
Полная версия:
Эйра

Андрей Эльф
Эйра
Пролог
Деревня называлась Тихая Заводь, и в ней было тихо.
Брат Гарт заметил это ещё с дороги, раньше, чем увидел крыши. Над деревней не было дыма. Осень, сырость, туман по низинам, вечер — а ни одна труба не курилась. И собаки не лаяли. На двадцать дворов не залаяла ни одна.
— Может, ушли, — сказал Ренн. Ему было девятнадцать, и он третий месяц носил белый плащ. — Мор. Или голод.
— Голодные не уходят разом, — сказал Гарт. — Голодные уходят по одному, и последних хоронят первые.
Тобиас, третий, ничего не сказал. Он вообще говорил мало. Он положил ладонь на рукоять.
Они въехали шагом.
Двери стояли открытыми. Все до единой. В сенях лежали опавшие листья, нанесённые ветром, — значит, открыты давно. На столах — миски. В одной Ренн увидел недоеденную кашу, застывшую, с ложкой, воткнутой стоймя. Кто-то сидел здесь, ел, потом встал и ушёл, не доев.
Крови не было. Ни капли. Ни сломанной мебели, ни следа когтей на косяке.
— Демоны? — спросил Ренн, и голос у него был тоньше, чем ему хотелось бы.
— Демоны не убирают за собой, — сказал Гарт.
На двери крайнего дома символ.
Перевёрнутая свеча — пламенем вниз. А под ней, ровным столбиком, мелкие значки, одинаковые, выведенные аккуратной рукой.
Гарт смотрел на них долго.
— Что это? — спросил Ренн.
— Символы, — сказал Тобиас. Это было первое, что он сказал за весь день.
Они пошли по улице. На каждой двери был символ, и на каждой — столбик. Двадцать дворов. Столько-то голов в каждом. Всё отмечено
Ренн засмеялся — коротко, нехорошо, сам испугавшись своего смеха.
— Двадцать два года, — сказал Гарт негромко, ни к кому. — Двадцать два года я режу их на порубежье. Видел порталы. Видел прорывы. Видел, что остаётся от деревни, когда в неё приходят демоны. — Он провёл пальцем у символа, не касаясь. — Они жгут. Они рвут. Они жрут. Они не умеют по-другому. Демоны не отмечают дома, Ренн.
— Значит, люди? Культ?
— Люди не пишут так ровно, — сказал Тобиас.
Тогда с холма пришло пение.
Над деревней, за выгоном, стояла часовенка — старая, с покосившейся звонницей. Пение шло оттуда. Ровное. На одной ноте. Множеством голосов разом — и ни в одном голосе не было дыхания. Ни вдоха, ни сбоя, ни хрипа. Оно не начиналось и не кончалось, оно просто шло, как идёт вода.
У Ренна свело зубы.
— Это молитва? — прошептал он.
Гарт молчал. Он слушал.
Они поднялись на холм пешком, ведя коней в поводу. Кони упирались. У самой часовни встали намертво, и пришлось бросить поводья.
Дверь была приоткрыта. Оттуда шёл тусклый свет и пение.
Гарт поднял руку, и над ладонью у него разгорелся бледный свет Хиомеды — ровный, привычный, сто раз виденный. Свет дрожал.
На двери часовни тоже был символ.
Перевёрнутая свеча. И под ней — три значка. Свежих. Символ ещё горел, будто его вывели только что, пока они шли по выгону.
Ренн смотрел на них и считал. Раз. Два. Три.
Он поднял глаза на Гарта, на Тобиаса. Три.
— Брат Гарт, — сказал он. — Нас...
Пение оборвалось.
Сразу. Посреди звука, будто всем разом перерезали горло. Стало так тихо, что Ренн услышал, как с символа на двери, медленно, срывается и падает одна красная капля.
А потом изнутри, из-за приоткрытой двери, ласковый, тёплый, совершенно спокойный голос сказал:
— Входите, братья. Вас уже ждали.
Глава 1 АРДЕН-РОВ
Деревню жгли не как крепость — как мусор. Без осады, без переговоров, без причины, которую потом можно было бы вписать в хронику. С неба сошла тьма и принялась за работу.
