя — и это оказалось куда хуже, чем если бы всё это было.


У колодца, на утоптанном пятачке, лежала собака с выколотыми глазами. Не растерзанная — просто с выколотыми глазами, лапами кверху, уже заметённая понизу.


А на дверях домов сиял один и тот же символ: перевёрнутая свеча.


— Перевёрнутая свеча, — пробормотал Солм, молясь. — Демоны. Точно демоны.


— Тихо, — обронил Йоан, вглядываясь. И сам замолчал.


Потому что под каждой свечой, приглядевшись, можно было различить ещё кое-что. Ряд мелких значков — ровных, одинаковых, выстроенных аккуратным столбиком, как выводит цифры. Против иных стояла маленькая опрятная галочка. Против других — пусто, ещё не отмечено.


— Это что за символы? — Ласло поднёс палец к мелу, но не коснулся, будто боялся смазать. — Гляньте. Кто-то тут пересчитывал дома. По головам. Отмечал сделанное, как отмечают мешки при погрузке.


— Демоны не считают, — сказал Никиас. Твёрдо, будто отгораживаясь этой твёрдостью. — Они только убивают.


— Эти считают, — тихо сказал Йоан.


Он смотрел на ровные символы, и от них ему было хуже, чем от ослеплённой собаки у колодца. эти значки вывела рука спокойная, аккуратная, довольная порядком, — рука, что ведёт учёт живым людям. Йоан не умел прочесть, что именно они означают. Но по спине у него прошёл холод, какого не нагнала бы никакая метель, — холод перед чем-то огромным, терпеливым и безымянным, для чего у него ещё не было слова.


— Не нравится мне здесь, — сказал Солм, и голос у него подсел.


— Это в тебе, часом, не ум ли просыпается, — отозвался Ласло, не оборачиваясь. — Держись за него покрепче. Пригодится.


Йоан присел на корточки посреди улицы, стянул перчатку, содрал верхний наст и тронул слежавшийся снег под ним пальцами, читая его, как читают книгу.


— Уводили, — сказал он. — Всех. Вон, следы под настом — сюда, к дальней околице, вереницей. И не тащили — вели. Смотрите: шаг ровный, широкий, спокойный. Никто не упирался, никого не волокли, не било в стороны. — Он поднял глаза, и в них было что-то тяжёлое. — Так спокойно не гонят пленных.


Никто ему не ответил.


Разделились по двое, прочёсывать дома: Йоан с Солмом, Никиас с молчаливым. Ласло пошёл один.


— С вами громко, — объяснил он. — Топаете, дышите, молиться кто-то. А я привык к тишине.


Через четверть часа именно он, и нашёл их — в подполе старой ткацкой мастерской на краю деревни, под люком, заваленным для виду тряпьём. Троих. Скрючившихся в темноте, окоченевших от холода и ужаса: седого старика, что заслонял собой остальных; девочку лет десяти с огромными сухими глазами, которая уже не плакала, потому что выплакала всё; и подростка-зверолюда — волчьи уши, прижатые к голове, рваная, дурно пахнущая рана в плече, замотанная грязной тряпкой.


Ласло поднял фонарь повыше — и свет выхватил эти волчьи уши.


И Никиас, спустившийся следом, на один короткий миг задержался. На один вдох, не больше — прежде чем шагнуть к раненому. Крохотная заминка, которую в другом свете и не заметил бы никто.


Йоан это заметил.


— Всех, — сказал он тихо.


— Я и не выбирал, — так же тихо ответил Никиас, уже опускаясь на колени рядом с раненым.


Ласло уже сидел на корточках перед зверолюдом, зубами и одной рукой затягивая на его плече свежую тряпку взамен грязной.


— Не дёргайся, ушастый. Сейчас вылечу тебя. Одно из двух: или кровь остановит, или сделает хуже. Ставки, прямо скажем, честные — ровно пополам.


— Не смешно, Ласло, — процедил Йоан.


— А мне страшно, — ровно, не отрываясь от раны, отозвался Ласло. — А когда мне страшно, я говорю. Много и без остановки. Пока я говорю — значит, я ещё живой и ещё соображаю. Вот когда я замолчу — тогда, друзья мои, пугайтесь по-настоящему.


Старик, отогревшись немного и вцепившись обеими руками в горячую флягу, которую сунул ему Солм, рассказал — сбивчиво, шёпотом, всё оглядываясь на люк, будто оттуда могли услышать.


Пришли ночью. Тихо, без криков, без огня. Люди в серых накидках, с той самой перевёрнутой свечой на груди. Не жгли, не грабили — говорили. Ходили от дома к дому и говорили: спокойно, ласково. Обещали. Кому — конец голоду, кому — вернуть умерших. И люди шли за ними. Сами. Соседи, кумовья, свои же вельмирские — вставали среди ночи, одевались и уходили к дальней околице, к старой часовне на холме, с тихими, светлыми, пустыми лицами. Кто не поверил, зарезали.


