Дорога в легенду

Юрий Владимирович угадал мои сомнения.

– Да, да, это та самая масса, – сказал он. – Я сам участвовал в экспедиции также и в горную часть Узбекистана. Только я не стану рассказывать полуфантастических-полуреальных историй. Пусть врачи рассказывают.

Подошел Геннадий Михайлович Свиридонов, давний друг Юрия Владимировича, кандидат биологических наук, еще молодой человек, известный специалист по травам, почему-то иронически поулыбался, послушав наши разговоры, покрутил в пальцах кусочек бракшуна, понюхал: да, да, дескать, задачки тут для химиков и медиков.

Врачи. Что же они говорят? От геолога Никифорова я отправился в Красноярский государственный медицинский институт. Находился он на углу Декабристов и Карла Маркса в желтом старом здании, которое теряется в окружении девятиэтажных, густо нарастающих жилых коробок. Принял меня кандидат наук, доцент кафедры общей хирургии Александр Генрихович Швецкий. Про него говорят, что наступательная способность у него не меньшая, чем у наездника, преодолевающего на ипподроме барьеры, – качество, без которого, я думаю, в науке делать нечего.

– Защитные реакции организма во многом определяют активность фагоцитоза, – сказал Александр Генрихович и посмотрел на меня остро и требовательно, желая этим привести к дисциплине мое разбросанное внимание. – Тысячи белых кровяных телец встают на защиту при попадании в организм микробов или других вредоносных агентов… В пробирку с кровью вносят культуру микробов, белые кровяные тельца тотчас же начинают захватывать и переваривать их. Подсчитав под микроскопом количество лейкоцитов и захваченных ими микробов, можно точно судить об интенсивности фагоцитоза. Да, а при чем здесь, спросите, ваш бракшун, то есть мумие? А вот… Оказалось, что если в пробирку добавить раствор этого бракшуна, то активность фагоцитоза увеличится в два-три раза. Еще более усиливается активность фагоцитоза, если подопытному кролику даем бракшун на протяжении нескольких дней. Кроме того, прошу заметить: однопроцентный раствор этого вещества действует бактериостатически, то есть тормозит рост и развитие микробов. Тормозит! Далее: бракшун значительно ускоряет заживление раны желудка, оно благотворно влияет и на регенерацию печени. Даже трудно так вот сразу перечислить все изученные нами в эксперименте и известные по литературе аспекты действия данного вещества. Проблема клинического использования саянского бракшуна, безусловно, интересна, но в ней есть, к сожалению, слабое место: химический состав его чрезвычайно сложен, а изучение его, как нам кажется, проводится недостаточно. Наиболее простым оказалось исследование входящих в него микроэлементов, их около тридцати, но опять же действие многих из них на организм еще полностью не раскрыто. Возможно, эффект как раз и связан с присутствием большого числа микроэлементов. Но возможно и другое: действуют, возможно, не сами микроэлементы, а сложные органические соединения. Вот их-то, органических соединений, изучение чрезвычайно трудное, идет в науке пока очень медленно, а отсюда – мы не можем пока вооружить наших врачей новым хорошим средством…

Вскоре после беседы со Швецким мне удалось поговорить с главным геологом геологического управления в Новокузнецке Павлом Ефимовичем Мертвецовым, человеком многосторонне образованным, из ряда тех, для кого газеты изобрели рубрику «Встреча с интересными людьми».

Был я в Новокузнецке поздней осенью. Снег мокрый на улицах дворники сметали. В управление пришел я после рабочего дня. Здание, свободное от служащих, гулко усиливало мои шаги в коридоре, и главный геолог, сидевший почему-то не в своем кабинете, а в полуосвещенной комнатке напротив, отворил фанерную дверь мне навстречу.

Павел Ефимович оживленно, с юмором рассказал, как он, вместе с ним другие работники управления поддались уговорам Юрия Владимировича Никифорова и отправились в горы юго-восточнее от Чуйского тракта на поиски каменного масла и мумие. Вылазка была трудной, с приключениями, но, надо сказать, весьма результативной. Нашли оба вида вещества в больших количествах, а главное, выявили условия, при каких получается данное сырье. Скалы должны непременно обтекаться со всех сторон ветровыми потоками и быть подверженными резким температурным переменам.

