Дорога в легенду

– Почему? – спросил я знакомого летчика.

– Да туда же нет организованных пассажиров с направлениями, чтобы нам открыть маршрут, – ответил летчик.

– Почему нет организованных направлений? – обратился я к медикам, понимая, что вопрос задаю наивный. «Как же они могут направлять на лечение, если там никаких условий?»

Так мне медики и ответили:

– Как же мы станем направлять, если там ничего, кроме шалаша да примитивных срубов!

– Почему ничего не строите на Чойган-Дабане? – спросил я знакомого строителя в Кызыле.

– Как же строить и какой резон, если нет туда никаких самолетов и никакого транспорта? – удивился строитель.

Линия загнулась и сомкнулась в кольцо.

Еще задолго до этого, лет десять назад, я интересовался, почему в Сибири медленно строятся курорты. Интересовался и у себя в Красноярске, и в Москве, в ЦК профсоюзов. Ответ был такой: недостает средств. Тогда я подсчитал, сколько денег тратится на оплату проезда путевочника в Цхалтубо или Железноводск, помножил на количество путевочников, каждый год направляемых из Сибири за ее пределы, приплюсовал сюда расходы на перевозку в Сибирь водицы из того же цхалтубинского или железноводского источника, и вышла сумма настолько громадная (подсчитывал в пределах пятилетки), что с лихвой хватило бы ее на постройку десятка курортов в Сибири на местных минеральных водах. Тогда же я разговаривал с врачами, советующими своим пациентам побывать на каком-нибудь кавказском курорте, спрашивал: «А если бы в Сибири был подобный курорт, вы также считали бы, что вашему пациенту необходимо побывать на кавказском?» Понимал, что вопрос задаю наивнейший, тем не менее задавал. Дальше шел любопытный диалог.

– Что вы! – восклицал врач. – Моему больному совершать поездки, связанные с резким изменением климатических условий, вредно.

– Знаете, что вредно, а советуете.

– А как быть? Моему больному противопоказан Кавказ, но минеральный источник, который там есть, ему очень нужен.

– А не снижается польза источника «противопоказанностью» условий?

– Да как же не снижаться-то! – взрывался местный врач. Другие же врачи отвечали не так прямо, отводили глаза.

А у меня тогда был частный пример из собственного опыта. Не то трижды, не то четырежды меня носило с гастритом на Кавказ. Приезжал оттуда, с полгода – ничего. А потом опять начинало подавливать. Надоумил один знакомый отправиться на сибирскую минеральную водицу. Не на курорт, нет, на тех водах еще не было тогда курорта, и сейчас там нет, а просто на дикий источник, по химическому составу схожий с тем, с кавказским. «Не беда, – уверял знакомый, – что не в палате жить станешь, а в палатке и питаться возле костра, важно, что избавишься от своего гастрита». Послушался я, побывал там. Воду кружкой этакой пол-литровой забирал на манер Прохора.

Прав ведь знакомый оказался. Помогло.

Я рассказал врачу, он совсем не удивился, этак склонил голову набок, шевельнул скучными бровями, проговорил:

– Так и должно быть. Просто ваш организм в данном случае не тратил силы на адаптацию в новой климатической среде.

В центральных плановых органах учли: да, не расширять сеть здравниц на сибирской природной базе – убыточно. Деньги теперь выделяются. Большие деньги. Не было ни гроша, и вдруг алтын.

Беда теперь другая: осваивать деньги некому. Людей распорядители шлют на нефть, на газ, на руды… Сибирская минводица – мелочь. Внимания особого в данный момент не стоит. Могущество, дескать, российское, этим не увеличишь. А так ли?

Этим самым вопросом, как человеку извлечь больше пользы от минводицы, в широте общепланетной занимаются Международная федерация по курортологии и климатологии, международная ассоциация по физической медицине, у нас в стране – Всесоюзное общество физиотерапевтов и курортологов. Оно шлет своих членов на международные конгрессы, ежегодно собирающиеся то в Баден-Бадене, то в Венеции, то в Вашингтоне, в Париже, в Монреале…

Страна располагает научно-исследовательскими институтами курортологии и физиотерапии, они в Баку, Ереване, Фрунзе, Пятигорске, Сочи, Ташкенте, Тбилиси, с филиалами в Сухуми и Цхалтубо…

Есть главный над всеми – Центральный институт курортологии и физиотерапии Министерства здравоохранения СССР.