Работала она деловито. Не с яростью — с тем ровным, нечеловеческим усердием, с каким огонь берётся за солому: без злобы, без спешки, просто потому, что так устроено. Крыши вспыхивали одна за другой вдоль всей улицы, и пламя гудело низко, утробно, перекрывая и крики, и колокол, и треск рушащихся стропил. Воздух стал плотным от дыма и жара — им нельзя было дышать, только глотать, обжигаясь. Пахло горелой соломой, палёной шерстью и чем-то ещё, сладковатым и тяжёлым, чему ребёнок не знал названия, а взрослый знал бы и предпочёл не знать.
Йоан узнал мать по подолу.
Всё остальное огонь уже забрал — лицо, руки, то, чем она была вчера, когда шлёпнула его за вырезанную из ветки птицу, а потом, будто застыдившись, сунула ему горбушку с солью. Он ещё помнил тепло той горбушки в ладони. Помнил, как она отвернулась к печи, пряча лицо, чтобы он не увидел, что она уже не сердится. Теперь от всего этого остался подол — синий, с вытертой каймой, которую он знал наизусть, потому что не раз цеплялся за неё, когда был совсем маленьким. И одна босая ступня, неестественно белая на фоне углей.
Он стоял в трёх шагах и не мог подойти ближе, потому что подойти значило проверить, а проверять он не хотел. Пока он не подошёл — оставалась щель, в которую можно было втиснуть надежду: вдруг это не она, вдруг подол похожий, вдруг.
Жар выедал глаза. Они слезились, и Йоан был этому даже рад — потому что сами по себе слёзы не шли. Он не плакал. Он стоял, смотрел на белую ступню и чувствовал внутри не горе, а страшную, гулкую пустоту, как будто из него разом вынули что-то важное и на его место впустили сквозняк.
За спиной хрустнуло — угли, сапог. Йоан не обернулся. Ему было всё равно, кто это.
Это был Никиас.
Он подошёл и встал рядом, тяжело дыша, весь в саже, с рассечённой бровью, из которой на щёку тянулась тёмная дорожка. Он просто встал — чуть впереди, развернувшись плечом, между Йоаном и тем, что горело, будто хотел собой закрыть чужой дом, чужую беду, будто это могло чему-то помочь. В кулаке у него были зажаты вилы, подобранные где-то на бегу. Костяшки побелели. Мальчишка тринадцати лет держал крестьянский инструмент так, словно от этого зависело, останется ли мир на месте, — и, может быть, в ту минуту для него и правда зависело.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Не смотри.
Голос дал петуха — сорвался на последнем слоге, тонко, по-детски. И Никиас разозлился на себя за это сильнее, чем на демонов, потому что демоны были далеко и непонятны, а собственный предательский голос — вот он, здесь, и выдавал всё, что Никиас изо всех сил пытался не показывать.
— Это моя мать, — сказал Йоан.
Ровно. Пусто. Так называют предмет, а не оплакивают человека.
— Я имею право смотреть.
Никиас не нашёл, что ответить. Он открыл рот, закрыл. За всю свою короткую жизнь он привык, что на всё есть правильный ответ, если хорошенько поискать: у наставников, в молитвах, в том, как надо и как не надо. Сейчас правильного ответа не было. Ни одного. И эта пустота на месте, где всегда был ответ, испугала его сильнее, чем тьма, сходящая с неба, — потому что с тьмой хотя бы понятно было, что делать. А с этим — нет.
Они стояли рядом, двое мальчишек, и горящая деревня бросала на их лица одинаковый рыжий свет.
Ласло в это время воровал.
Руки знали, что делать, когда голова отказывалась. Пальцы двигались быстро, привычно, отдельно от него: свечи — за пазуху, огниво — в кулак, моток бечёвки — на локоть, нож с хорошей костяной рукоятью — за пояс. Хороший нож. Он отметил это машинально, как отмечал всё ценное, — и эта холодная деловитость посреди гибнущей деревни была, если б он тогда умел о таком думать, страшнее любого пожара. Мир рушился. Ласло инвентаризировал.
Броша он нашёл под прилавком.