– Насколько это вещество ценное, судить не нам, не геологам, а медикам и биохимикам, – сказал главный геолог с большой долей озабоченности. – Но если это вещество действительно представляет интерес и для науки, и для практики, то его надо брать немедленно. Нами выявлено, что те места, в каких залегают каменное масло и мумие, находятся под опасностью крупных оползней. Тогда ценное вещество будет похоронено, ну, если не навсегда, то… в обломках камней его будет сложно отыскать. Сырье это – часть всего того, что наготовила нам сибирская природа, и, думаю, те, кто озабочен сейчас территориально-производственными комплексами, должны взять под свое внимание и эту кажущуюся на первый взгляд не столь значительной проблему.

Кто наперед знает, какие проблемы значительные, какие незначительные? Выращивание грибов для получения пенициллина, например, в свое время считалось делом легкомысленным. А тут-то сама природа нам наготовила.

С главным геологом нельзя было не согласиться: действительно, кто знает наперед? Из Новокузнецка я вылетел самолетом в тот же вечер. Домой пришел, а дома меня ждал приятный сюрприз: таджики, с которыми я познакомился в Москве в гостинице «Юность», прислали мне мешок урюку и приложением к тому мешку изданную в 1974 году в Душанбе книгу К. Т. Таджиева, Т. М. Тухтаева, Р. Б. Бекиева, С. И. Паук «Мумие и стимуляция регенеративных процессов» под редакцией доктора медицинских наук, профессора В. Д. Рогозкина. В книге есть интереснейшие места.

6. О чем тосковать суждено

Я хожу на берег и упражняюсь в ловле щук. Прохор же рыбу уже не ловит, он тайно от меня ходит в горы соскабливать со скал барчин.

Петр I в 1702 году, заботясь о пополнении государственных аптек медикаментами, издал указ о доставке, возможно, откуда-то отсюда, наряду с лекарственными травами и кореньями и каменного масла – барчина.

В полдень горы теряют над собой сизую дымку, все больше обнажаются, и видно, как время строило долину: когда-то она, долина, была совсем тесной, похожей на ровный коридор, потом при помощи боковой эрозии раздвинулась; водные потоки, прежде хаотические, слились в реку; русло, делая крутые излучины, выбирает, где ему быть, ближе к северному склону или ближе к южному.

По ночам в горных отрогах, проступающих на черном небе, слышится взлаивание, и летят оттуда какие-то странные свистящие звуки. Звуки эти спускаются в распадок, проносятся через него и пропадают в скалах. То красные волки охотятся. Тут пока много их, красных волков, – редкий в иных местах вид. Они стерегут коз на тропах к барчину…

На рыбалке я узнал, когда «зорька» утренняя кончается. Тогда, когда солнце застрянет в нижних сучках сосны;

когда тень от той ивы, возле которой сидишь, сползет с противоположного берега и закачается своим концом на середине речки;

когда шум речки слышен лишь на сто – сто пятьдесят шагов, а дальше уже не слышен;

когда голубое небо станет чуть белесым и когда перед самым глазом замельтешит, стеклянно зазвенит надоедливая муха;

когда зашелестит листком о листок осочка, когда крючок твой станет выдергиваться не только без рыбы, а и без наживы…

Об этом нам суждено тосковать долгую зиму, упрятавшись от вьюг и мороза в своих цементных квартирах, и в мелочах припоминать то, как вон ходит оранжевый свет по вершинам кедров и по цветам, растущим на горных склонах.

1974 г.

На земле потомков Иммакая

1

В комнате для заезжих в притрактовом поселке Кубайка, а было это лет восемь-десять назад, я сидел ужинал, когда вошел высокий мужчина с узким черно-бурым подбородком, усохшими, как бы затянутыми в жесткую частую сетку щеками и редкими, к уху зачесанными волосами цвета ковыля. Он коротко взглянул на дежурную, крупную женщину средних лет, из тех, которых не определишь, то ли добрые они, то ли сердитые; было видно, что с ней он до того о чем-то договаривался, а теперь пришел снова.

– Силер, дарга…[1] – заговорил гость, повернувшись ко мне, но дежурная остановила его.

– Ты эка нетерпеливый, садись сперва. Закуси с нами. Похлебка из баранины еще, горячая, – пригласила дежурная.

– Силер, дарга, ехать со мной хорошо, – сказал тувинец, продолжая стоять. – Триста километров и еще маленько. Близко совсем. Машиной ездим, близко стало.