— А вы почему не пошли? — тихо спросил Никиас.


— Внучка сказала. — Старик коснулся дрожащей рукой головы девочки. — Сказала: у них глаза нехорошие. Чёрные. Дети, они видят правду. Мы и спрятались. Тут вот и сидим. Третий день пение слушаем.


— Какое пение?


— Оттуда. — Старик мотнул подбородком вверх, к холму. — С часовни. Как стемнеет — начинается. Ровное. На одной ноте. И не молитва это, паныч. Молитву я всю жизнь слышу. А это... это будто не люди поют. Будто их поют.


Йоан и Никиас переглянулись.


По уставу полагалось развернуться и нести доклад: деревня пуста, часовня на холме, — а дальше пусть решают старшие. До Аркхейма было полтора дня.


— Их за полтора дня трижды перережут, — тихо сказал Йоан, не глядя ни на кого конкретно. — Тех, кого увели.


— Мы разведка, не отряд, — напомнил Солм, и голос у него дрогнул. — Нас пятеро. Один толком не воевал, — он кивнул на молчаливого, и тот не возразил. — Против целого культа. Это не храбрость, это самоубийство.


Сейчас есть только часовня и мы. А дальше будем импровизировать.


— Ты всегда так, — почти со злостью выдохнул Солм. — А если ляжем сами?


— Тогда ляжем не зря. — Йоан сказал это ровно, без пафоса


Ласло, до того молча перевязывавший руку раненому зверолюду, поднял голову.


— Вот за такие фразы, — заметил он, — тебя однажды либо на икону повесят, либо на кол посадят. И знаешь, я до сих пор не решил, за какой исход поставил бы больше. — Он затянул узел. — Но, я с вами. Кто-то же должен приглядеть, чтобы двое святош не угробились красиво и без пользы.


Оставили старика с внучкой и раненым в подполе, завалив люк обратно. Пошли впятером


План собрали короткий, при свете одного прикрытого фонаря. Ласло обходит часовню с тыла, ищет чёрный ход. Йоан шумит у входа, стягивает всех на себя. Никиас, пока внимание на Йоане, идёт за пленными. Двое прикрывают отход. Простой план.


К холму поднимались в темноте, по колено в снегу, и снег хрустел под сапогами тонко и звонко, как хрустят мелкие косточки. Часовня стояла наверху — приземистая, старая, с провалившейся местами кровлей, — и из щелей её тянуло не теплом, а холодом, и тем самым ровным, неживым пением, от которого сводило зубы и хотелось не идти вперёд, а тихо сесть в снег.


У входа маячили четверо в сером. И пятый — не человек. Тощая, горбатая тварь на длинных, до земли, руках, без лица, с кольцом мелких наростов вокруг пустого места, где полагалось быть голове. Она не двигалась. Но морда — то, чего не было, — поворачивалась вслед каждому их вдоху, будто нюхала воздух, что они выдыхали.


— Готовы? — одними губами выдохнул Йоан.


— Нет, — честно шепнул Ласло из темноты.


— Хорошо, — так же тихо отозвался Никиас. — Значит, всё как всегда.


Йоан выдохнул — и швырнул.


Огненный шар ушёл в высокий сугроб за часовней и рванул паром и белым светом; полыхнуло, зашипело, и двое культистов метнулись на звук. В тот же миг Никиас вырос из темноты и коротко, страшно ударил щитом первого под подбородок — хрустнуло, культист осел. Ласло свалился на третьего откуда-то сверху, с самой кровли притвора, и они покатились в снег, и встал только Ласло. Йоан провёл ладонью по клинку, и по стали побежал ровный огонь, осветив снизу его застывшее лицо; он шагнул к четвёртому — тот вскинул нож — и Йоан рассёк его наискось, от ключицы, чисто, как учили. Культист сел в снег, удивлённо потрогал разрез, будто не веря, и завалился набок.


Безликая тварь досталась молчаливому парню — тому, что почти не воевал.


Он успел закричать всего один раз, коротко, и крик оборвался. Йоан рванулся к нему — поздно. Он потом не сможет описать, что именно тварь с ним сделала: не разорвала, не сожгла — просто провела длинной рукой над лицом, и парень осел в снег с открытыми глазами, из которых ушло всё, что делало их живыми. Пустой. Живой ещё, дышащий, но пустой, будто из него, как из вельмирских домов, тихо вынули то, чем он был. Йоан пытался выжечь тварь дотла, крича сквозь зубы, — но тварь успела повалить Йоана и хотела распороть ему живот, но святое копье от Никиаса, убило тварь


Внутри было хуже.


Каменный алтарь. Чёрная лужа у его подножия, что не замерзала на морозе, а тихо дымилась. Связанные люди вдоль стен — вельмирские, десятка полтора, с теми самыми пустыми, светлыми лицами; двое детей, старуха. И жрец в серой рясе, стоящий над кругом пепла спиной ко входу и дочитывающий нараспев — ровно, на одной ноте, тем самым пением. Глаза у него, когда он обернулся, были залиты чёрным до самых краёв, без единой белой точки.