Бальнеологией занимаются кафедры и секторы медицинских институтов в Воронеже, Караганде, Киеве, Харькове, в Эстонии, Латвии…

Перечисляю – и вот настораживаюсь. Глядите, всё европейская часть или Юг!

Запланировано получать за счет Сибири половину всей электроэнергии страны, столько же угля и газа, больше трех четвертей цветных металлов, мрамора, леса и химической продукции, нефти, четверть минеральных удобрений (глядите-ка!) – этот главный тягач нашего хозяйства повернул на восток и давно, громыхая, движется по таким территориям, как Тюменская область, Алтайский край, Красноярский край, Забайкалье!..

Поставлена задача следом за головным тягачом подтянуть сюда и весь обоз! Сейчас!

На долю Сибири и Дальнего Востока – это много больше всей остальной территории страны – приходится населения всего лишь девять процентов. Сейчас-то!

Зашел я к московским курортологам, объяснил им положение.

– Где бы ни базировались научные учреждения, они в равной степени занимаются всеми точками страны, – бодро ответили мне.

Как ни настраивал я себя, а все же не мог поверить, что сибирские наши проблемы с больших расстояний видятся лучше.

Когда-то, на заре нашего российского бальнеологического санаторостроения, в газетах и журналах вихрились-пыхали споры: какая минвода лучше – кавказская или заграничная? Железноводская водица сравнивалась с карлсбадской, что в Чехии. На карлсбадскую все ехали тогда обеспеченные россияне, лечились. В сравнении-то и доказывалось по пунктам, что железноводские лучше, целебнее.

Давно уже наши россияне не рвутся на заграничные воды. Наоборот, иностранцы рвутся на кавказские. Гидрогеологи тычутся там (в который раз за сто пятьдесят лет), дополнительную разведку делают, бурят, дырявят новые пласты, а дефицит-то этой самой Минводы то в Кисловодске, то в Ессентуках себя показывает.

Теперь, может, товарищи медики, настала пора доказать, что сибирско-саянская вода кавказской много лучше? Надо это для того, чтобы сломить устоявшееся мнение.

Пора разгрузить перенапряженные курорты страны за счет наших минвод, сибирских, напрасно истекающих в овраги! Заботы об этом должны входить в круг прямых проблем, связанных с территориально-производственными комплексами.

До революции в России было девять бальнеологических санаториев, лечилось в них тридцать шесть тысяч человек: шестьдесят четыре процента помещиков, дворян, купцов, двадцать один процент офицеров и чиновников, десять процентов духовенства, врачей, учителей, техников и пять процентов нижних чинов. Рабочих и крестьян – ни одного.

Сегодня только в Сибири – больше двух десятков, крупных, хорошо обустроенных, курортов: знаменитые Белокуриха, Шира, Учум, Красноярское Загорье, Нилова пустынь, Горячинск… Лечатся тут, как подсчитал один скрупулезный краевед, восемьдесят два процента рабочих и колхозников. Но время требует куда большего.

– Вы очень счастливая страна, у вас есть все и на земле, и под землей, – сказал недавно президент японской фирмы «Итотю» С. Подзаки, приняв советского журналиста из Красноярска: при этом президент рассматривал карту Сибири: – Давайте торговать и вместе строить.

4. Медведь-геолог

Отыскать в тайге, ущельях и на вершинах гор целебные минеральные источники человеку помогают звери. Так и идет: поначалу зверь попользуется, потом и человек вкусит от блага.

В Тункинской долине отряд казаков, посланный из Иркутска для осмотра глухих земель, лежащих к югу от Байкала, разделился. Двое поехали открывшейся степью, четверо наметили себе ориентир в горах, очерченных на горизонте. Эти, последние, несколько суток двигались на полуденное солнце, вышли на реку Эхэ-Угун, очень шумную, быструю, прыгающую по огромным серым валунам. Двигаться вдоль воды каменистым берегом было трудно, и в то же время это было лучше, чем прорубаться через хмурую, в болотных топях тайгу. Двое казаков уже пересели на запасных лошадей, потому что те лошади, что шли под седлами, в кровь иссекли щиколотки.

Ослабевших лошадей путники оставили в травянистой лощине. Однако животные не хотели оставаться без людей, из последних сил плелись позади, тоскливо ржали.