– Ну, допустим, не совсем, – хохотнул кто-то из отдыхающих шоферов. – Триста километров, и по нашим сибирским понятиям, не так-то уж мало, чтобы утверждать, что это совсем близко.

– Трубок выкуришь много ли? Солнце за гору село – поехал, солнце из-за горы вышло – приехал. Когда тропой ходил, трубок курил сильно много, – резонно возразил тувинец. – Силер ехать лучше. Писать, дарга, будете. Хороший человек есть.

Тувинец, утомленный непривычно длинной речью, наконец-то сел, подобрал под стул ноги, курил, глядя в щелястый скобленый пол. Он, очевидно, ожидал, когда я соберусь.

За тротуаром стоял его грузовик со свежевыкрашенным зеленым прицепом. Еще недавно этот пожилой человек не знал иного транспорта на своих горных и степных тропах, кроме низкорослой косматой лошади и верблюда.

– Лесник, дарга, хороший сильно есть, – заговорил опять тувинец. – Едешь по степи, ничего нету. Едешь назад – как ребятишки, стоят кустики, деревья маленькие. Кто ребятишек пустил таких? Выходит, хороший кижи пустил. Люди говорят про человека. Атаманов Родион Семеныч, говорят. Волоса длинные, Эки белир[2]. Ругается сильно, когда плохо… К нему ехать надо. Смотреть деревья надо. Без леса степь пропадать будет. Тоже писать надо. И Никола Николаича, и Родион Семеныча… Сильно хорошие люди…

Дежурная, начавшая тяготиться гостем, проводила его на крыльцо, говоря ему в высокую спину:

– Ты давай езжай-ка, с рейса тебе платят. За то, что сидишь, тебе не платят. Езжай давай. Людям отдыхать надо. Не поедет человек, видишь.

Сгусток выхлопного газа, оставленный грузовиком, не разрежаясь, не теряя сгущенности, передвинулся над редкой низкой изгородью, через тротуар, повис у окна. Сгусток этот долго висел между цветочной клумбой и колючим кустарником. Потом вокруг этого газового клочка стал собираться туман, разрастаясь, охватывая дорогу и покрывая весь поселок.

В меня вошло беспокойство, будто я что-то не успел сделать, упустил, и теперь уж никогда не будет того, что могло быть. Я аж вспотел. Я стал думать, что же такое упустил, не мог вспомнить. И лишь когда лег в постель – узкая койка у окна – прояснилось: да ведь тувинца упустил, надо было действительно с ним ехать. Сам он, должно, интересный человек, а с хорошим попутчиком самый долгий путь – недолгий.

– Грузы он сопровождает, ездит с верховьев Хемчика. Когда малины занесет в корзинке, человек-то обходительный, когда брусники, – рассказывала дежурная, сидя с подобранными под себя ногами на диване. – У них по трассе малины да брусники страсть сколько. По логам да угоркам. Когда бутылочку он попросит припасти, припасем, что ж, дело такое, все под вечер угадывает сюда, когда уж не дают в магазинах.

Сильный туман, тяжело осевший с вечера и продолжавший сгущаться всю ночь, задержал всех, кто не захотел ночевать в заезжем доме и выехал вечером, дав им добраться лишь до первого распадка, что в шести километрах от поселка. И я, вышедший утром, с рассветом, по холодку, нагнал колонну. Знакомый с прицепом грузовик, уткнувшись правым буфером в красную песчаниковую скалу, был виден из молочно-чистой пелены лишь до середины борта, а рядом высокая узкая спина человека. Это и был тот, кто мне нужен.

– Дарга со мной ехать хочет! Туву дарга глядеть хочет, – обрадовался тувинец, сходя на откос дороги, усыпанной гравием.

Мы познакомились: тувинца звать Даваа Мерген.

Туман отрывался от земли медленно, между ним и кустами караги образовалось голубоватое пространство, это настораживало, так как мог собраться дождь, и по мокрым спускам транспорт начнет скользить.

Но заструился откуда-то ветер. Весь этот белый полог перестал подниматься вверх, сразу поосел, захватив вершинки кустов, потом сдвинулся к распадку и, убывая, начал скатываться в него, разрываясь на полосы и скручиваясь по ходу в тугие жгуты.