Лавочник был ещё жив — наполовину. Демон вспорол ему живот когтем, походя, не останавливаясь, как срезают ветку с дороги, мешающую пройти. Крови было меньше, чем Ласло ждал, — и это оказалось хуже, чем если бы её было много; она не хлестала, а тихо, обильно натекала под тело тёмной лужей, и в свете пожара блестела почти чёрным. Брош лежал на боку, поджав колени, как спящий ребёнок, и держал руками то, что нельзя держать руками, — бережно, будто боялся расплескать. Он смотрел на Ласло снизу вверх. Глаза у него были ясные.
Губы Броша шевелились. Ласло наклонился — не сразу, преодолевая что-то в себе, — и разобрал.
— Воды, — шептал лавочник. — Мальчик. Воды.
У Ласло была вода.
Полбурдюка, стянутого с чьего-то седла час назад, ещё до всего, — он и сам не помнил зачем, просто взял, потому что плохо лежало. Бурдюк висел у него на боку, и Брош, кажется, видел его, потому что глаза его на миг скользнули вниз, к бедру Ласло, и снова поднялись к лицу. Просяще. Терпеливо. Так, как просят у того, от кого уже ничего не ждут, но всё равно просят, потому что больше не у кого.
Он не дал.
Может, испугался, что вода понадобится ему самому. Может, испугался, что стоит наклониться, задержаться, впустить в себя чужую беду — и когти, ещё где-то рядом в дыму, найдут и его тоже. А может, дело было проще и хуже: в тот миг в нём было слишком мало человека и слишком много зверя, а зверь не поит умирающих, зверь бежит. Он так и не выбрал между этими тремя. Оставил все три лежать рядом, неразобранными, и просто ушёл.
Он выпрямился. Сунул нож поглубже за пояс, поправил свечи за пазухой. И ушёл, не оборачиваясь, — ровным шагом, не бегом, потому что бегущий привлекает внимание, а Ласло даже сейчас, даже мальчишкой, это откуда-то знал.
За спиной шёпот стих. Он не обернулся проверить
С этой ночи Ласло начал очень много говорить.
Паладины пришли, когда жечь было уже почти нечего.
В песнях это назовут спасением. В ту ночь это выглядело как очищение. Серебряный клин латников вошёл в деревню с верхнего края улицы — не спеша, сомкнутым строем, отбрасывая длинные тени в свете догорающих домов, — и двинулся вниз, добивая тварей деловито и без злобы, как бьют крыс в амбаре. Сталь у них была хорошая; она входила в демонью плоть с коротким, влажным, будничным звуком, повторявшимся снова и снова, пока он не стал привычным даже уху ребёнка. И с той же деловитостью, тем же ровным шагом, строй прошёл сквозь людей.
Кто выбегал из огня с воплем, того валили наземь и держали коленом, пока не убедятся, что это не одержимый, — а убедившись, отпускали и шли дальше, не подав руки. Одну женщину, которая не могла разжать руки на обугленном свёртке, ударили древком под лопатки, чтобы шла быстрее. Свёрток был мёртв. Женщина — ещё нет. Для строя это не составляло разницы: и то и другое было помехой на пути, которую следовало убрать с дороги и забыть.
Командир шёл последним — так ходят те, кому не нужно спешить, потому что за них спешат другие. Широкоплечий рыцарь в закопчённом серебре, с боевым молотом на плече, с которого ещё сползала, дымясь, чёрная кровь и капала на землю мелкими шипящими каплями. Он остановился перед троими у сгоревшего дома. Не спросил имён. Не спросил, чьи это тела лежат кругом и почему трое детей стоят над ними, не плача. Он окинул их одним взглядом — быстрым, цепким, снизу вверх и обратно, — тем взглядом, каким барышник на осеннем торгу оценивает жеребят.
— Родители? — бросил он.
Молчание. Ни один из троих не ответил. Отвечать было нечего — и, каждый по-своему, они это уже понимали.
— Хорошо, — сказал он.
И это «хорошо» въелось Йоану в память глубже, чем горящий подол. Он не сразу понял, что в этом слове было такого, отчего внутри стало ещё холоднее, чем от пожара. Сирота — чистый материал. И командир радовался не спасённым детям. Он радовался хорошему материалу.
— Этот крепкий. — Молот качнулся в сторону Никиаса, всё ещё сжимавшего вилы побелевшими пальцами. — Этот языкастый, пригодится. — Обух указал на Ласло, который уже успел собраться, стереть с лица зверя и нацепить кривую, готовую понравиться улыбку. Молот двинулся дальше — и остановился. На Йоане. На заострённых кончиках ушей, торчащих из-под слипшихся волос. На пустых, сухих глазах.