Отстали измученные лошади, когда проходили наиболее скалистый участок. Буланый меринок с иссеченными задними ногами положил голову в развилок сухостойной, расщепленной грозой сосны; казаки оборачивались и долго видели голову буланого, самого крепкого из отставших лошадей. Это было за полдня до того, как встретиться казакам с удивительным явлением.

Сперва они увидели пар в овражке, потом плюханье услышали.

– Глядите-ка. – Передний казак остановил коня и поманил спутников.

Среди мутновато-серой лужи сидел медведь, он окунал в теплую жидкость то одну лапу, то другую, хлопал себя по бокам, по голове, при этом удовлетворенно отдувался.

– А вон-то! – прошептал казак, указывая рукой в еловый лапник.

В нескольких шагах от медведя лежала в ельнике маленькая кабарга и с ленивым любопытством посматривала на хозяина тайги. У противоположного края лужи отдыхал седой лось. Обычно ни кабарга, очень пугливая, ни лось близко от медведя находиться не станут.

Тут же люди спугнули еще несколько зверей, среди них были волчица, зайцы, табунок коз. Песчаное дно лужи, вытянувшейся между кустами на сотню саженей, все было испещрено следами копыт и лап.

Поудивлявшись, казаки продолжали путь, перебрели реку и на другой день добрались до маленького улуса Туран, что у подножия горы. Жители улуса сказали:

– Давно, как старики себя помнят, все в том же овражке, где аршан, чудеса: и летом и зимой сходится разное зверье.

Казаки решили вернуться и еще раз поглядеть. На этот раз кроме зверья они застали в овражке своих лошадей, которых несколько суток назад бросили в пути. Две лошади паслись по косогору, откуда выбивался теплый фонтанчик, а тот самый буланый меринок стоял по брюхо в луже, ни пауков, ни комаров, никакого другого гнуса тут не было, потому меринок дремал умиротворенно.

Все лошади были совершенно здоровыми, на их ногах даже невозможно было отыскать следов ран.

Обо всем это казаки донесли иркутскому генерал-губернатору Руперту. Тот распорядился: послать химика, дабы сделать анализ воды в источнике.

Вода оказалась сульфатной. А позднее была выявлена ее радиоактивность – полтора десятка рентген.

Иркутские медики заговорили об этом. Но кому-либо советовать эти воды они не могли – путь крайне трудный.

– Еду! – когда в начале июня сошло половодье в предгорных реках, решила жена губернатора, страдающая «сведением рук». Добиралась она в сопровождении отряда казаков на вьючных лошадях.

Она была первой пациенткой на «зверином курорте», как стали именовать это местечко. За ней потянулись другие представители местной знати. Каждый получал исцеление – кто от ревматизма, кто от подагры, полиартрита, кто от кожных корост и язв, от горловых болезней…

– Божье чудо! Господь посылает праведным исцеление! – возвестил епископ в городском соборе.

На источнике в то же лето возникла часовенка, рядом с часовенкой поселился молодой монах.

Слава о диком, отдаленном источнике покатилась через всю Сибирь.

Нынче на курорт «Туранэ халун аршан» (так назвали курорт), что на берегу горной реки Эхэ-Угун, уже едут по назначению врачей и лечатся жители Белоруссии, Закавказья, Дальнего Востока, и даже из-за рубежа. Через тайгу в горных урочищах проложена асфальтовая дорога. Из Иркутска ходят такси, а от Байкала, со станции Слюдянка, – маршрутный автобус. По-прежнему сюда не только по ночам, а и днем, глядишь, забредут из тайги табунок коз, барсук старый или марал. И народ, не знающий истории курорта, удивляется: зачем тут звери?

Сибиряки утверждают, что даже знаменитое Тамалыкское месторождение фосфоритов на юге Красноярского края открыто дикими животными. Охотоведы приметили массовое скопление всевозможного зверья на склоне горы. Обратились к ботаникам, те объяснили это наличием сладких кормов. Объяснили, а сами задумались: почему же только на этом участке такие корма? Пошли к почвоведам, посоветовались, а те – к геологам… Привезли бурильную установку, взяли пробу в одном квадрате, в другом.

Скоро на карте появился знак – крупнейшие залежи фосфоритов.

И вот еще факт. Но об этом расскажу подробно, так как здесь за всем наблюдал я сам еще тогда, когда ходил с друзьями в Нилову пустынь и на Шумак.