Путь на Хемчик, левый приток Енисея, идет через Чадан, через Хорум-Даг, Кызыл-Мажалык, конечный путь сквозного тракта, где примыкает к дороге одним своим боком голая, изрезанная каменистыми оврагами степь.

Дождь все же собрался – тучи лежали где-то на скалах, поросших редким хвойником, их поднял и выгнал оттуда верховой ветер.

По склону, усыпанному красновато-бурыми кусками песчаника, паслось стадо крупных темных коротконогих животных с сильно раздавленными копытами, рогами коровы и хвостом лошади, с шерстью, свисающей до земли. Животные, тыкаясь мордами в камни, сощипывали редкую траву.

– Почему не пасешь вон там, ниже, в той лощине, где трава гуще и нет камней? – спросил мой спутник Даваа Мерген пастуха, лениво следящего за полетом орла. Орел совсем не пугался дождя, будто хотел обмыться его струями теплыми, и парил лениво, так, от нечего делать, ударяя раза два крылом по набухшему воздуху и опять долго вися неподвижно.

– Там для сенокоса, дарга, – ответил пастух, он был молодой и равнодушный.

Даваа Мерген спросил его про какого-то старика, чум которого когда-то был здесь, на этом склоне, пастух сказал, что старик тот не живет тут с того времени, как начали строить у горы Кара-Даш комбинат «каменного льна» (асбестовый); дочь его, которая замужем за русским техником, взяла отца к себе, старик с ней теперь и с зятем не то в Кызыле, не то в соседнем, в Мунгун-Тайгинском, районе, в Мугур-Аксы.

– Счастье старику большое, – раздумчиво сказал Даваа Мерген. – Внуки будут орлами и лебедями сразу. Когда дочь за русского выходит, тогда у внуков сердце лебедя, а глаза орла. И когда сын берет русскую, тоже шибко хорошо.

Солнце клонилось к тайге, что синела вдоль высоких берегов реки Алаш. На макушке горы Менгулек светилась оранжево-перламутровая корона вечных снегов.

С востока уже тянуло сиреневыми сумерками, связывающими взгляд. Потом поселки в степи стали выказываться из-за холмов кучечками огней.

То, что кучечками, это для данной местности не совсем обычно, ибо не так давно люди тут селились еще в одиночку, по-кочевому, и тогда проезжий ночной путник мог видеть в темной степи только одиночные огни. Ушел вчерашний день и с ним многое, себя изжившее.

Глубока и очень трагична история страны кочевников. «Шубу не надевая – замерзнешь, прошлого не зная – споткнешься», – говорит тувинская пословица.

Мой спутник рассказывает тягуче, дорога долгая, торопиться не надо. Больше молчит, полагая, что молчание лучше скажет правду, чем слова.

Чум самого Даваа Мергена вон там стоял, на середине склона горы Менгулек.

Человек родился в понедельник, поэтому его назвали Даваа. Отец хотел, чтобы сын стал умным, и еще назвал его Мерген, что значит мудрый. Даваа Мерген, как отделился от отца, так сразу откочевал туда, где больше травы и меньше людей. Ни золото, ни другие металлы ему ни к чему. Это не дело арата.

Соседи по кочевью определили: человек, родившийся в понедельник, не зря носит имя Мерген: он зимой, в самые сильные морозы, не выгоняет овец из хлева, как это другие делают, а бросает им понемногу сена, которое готовит с лета. Больше руками траву срывал он, меньше серпом. Скручивал траву в жгуты и развешивал жгуты сушиться на кусты повыше, чтобы дикие козы не достали. Потом утрамбовывал в вязанки, к чуму стаскивал.

«Стрела без оперения – мимо бьет, без оглядки живущий – в беду попадет», – любил говорить отец и другие старики.

Слышал Даваа Мерген, что за тремя горами русские не руками траву срывают и даже не серпом, а какой-то особо ловкой штукой, сходить бы через горы, посмотреть, да разве есть время на такой длинный путь.

Как-то одну весну ветер слизнул в лощине снег. Даваа Мерген выехал пахать. Скорее надо, пока земля всю воду не выпустила из себя, пылью не стала. Не зря его назвали Мерген, другие не сеют ничего, а он немножко проса сеет. Хорошо, когда зимой в чуме слышится хруст камней жерновов или стучит ступка, значит, есть что в рот ребятишкам положить. И совсем плохо, когда зимой ступка не стучит.