— А это что?
— Полукровка, — сказал кто-то из строя. Тихо, не с ненавистью даже, а с брезгливостью, с какой называют не человека, а породу.
Командир смотрел на Йоана долгую секунду. Молчал. И Йоан, сам того не зная, стоял на весах: в этой секунде решалось, повезут ли его к белым стенам вместе с остальными или оставят здесь, у колодца, — из милосердия ли, из брезгливости, всё едино. Он не отвёл взгляда. Не из смелости — сил на страх уже не осталось. Он просто смотрел в закопчённое чужое лицо и ждал, что оно решит, как ждут погоды.
— Свет не выбирает сосуд, — проговорил наконец рыцарь. Ровно, наизусть, будто цитируя устав, которому сам не очень-то верил, но который избавлял от необходимости думать. — Всех троих. В Аркхейм.
Их подняли, как поднимают мешки, которые нельзя ни бросить, ни повредить. Йоан в последний раз оглянулся через плечо на синий подол и белую ступню; потом стена латника заслонила их, и больше он матери не видел. У Никиаса вилы отобрали уже в повозке — он не отдавал, вцепился, и латник не стал бить, просто молча, буднично разжал ему пальцы, один за другим, как разгибают детскую руку над отнятой игрушкой. Ласло, зажатый между двумя воинами, всё улыбался — и сквозь улыбку, поверх чужих плеч, уже прикидывал: что в этой новой беде можно будет добыть, у кого, и как из неё выжить.
Повозка скрипела. Колёса вязли в грязи и выдирались с чмоканьем. Над лесом занимался серый, без единого проблеска рассвет.
Стены Аркхейма были из белого камня.
Всем троим они показались серыми.
Глава 2 КУЗНИЦА
ГЛАВА II. КУЗНИЦА
Аркхейм называли приютом. Приютом он был на бумаге, которую подписывали жертвователи из глубоких, безопасных земель, где демонов видели только на гобеленах в тёплых залах. На деле это была кузница, и ковали в ней не подковы.
Здесь всё было из камня и холода. Камень под коленями на молитве, камень стен, из которых даже летом тянуло погребом, камень длинных сводчатых переходов, где шаги отдавались так, что казалось — за тобой всегда идёт кто-то ещё. Пахло ладаном, ржавчиной, вываренной капустой и мокрой шерстью, вечно недосохшей на верёвках. И ещё чем-то кислым, тонким, чему новички не сразу находили название. Страхом. Старым, впитавшимся в известь страхом сотен детей, что прошли через эти стены до них и оставили его здесь, как оставляют запах в одежде.
Утро начиналось с колокола — тяжёлого, злого, бьющего в темноте так, что подбрасывало на тюфяке прежде, чем откроешь глаза. Продолжалось строем. Заканчивалось молитвой. А между этими тремя точками умещалось всё остальное: плац, где гоняли по кругу до серых пятен в глазах; розги; литании, которые вдалбливали хором, пока слова не переставали что-либо значить; и работа — драить оружейные стойки до блеска, таскать воду от колодца, покуда не онемеют плечи, оттирать с брусчатки перед алтарём то, что оставалось там после вчерашних наказаний. Слёзы здесь не запрещали. Их просто не замечали и это оказалось действеннее любого запрета.
Настоятельница, сестра Мириэль, была сухая, прямая женщина без возраста, с руками в старых ожогах — след какой-то давней, не рассказанной войны. Она говорила с новоприбывшими ровным, лишённым тепла голосом, каким читают опись имущества.
— Свет не обещает вам лёгкой жизни. Свет обещает смысл. — Она обводила глазами дрожащий, стриженый, испуганный строй, не задерживаясь ни на ком. — Ваши семьи сожгла скверна. Значит, ваша жизнь должна стать оружием против неё. Оружие не спрашивает, хочет ли оно быть выкованным. Оружие просто должно резать.
— А если не хочу быть оружием? — тихо спросил мальчик из заднего ряда. Тощий, с заячьей губой, отчего слова выходили смазанными.
В строю кто-то втянул воздух. Такие вопросы здесь не задавали вслух.
Сестра Мириэль повернула голову. Посмотрела на него — не сердито, а с той спокойной внимательностью, с какой оружейник смотрит на треснувший клинок. Долгий, ровный, оценивающий взгляд.
— Тогда мир перемелет тебя в пыль, дитя, — сказала она наконец. Без злобы. Почти мягко, и оттого страшнее. — И никто не заметит, где ты лёг. Здесь у тебя хотя бы есть шанс умереть не напрасно. Это больше, чем даёт мир. Гораздо больше, чем он дал твоей семье.
Мальчик с заячьей губой опустил глаза. Больше в тот день он не сказал ни слова.
Через три недели он умрёт в лазарете — не от розог, не от плаца, а от простого кашля, что выел ему грудь за несколько сырых ночей; и его имя не запомнит никто, кроме Йоана.
Ночью, на жёстком, набитом прелой соломой тюфяке, под чужое сопение и всхлипы в темноте огромной общей спальни, Ласло сказал в невидимый потолок:
— Очень ободряюще. Мне уже нравится святая жизнь.
— Тише, — зашипел Никиас с соседнего тюфяка. — Услышат.
— Пусть. Может, выгонят. — В голосе Ласло была деланная лёгкость, за которой он прятал, что не спит, потому что боится темноты этого места. — Выставят за ворота. Пойду искать место повеселее.
— Не выгонят, — сказал Йоан от стены, не поворачиваясь. Он лежал лицом к холодному камню, и голос его в темноте звучал ровно и глухо. — Мы им нужны. Отсюда только выносят.
Стало тихо. Кто-то в дальнем углу заплакал — тоненько, безнадёжно, стараясь не шуметь.
— Слушай, полукровка. — Ласло приподнялся на локте; солома зашуршала. — Иногда ты говоришь жутко умные вещи. И знаешь, что хуже всего? Ты всегда прав. От этого мне совсем не по себе.
Йоан промолчал.
Никиас долго ворочался, скрипел тюфяком, вздыхал. И наконец сказал — очень тихо, будто признаваясь в чём-то постыдном, чего не сказал бы при свете дня:
— Даже если нужны. Даже так. Это всё равно лучше, чем снова быть беспомощным. Я не хочу больше стоять и смотреть, как горит мой дом. Никогда. Пусть лучше муштра. Пусть розги. Только не это снова.
Ласло открыл рот — привычно, чтобы отшутиться, — и закрыл. Что-то в голосе Никиаса, какая-то голая, детская правда в нём, подсказала: сейчас не место для остроты. Ласло умел это чувствовать — тонкую границу, где кончается шутка и начинается больное. Это было единственное, чего он не трогал никогда. Единственное, чего он не крал.
Он лёг обратно и стал смотреть в темноту, туда, где был потолок. Где-то капало. Плакавший в углу наконец затих. И три мальчика лежали без сна под одним низким сводом, и каждый по-своему ждал утреннего колокола — того самого, злого, который поднимет их в темноте в новую одинаковую жизнь.
Первые месяцы были хуже всего.
Их обрили наголо — от вшей и от гордости заодно, тупой холодной бритвой, всухую, так что после ещё саднило кожу. Гоняли по плацу до рвоты — и тех, кого вырвало, заставляли бежать дальше, мимо собственной лужи, круг за кругом, пока ноги не переставали слушаться. Заставляли зубрить: молитвы против демонов, имена и подвиги паладинов прошлого — тех, кого рисовали на стенах часовни с золочёными нимбами, в сияющих латах, без единого шрама, будто святость освобождает от последствий, будто праведник не истекает кровью, как все. За драки секли розгами по мокрой спине. За воровство сажали на хлеб и воду в холодную келью. За ересь — то есть за неудобный вопрос, за сомнение, сказанное вслух, — ставили коленями на рассыпанную по камню соль перед алтарём, лицом к золочёным паладинам, и держали так молитву за молитвой, пока колени не переставали чувствовать пол, а соль не въедалась в кожу мелкими злыми укусами.
Йоан попадал под наказания чаще, чем заслуживал, — хотя почти никогда не начинал первым. Другие смекнули быстро, с той безошибочной жестокостью, что есть у детей: он полуэльф. А чужого бить безопасно — за него не вступится ни устав, ни наставник, ни бог; синяки на остроухом никого не разгневают. Это была первая наука, которую Аркхейм вбил в него по-настоящему: справедливость раздаётся не всем поровну, а по крови.