5. Барчин, бракшун…

Но сперва о случае в гостинице «Юность». Прилетел я по командировке журнала «Молодая гвардия» в Москву поздно вечером, позвонил писателю Анатолию Жукову, его не оказалось дома, еще в несколько мест позвонил, идти было некуда, и я сидел в гостинице, от нечего делать рассматривал на столе кусочек пупырчатого черного вещества, привезенного с собой. Моим соседом в номере был парень из Таджикистана, бригадир хлопководов. К нему пришли гости из других номеров, тоже таджики. Лица их настороженно вытянулись, когда они увидели на столе кусочек, похожий на ссохшийся деготь.

– Это… что? – спросили они.

– Да так, – сказал я.

– Это же!.. – нагнувшись над столом, заволновался один из них, назвав вещество по-своему.

– Ну, то самое, – согласился я. – По-сибирски только иначе зовется.

– Где достал?

– Вон… в рюкзаке, – сказал я.

– Мы серьезно.

– В Саянах у нас… в Сибири.

– Разве в Сибири есть?

– Вот видите, есть.

Тут заволновались все. И начали рассказывать, как у них в Горно-Бадахшане это вещество ищут, как оно ценится, и стали просить, чтобы я продал им. Один в азарте выволок из шкафа тугой мешок:

– Сушеный виноград – бери! Весь мешок бери! Лучше нашего винограда нет. Давай кусочек. Вот с ноготь отколи кусочек…

От мешка я отказался, хотя сушеный виноград в Сибири у нас очень был бы кстати моим ребятишкам. Отколол я так, за здорово живешь, каждому парню по кусочку вещества. Сильно поудивлявшись, что я вдруг так, за здорово живешь, всем дал, стали искренне, с восточной горячностью уверять, что я их друг и что они теперь всем у себя будут говорить, что в Сибири живет их лучший друг, побежали по такому поводу за коньяком и шашлыками.

Теперь о самом веществе.

Было это в 1968 году. В путешествие мы (я, композитор Масленников, шахтер Ржанский – с женами) отправились поездом, потом ехали в автобусе, а когда не стало никаких дорог, пошли пешком. Это было уже не то второе, не то третье мое путешествие в глубину Восточного Саяна вместе с Масленниковым. На четвертый день (в Восточном Саяне) мы после ночевки у пастуха, живущего одиноко, перешли через трехкилометровый перевал и остановились у озера.

Был вечер. И это самое озеро, лежащее ниже перевала метрах в пятистах, плохо рассматривалось из-за сумерек. Берега прятались где-то в нагромождении скал.

Середина июля, а несло холодным сквозняком. Очевидно, близко от нас находились ледники.

Костерок был тощенький. За ночь мы намерзлись. Когда рассветало, я вгляделся в подзорную трубу. По далекой узенькой терраске двигались козероги – желтые пятна на черно-сером фоне. Животные эти редкие, видеть их удается не всякому туристу. Зона их обитания – верхние гольцы. В их осанке – гордость и презрение ко всем нам, обитателям уютных низин.

За водопадом начинались кедровые леса с зарослями голубичника, где перепархивали рябчики и глухари.

Мы опустились еще на километр от водопада, ниже по долине. Устроились лагерем. Поляну выбрали с лопушистыми ревенями.

Перед вечером, когда всякое течение воздуха в долине пропало, наступила особая прозрачность в пространстве, опять началось движение козерогов, они теперь видны были простым глазом. Стадо козерогов значительно больше, чем накануне, – голов тридцать.

Животные исчезли в той же расселине, с резко обрывающимися бортами. Несомненно, там есть луг, сладкие травы.

У подножья гольцов осыпался черный курумник. Мертво! Если что и нарушало тут мертвый покой гор, так это осыпающийся курумник, эти камешки. Никакого, конечно, луга тут не оказалось. Животные тыкались мордами в темную, должно, из графита, скалу. Попробовали мы к ним подобраться. Слишком крутой склон, и ни одного выступа, за что уцепиться.

На следующее утро козероги пришли снова, только теперь откуда-то с юго-запада. Их преследовала росомаха. После того как мы выстрелами отпугнули росомаху – стрелять из-за большого расстояния пришлось несколько раз, – мы думали, что козероги больше не появятся. Ничего подобного. Они все приходили, и так же шныряла-лазила вокруг них росомаха. Это были, конечно, разные табуны. Может, и преследующая их росомаха не одна и та же. Не появлялись они только перед дождем.