Слышал Даваа Мерген, что за тремя горами русские давно пашут землю не так, как он, деревянной сохой, а чем-то таким пашут, от чего земля на пласты нарезается, как кожа на ремни. Русские, они, должно, все сильно большие Мергены.

Вечером Даваа Мерген вошел в чум, зажег жировик. Поужинать надо. Ел, вглядываясь в шатающийся лоскуток огня, и думал, что у русских, говорят, светильник горит без жира, от ветра не гаснет, не шатается. В пузырьке горит.

Поел хозяин, закурил трубку, протянул руку, чуть привстав, затушил жировик, курил о темноте, все думая о том же.

Стал Даваа Мерген чаще смотреть туда, за три горы, и спрашивать встречающихся охотников, не бывали ли они там, за теми тремя горами, не заводила ли их туда тропа удачи.

Потом стало происходить чудное. Посудите вот.

Приехал человек. Лицо белое, глаза синие. Привез длинные кривые ножи на длинных палках. Слез с лошади. Взял один такой нож, отошел, где трава поплотнее да и давай махать.

Трава под ножом в рядок сбивается. Прошел человек до конца лощины, травы нет, вся она легла в валок.

«Выбирай, – говорит и смеется веселый человек, – себе литовку. Русские тебе послали. Бросай свой серп».

Взял Даваа Мерген литовку. Головой крутит. Не знает, за что ему такое, а приезжий смеется, синие глаза щурятся на солнце:

– Бери, бери, мне к другим стойбищам надо ехать, другим раздавать литовки.

А через два лета тот же человек не верхом прискакал, а на телеге прикатил. Телега чудная – со стулом.

– Как работается, друг? – спросил он и опять щурится весело.

– Сильно хорошо, дарга. – Даваа Мерген косил литовкой траву.

– Нет, не совсем у тебя хорошо. Вот как надо. – И с этими словами гость понукнул лошадей. Телега одним боком вдруг припала к земле.

Будто табун саранчи застрекотал. Не телега это, а дьявол. Подчистую стрижет поле она.

– Русские прислали, – сказал гость.

Так появилась конная сенокосилка.

Потом в Хемчикской долине появились плуг, трактор, сноповязалка, молотилка – все из-за тех трех гор.

Близки вершины двух гор, а не сойдутся, далеко два друга, а встретятся.

В войну собирали араты в своих чумах, на своих кочевьях все, что могли и что, по их мнению, могло пригодиться в окопах советским солдатам, собирали и слали на фронт. Верблюд показывает себя в караване, человек в дружбе.

Караваны верблюдов, навьюченных вещами и продуктами, двигались через горы на северо-запад.

Караваны шли до автомобильных и железных дорог, перегружались.

Триста восемьдесят пять вагонов с подарками, сорок тысяч лошадей, деньги на три эскадрильи боевых самолетов, двадцать семь тысяч голов скота…

Тому, кто тебе щедро помогал в трудный твой час, в трудный день и в трудный год, как не помочь так же щедро! Беда соседа, беда брата – твоя беда. Ускакали первые кавалеристы-добровольцы, уехали на фронт первые танкисты-добровольцы… Проводил и Даваа Мерген своего старшего – Кунгу. Ждал от него вестей, все в степь глядел…

Жители украинского города Ровно прислали горсть земли из братской могилы, в которой похоронены воины-тувинцы, прислали воинам-тувинцам, оставшимся в живых, и письмо:

Дорогие друзья и товарищи!

В памятный день освобождения родного города от фашистского ига сердечно приветствуем Вас. Желаем Вам и в дальнейшем быть такими же мужественными, смелыми, какими Вы были в грозовые годы войны. Подвиг Ваш, дорогие защитники Родины, мы навсегда сохраним в своем сердце…

Вот оно! У патриотов города Ровно, живущих в Европе, и у маленького народа, живущего в глубине Азии, меж высокими Шапшальскими и Удинскими хребтами, одна родина. Как она одна у белорусов и узбеков, у якутов и молдаван. Естественно!

Копию этого дорогого письма дали Даваа Мергену: его Кунга в той братской могиле. Печалиться не надо – считает старик. Счастлив, кто принял смерть за сестру и за мать. Вдвойне счастлив – когда за народ. А его Кунга – за много народов! Никогда тувинцу не выпадало такое, чтобы сразу – за много народов.