В умывальне, где вода в каменных корытах вечно стояла ледяная и мутная, к нему подошёл Харвен — долговязый воспитанник года на два старше, с уже пробивающимся над губой пухом и вечно чем-то недовольным лицом. Толкнул в плечо — не сильно, пробуя, как пробуют, много ли отпора.
— Эй, остроухий. — Он ухмыльнулся, оглядываясь на своих, чтобы видели. — Тебе тут не место. Тебе в лес, к листожорам. Там таких, как ты, целый выводок.
— Скажи ещё, что у меня хвост, — ровно ответил Йоан, не поднимая глаз от корыта. Голос у него был спокойный, скучающий
— Может, и хвост. — Ухмылка стала шире. — Кто знает, что твоя мать там в лесу наплодила от какого лешего.
Что-то в Йоане качнулось — коротко, глубоко, у самого дна. Рука сама сжалась на краю корыта. Он бы ударил первым — и плевать на розги. Но между ними уже встал Никиас, шагнув из-за спины, так что Харвену пришлось задрать голову.
— Отойди, Харвен.
— А то что? — Харвен перевёл ухмылку на него, но в голосе прибавилось осторожности. — Святого из себя строишь? Заступник нашёлся за полукровку.
— А то я тебе выбью зубы, — сказал Никиас спокойно, без похвальбы. — Останется как раз на молитву — шамкать.
Драка вышла короткой и грязной, без единого красивого движения из тех, что рисуют на стенах часовни. Первым ударил Харвен — размашисто, зло, целя Никиасу в лицо; тот принял кулак на скулу, не отшатнувшись, и вошёл в ответ низко, головой в грудь, повалил, и они покатились по мокрому каменному полу, скользя в луже, хрипя, молотя куда придётся. Харвен был старше и тяжелее — но Никиас дрался с холодным, упрямым остервенением, будто выполнял приказ свыше, и не чувствовал боли, пока дело не сделано. А Йоан не медлил. Йоан бил молча, коротко, расчётливо — не туда, где виднее, а туда, где будет больнее всего и дольше всего заживёт: по пальцам, по уху, под колено.
Ласло влетел третьим — с воплем, для куражу, — и огрел кого-то из Харвеновых деревянной шайкой по затылку с гулким деревянным «тум». Тут же поймал локтем в лицо; хрустнуло, брызнула кровь, и Ласло сел на пол, зажимая нос, из-под пальцев потекло. Потом он будет всем рассказывать, что это был отвлекающий манёвр, что он нарочно подставился, что без него бы всё развалилось. Нос ему свернуло чуть набок — и так и осталось на всю жизнь.
Харвен уполз с рассечённой бровью, заплывающим глазом и сломанным пальцем, который потом долго торчал криво. Он больше не тронул Йоана — ни разу. Но и не простил.
Наказали, конечно, всех троих — не разбирая, кто начал; в Аркхейме не разбирали, дрались или защищались, важен был только непорядок. И вот они снова стояли на коленях на рассыпанной соли, перед алтарём, лицом к золочёным, безупречным, мёртвым паладинам на стене. Соль впивалась в колени. У Ласло под носом запеклась бурая корка, и он то и дело осторожно трогал распухшую переносицу языком изнутри.
— В следующий раз, — прошипел он уголком рта, чтобы не заметил надзиратель, — давайте хотя бы проигрывать красивее.
— Ты ударил человека шайкой для умывания, — не разжимая губ, напомнил Никиас. Скула у него набухала синим.
— Это был, — с достоинством возразил Ласло, — благородный сосуд для омовения. Освящённый, между прочим. Считай, я его осветил.
Йоан впервые за много дней усмехнулся — коротко, одними глазами, не двинув губами. Соль резала колени. Золочёные паладины смотрели на них сверху — прекрасные, целые, без единого шрама, как обещание, которого никто не собирался держать. И где-то в этом сочетании — боли в коленях, соли под кожей и чужой, недостижимой, нарисованной чистоты над головой — в Йоане тихо шевельнулась мысль, которую он тогда ещё не смог бы выговорить словами: что чистота, за которую так больно, может быть просто красивой ложью, повешенной на стену, чтобы дети стояли перед ней на соли и верили.