Шахтер Владислав Ржанский, этот светловолосый добрый богатырь, несколько дней вырубал топором ступени в скале. Мы полезли, захватив веревки.

Звери языками своими навели на камнях глянец. Из трещин выжималось что-то желтое вроде горчичного порошка. А выше, под нависающей плитой, – сосули цвета хны.

По веревкам шахтер подтянулся к сосулям. Странно, в его ладонях эти самые сосули вдруг превращались в серые, затем в желтоватые комочки и вовсе становились какого-то неопределенного цвета.

На другой день было очень солнечное утро, долина, деревья и весь воздух осветились оранжево. Молочно-сахарный туман истлел в ущельях. Налетели кедровки и базарно-празднично галдели на деревьях. Козероги шли табун за табуном. Мы, чтобы не волновать их, сняли, свернули палатки, отошли на реку Эхэ-Гер.

Вернувшись в город, я скоро забыл о приключениях похода, о черной скале, о козерогах. И вспомнил, когда Масленников при встрече на улице похвалился:

– Понимаешь, собака с переломом ноги прискакала: я ей несколько раз подмешивал в пищу по кусочку – заросло, как… на собаке. Потом еще у меня, ты знаешь, зуб ломило. Я в дупло положил крошку этой штуки – прошло. И еще у соседа барахлило в груди что-то, я ему этого порошочка отсыпал, тоже помогло.

– Какого порошочка? Чего отсыпал-то?

– Да того самого вещества, которое на скале набрали. На черной скале-то, где козероги, – пояснил Масленников.

Конечно, от Лени Масленникова и не таких легенд можно ожидать! Из него бы отличная бабка-знахарка вышла. Он вечно носится с какой-нибудь лечебной идеей; одно время убеждал каждого, что если из одуванчиков и пастушьей сумки салат горстями жрать, то вроде бы и никогда не умрешь.

Однако меня вдруг осенило: да ведь в тех зеленоватых, быстро сохнущих сосулях и в самом деле должно быть что-то из ряда вон выходящее! Не так же, не с бухты-барахты идут туда редкие гордые животные, подстерегаемые на тропах хищниками.

Далекая, затерянная в Саянах долина, черная графитовая скала над расселиной, движение козерогов по утрам и вечерам, глубокие тропы, выбитые ими в камнях за века… Что, козерогов свои недуги ведут к этой черной скале?

В Красноярске живет фармацевт Александр Андреевич Махов, низкорослый, тихий мужичок с круглым румяным личиком и причесанными редкими волосенками.

Показал я Александру Андреевичу загадочное то вещество, а он мне свои аптекарские флакончики выставил на стол.

В одном флакончике порошок бледно-розовый, в другом ярко-лимонный, в третьем – белоснежный, как асбест, в четвертом – черный, в следующем – красный…

– Теперь сравните это с тем веществом, что вы принесли с черной, как говорите, скалы.

– Никакого сравнения, – ответил я. – Мое вещество зеленоватое. И кристаллизация не та.

– Верно, не та. И тем не менее все это: и то, что во флакончиках, и то, что у вас, – все это есть барчин. Самый настоящий. То есть в переводе с тувинского – каменное масло, или горное. Да, да, «барчин» так и переводится. – Александр Андреевич светился тихим удовольствием, тянул слова, как бы ощущал приятный вкус каждого слова. – Аборигены Алтайско-Саянской горной системы – шорцы, тувинцы, тофалары, сойоты, камасинцы, буряты, – перечислял фармацевт, – с незапамятных времен пользуются барчином, когда болеют. Например, когда кислотность понижается в желудке, при язвах, гастритах или когда понос, грыжа у детей. Отыскивают аборигены это каменное масло непременно по следам разных зверей.

– Ну а звери тоже лечатся?

– Конечно. Иначе незачем им лезть на те высокие скалы. Приходилось мне, приходилось видеть, как же. Без помощи животных невозможно найти. Природа упрятывает крепко этот бальзам. Многие путают барчин с мумие (по-сибирски – бракшун). Спектральный анализ образцов барчина, проведенный в научных лабораториях, показал, что в них смесь алюминия и железных квасцов…

– А яду никакого? – бухнул я.

Александр Андреевич вытянул губы, попробовал придать лицу скорбное выражение, это у него не получилось, закивал с той же монотонностью.

– Во многих образцах барчина, конечно, присутствуют, не могут не присутствовать большие дозы солей свинца, мышьяка и также бериллия. Такой барчин животные лизать не станут… Как распознать? А вот распознать на глаз нельзя. А потому совершенно, скажу я вам, совершенно недопустимо самолечение.

– Ну а несамолечение?

– Несамолечение… Об этом пока говорить не будем. Не-е знаю. Не-е зна-аю. – Александр Андреевич поднял щитком перед грудью узкие розоватые с фиолетовыми стрелками ладони. – Вопросы такие не в моей компетенции. Скажу лишь, что в древности тех, кто пробовал лечить людей порошком драгоценных камней, называли шарлатанами. Ушло более тысячи лет на реабилитацию их – только сегодня установлено, да, да, что в некоторых драгоценных камнях действительно содержатся микроэлементы, нужные для здоровья всем нам.

Кучи писем приходят к Махову. Просят люди крошечку барчина (каменного масла). Другие, наоборот, спрашивают, в какую аптеку можно сдать имеющийся у них этот горный бальзам.

«В 1963 году я работал в Саянах радистом. Мы там нашли каменное масло – около трех килограммов. Кусочки от него легко растворяются в воде, чуть кисловатые, вяжущие во рту, без всякого запаха. В ту часть Саян трудно добраться, и те, кто знает об этом месторождении, приходят за маслом лишь тогда, когда лечатся водами на диком курорте, в верховьях речки Шумак. Говорят буряты, этот курорт „101 ключ от 101 болезни“. Вода курорта хорошо помогает в сочетании с приемом каменного масла. Мы применяли каменное масло при ранениях и при расстройствах желудка. Действует чудесно.

Фомин М. И. Иркутск».

«Как-то в 1964 году в южной части Алтайско-Саянской горной цепи, в древних породах верхнего протерозоя, огнесованных порфиритах, в зоне разлома, по трещинам мне удалось обнаружить бесформенные наплывы лимонно-желтых и белых скоплений призматических кристаллов. Я набрал ящик образцов и привез в экспедицию. Никто ими не заинтересовался. Глазомерно мы их окрестили квасцами. Вкус горько-вяжущий, хорошо растворяются в воде. Температура плавления низкая – 40–70 градусов. Я давно пользуюсь этими минералами как кровоостанавливающим средством, а также применяю при боли в животе. Хочу вам прислать образцы, может, кто у вас там возьмется да изучит подробно на пользу людям.

Никифоров Ю. В. Горно-Алтайская авт. обл.,поселок Майма».

И вот поздней осенью 1972 года я сидел дома у Юрия Владимировича Никифорова, автора этого письма, известного на Алтае геолога, действительного члена Географического общества, человека тугих мускулов и светлой души. Хозяин насыпал на газеты ворох известково-белой пенообразной массы и рассказывал, как он это все обнаружил за перевалом Чекет-Амана в бассейне реки Чуи.

Шел, говорит, под вечер, приглядывался, искал признаки ртути, поднял вверх голову, а там под навесом скалы, в нишах, вдруг что-то розовым заиграло. Прошел, с другой стороны поглядел. Нет, не розовое. Это луч солнца розовым делал весь белый срез. Принял издали за известь. Поднялся выше. Нет, совсем не известь…

– Вот ведь какая кислая штука, а? – Юрий Владимирович, широкогрудый, сидя за столом, то и дело прикладывал белую пупырчатую массу к языку. – Ну, прямо чистые квасцы. А оно вот не квасцы. Сочетание самых разнообразных солей. В самый раз тем, у кого пониженная кислотность.

А потом принес из сеней крупные черные куски величиной с варежку. Они были похожи на куски засохшей грязи. Но запах от них исходил вроде запаха благородной полыни и можжевельника.

– Это наше сибирское мумие-бракшун. Несколько лет назад кое-кто утверждал, что его у нас в Сибири нет. А оно вот. Верно, до нашей экспедиции его находил охотник Котегов, старый следопыт, но находил в очень небольших количествах. Нам же повезло – мы обнаружили сравнительно крупные скопления.

Я смотрел на куски «грязи». Неужели это та самая масса, о которой слава идет из седой глубины тысячелетий, попеременно то затухая, то разгораясь? Неужели подобному комочку поэты посвящали свои стихи, а путешественники не рисковали трогаться в путь, не имея в кармане хоть крошку такого вещества? Неужели про эту самую массу, как передают легенды, Аристотель говорил, что если смазать ею края только что разрезанной теплой печени убитого барана, то печень срастется?