— Именем света! — Никиас ворвался первым, вскинув щит.


— Опоздал на одну строчку, — сказал жрец почти ласково, не повышая голоса.


Круг пепла на полу выдохнул жаром. Не портал — узкая трещина, щель в самом воздухе, в мире, и из неё уже лезло что-то тонкое, длинное, многосуставчатое, пробуя когтем край.


Никиас сшиб жреца щитом. Йоан ударил огнём по кругу — пламя схлестнулось с дымной тьмой, чёрная лужа вскипела, зашипела, брызнула. Ласло метнулся вдоль стены, полосуя ножом верёвки на пленных, приговаривая себе под нос быстро и без остановки: «спокойно, спокойно, у нас всё всегда становится ужасно ровно посередине, вот и сейчас, спокойно...»


Жрец оказался крепче четверых снаружи, вместе взятых. Он выкрикнул короткое имя — с лишними, ломающими язык согласными, от которых заломило зубы и потемнело в глазах, — и тёмная волна отшвырнула Никиаса к стене так, что треснул щит и хрустнуло что-то в плече. Йоан шагнул в самую трещину, между тварью и связанными людьми, и вложил в огонь всё, что в нём было, — до дрожи, до черноты. Пламя вышло жёлто-белым, обычным, но его было слишком много для одного мальчишки; Йоан гнал и гнал его в щель, чувствуя, как выгорает сам, как немеют пальцы, как подгибаются колени.


Жрец коротко закричал. Трещина схлопнулась, втянув в себя и тварь, и половину чёрной лужи, и оборвала пение на полуноте. Йоан осел на колени, выпотрошенный до дна. Стало тихо — так тихо, что слышно было, как капает талая вода с потревоженной кровли.


Ласло, тяжело дыша, оглядел закопчённые стены и связанных, ошалело моргающих людей, к которым медленно возвращались лица.


Никиас поднялся, держась за плечо, лицо серое от боли. Он посмотрел на Йоана — не с испугом даже, а с той внимательной, оценивающей паузой, которую Йоан у него уже научился ненавидеть.


— Ты чуть себя не убил.


— Зато они живы. — Йоан кивнул на пленных.


— Я не про это. Я про то, что ты снова не остановился, когда надо было. Ты никогда не останавливаешься. Ты мог умереть


— Знаю, — сказал Йоан.


В Аркхейме их не похвалили. Наказали — за самовольство, за нарушение приказа, за риск, за погибшего. Спасённые вельмирцы в приказе не значились, а значит, будто и не считались вовсе.


Уже отдельно, во дворе, сэр Эдриан бросил Никиасу, не глядя, тихо:


— Безрассудно. И правильно. Запомни это чувство — когда правильное и приказанное оказываются не одним и тем же. Оно к тебе ещё вернётся. И во второй раз выбирать будет куда труднее, чем в первый.


А Маэрон, выслушав Йоана до конца в тёплой башне, долго молчал, грея над углями сухие руки.


— Ты выложился весь, до конца, чтобы закрыть эту дыру. Один. В семнадцать лет.


— И что это значит?


— Что таланта в тебе больше, чем узды. — Старик поднял на него глаза. — Я тебе это уже говорил и повторю, покуда жив: это не хвала, мальчик. Способный без тормозов доезжает быстрее. И в стену — тоже быстрее всех. Учись останавливаться. Пока это ещё твой выбор, а не чей-то чужой.


Йоану всё меньше нравились ответы Маэрона. Особенно те, в которых не было ни единого слова лжи.

Глава 9 КЛЯТВА

После Вельмира их перестали считать просто способными кадетами. Их считали связкой. Ставили в один круг, в один патруль, в одну задачу — и наставники, глядя, как трое двигаются, будто одно тело о трёх головах, довольно кивали и ставили галочку. Опасно слаженно.


А расходились они всё сильнее - и тем незаметнее, чем ближе стояли плечом к плечу в строю.


Никиас каменел. Смеялся всё реже, повторял инструкторов всё чаще, а слова устава всё легче слетали у него с языка вместо собственных. Он уже не просто хотел защищать - он хотел быть достойным того, за что защищает, а это другое, куда более голодное желание. Человек, влюблённый в идею, рано или поздно начинает мерить ею людей — и те, кто не дотягивает до мерки, понемногу, незаметно перестают быть для него людьми.


Йоан всё глубже уходил в огонь и всё резче — в чужую боль, будто одно тянуло за собой другое. Он завёл привычку считать несправедливости, ни одной не прощал, которых он даже не видел, но о которых ему рассказали.


Ласло смотрел на обоих - и учился у каждого понемногу, не приставая всерьёз ни к одному. Мир, который он видел ясней их двоих, был лжив насквозь, до самого дна; но вывод из этого Ласло сделал, стать гибче лжи, вертлявее её, чтобы, как её ни крути, она не смогла тебя переломить.

bannerbanner