В августе 1944 года чрезвычайная сессия Малого хурала трудящихся Тувинской Народной Республики единогласно приняла декларацию «О вхождении Тувинской Народной Республики в состав Союза Советских Социалистических Республик».

«Ручьи сольются – река, люди сольются – океан». С точки зрения жителя средней сибирской полосы, привыкшего к великим пространствам, Тува – это малый клочок земли, зажатый с одной стороны скалистым Алтаем, с другой Западным Саяном, с третьей хребтом Танну-Ола, и с востока – Прихубсугульскими горами. На самом же деле клочок этот немаленький, и даже совсем не клочок, если учесть, что на нем смогли бы разместиться Голландия, Бельгия, Дания, Швейцария, Люксембург – сразу. Это ощущаешь, когда едешь вот так по степи, в синеве таких вечерних сумерек, заворачивая за горные мыски, попадая в новые долины.

Свыше восьмидесяти процентов гор и меньше двадцати процентов равнинных участков – таков рельеф.

В Тоджинскую котловину забредали мамонты и шерстистые носороги. В Убсу-Нурской впадине паслись антилопы.

Очень резкие перепады суточных температур. Кроме того, резкие температурные отличия и между точками рельефа. На хребте термометр в январе, в предутренние часы, может показывать минус пятьдесят, а на дне долины – минус пятнадцать. Это объясняет, почему есть здесь животные, прямо противоположные по типу – обитатели холодной Арктики и жарких пустынь: козерог, северный олень, архар, снежный барс, дзерен, верблюд, корсак, кабан, ушастый еж…

Иностранные туристы, бывая здесь, удивляются: находящаяся на одной широте с Чехословакией и Бельгией, Тува имеет среднегодовую температуру воздуха почти минус пять, а в Брюсселе и в Праге плюс восемь. В межгорных складках прячется свыше четырехсот больших и малых озер. На одном из них прошлым летом побывал красноярский композитор Леонид Масленников с семьей, вернулся, рассказывал: «Вот беру этак спиннинг, цепляю пять обманок, бросаю, даю первому хариусу (а они там вот до локтя) увести леску на всю катушку… Потом начинаю подматывать. И вижу: кипит все. На каждой обманке по рыбине; а кроме того, за этими рыбинами еще идет стая рыбин, а среди – плавниками наружу таймени, как черные торпеды…»

Расстались с Даваа Мергеном мы в Хорум-Даге, огни бисером утекали по черноте снизу вверх, это подтверждало, что поселок расположен в межгорной чаще и что мы въехали со стороны долины.

Пошел я в заезжий дом ночевать: Даваа Мерген ненавязчиво, явно стесняясь, приглашал к себе, ширял рукой в темноте, в каком направлении его дом: в соседнем поселке, где немного людей осталось. Говорил, что через два дня он поедет в Кызыл и завезет меня к лесоводу Родиону Семеновичу Атаманову, это попутно. Поблагодарив доброго старика, обещал я, что заеду к нему как-нибудь в другой раз, потому что мне необходимо побывать там, где готовится ложе водохранилища Саяно-Шушенской ГЭС.

Это «другой раз» вышло нескоро, только в 1975-м. Старика я не нашел: за три года до этого он, будучи проводником в экспедиции, погиб в горах.

Нашел я дочь его, не ту, что в Ленинграде, а ту, что в Ак-Даше живет – Кюскелмаа. Низкорослая женщина лет тридцати пяти с угольно-черными, отливающими жиром волосами, гладко зачесанными и приколотыми на затылке красным гребнем. Из конторы, где она работает бухгалтером, Кюскелмаа провела меня к себе домой. Ворота на русский манер – дощатые, с резьбой по арке и с пилястрами на столбах. Двор полон ребятишек, и все русоволосые, а глаза жарко-черные, материны, и скулы тоже материны. Хозяйка нарезала на стол холодного мяса и домашнего сыра. Я спросил, а где хозяин и как его звать. Женщина сказала, что он повез археологам лопаты и продукты, тут недалеко, за рекой, а звать его Алеша. Мне вспомнилось, как говорил Даваа Мерген: «Когда дочь за русского выходит, тогда дети родятся с сердцем лебедя, а глазами орла». Смотрел я на ребятишек, прямоногих, очень красивых – дед, конечно, видел в них подтверждение своим словам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания