Раскол - Первая Мировая

Седой посмотрел на него. Потом сказал что-то. Молодой кивнул. Тот, с перевязанной рукой, хмыкнул. И Артём понял: они заметили. Они - увидели.

Потом запели снова - все вместе. Ту же песню. Или другую. Артём не знал. Но мелодия была - та же. Знакомая. И думал: я не знаю слов. Не знаю языка. Не знаю, о чём они поют. Но я - с ними.

Песня кончилась. Молчали. Долго. Тяжело. Как будто слова кончились. Как будто всё, что было, - уже сказано. Пока - сказано.

Потом седой заговорил, негромко, глядя в огонь. Артём не понимал слов, но слушал. Слушал интонацию - ровную, спокойную, как будто седой рассказывал что-то давно известное. Молодой кивал. Тот, с перевязанной рукой, иногда вставлял слово. И Артём вдруг понял, что это - разговор. Не приказ. Не крик. Просто разговор. Как у него дома. Как у всех. Как всегда.

Седой говорил о чём-то - о доме, может. О том, что было. О том, что будет. Молодой слушал. Иногда улыбался. Иногда хмурился. Тот, с перевязанной рукой, смотрел в огонь и молчал. И Артём смотрел в огонь. И молчал. И думал: они говорят о том же, о чём говорили бы мы. О доме. О жизни. О том, что было. О том, что будет. И я - здесь. С ними. И я не понимаю слов. Но я понимаю - что-то. Что-то важное. Что-то, что больше слов. Что-то, что нельзя назвать.

Артём достал из кармана пуговицу. Ту самую - медную, с насечкой. От Ивана. Он не знал, зачем достал. Просто хотел посмотреть. На металл. На насечку. На то, что было в его руке.

Молодой заметил. Посмотрел на пуговицу. Спросил что-то. Артём не понял. Молодой показал на неё пальцем - вопросительно. Артём сжал её в кулаке. Молодой кивнул. Как будто понял. И отвернулся.

Артём убрал пуговицу обратно в карман. Ближе к сердцу. И снова посмотрел на огонь. На то, как он двигается. Как он живёт.

Утром Артём проснулся от холода. Он лежал у костра, на земле, на подстеленной шинели - чьей-то, не своей. Рядом спали другие. Молодой - свернувшись калачиком, подложив кулак под щёку, и во сне у него дёргалось веко - тонко, быстро, как будто что-то снилось. Седой - на спине, с открытым ртом, с храпом, и в храпе его было что-то старческое, надрывное, как будто он задыхался. Тот, с перевязанной рукой, - на боку, лицом к огню, и повязка на руке потемнела, пропиталась чем-то. Огонь уже погас - только угли, серые, покрытые пеплом, и от них шло слабое тепло. Артём сел. Тело ныло - не от ран, а от земли, от холода, от всего. Он посмотрел на них. На спящих. На то, как они дышат. И подумал: я - здесь. С ними. И я не знаю, кто они. Не знаю, за что они воюют. Не знаю, что будет. Но я - здесь. И они - здесь.

Он встал. Пошёл к колодцу. Умылся. Вода была холодная. Он смотрел на своё отражение - на чужое лицо. На то, что было в нём. И думал: кто я? Русский? Украинец? Или - что-то другое?

Потом был день. Работа. Вёдра. Лопата. Земля. Он копал. Носил. Работал. Молча. Смотрел. И видел - то же, что и вчера. Люди. Лица. Руки. Молитвы. Кресты. Еда. Хлеб. Слова. Чужие. Но - понятные. Не по смыслу. По интонации. По чему-то, что было - глубже.

Вечером он снова пришёл к костру. Сел. Молча. Молодой дал ему хлеба. Седой подвинулся. Тот, с перевязанной рукой, сказал что-то - коротко, негромко. Артём не понял. Но кивнул.

Он сидел. И думал: я не знаю, что будет. Не знаю, вернусь ли. Не знаю, найду ли Максима. Не знаю - ничего. Но я - здесь. И я - живой. Пока - живой.

Молодой запел снова. Тихо. Ту же песню. Или другую. Артём не знал. Но слушал. И через некоторое время понял, что подпевает. Не словами - мелодией. Тихо, почти беззвучно. Но - подпевает.

Глава 8. Максим. Похороны

Утром их построили не для боя. Не для переклички. Не для речи полковника. Их построили, чтобы идти на кладбище.

Максим узнал об этом от Тараса - тот разбудил его затемно, потряс за плечо, сказал коротко: «Вставай. Хороним». И ушёл. Не объяснил. Не уточнил. Просто - «хороним». Как будто это всё объясняло. Как будто это было - достаточно.

Максим встал. Тело ныло после боя - не от ран, а от чего-то другого. От напряжения, которое не проходило. От чего-то, что осталось в мышцах, в костях, в голове. Он оделся. Молча. Винтовку не взял - не велели. Вышел.

На улице было серо. Не темно, не светло - серо. Как будто день не начался, а просто продолжился, такой же, как ночь, только без звёзд. Люди уже строились. Много. Больше, чем вчера. Может, рота. Может, две. Они стояли молча. Не курили. Не смеялись. Не ругались. Просто стояли. И ждали.

Максим встал в строй. Рядом - Тарас. Слева - тот, с усами, немолодой. Справа - пусто. Безусый, с веснушками, - тот, что был справа в бою, - не пришёл. Максим посмотрел на пустое место. Потом отвернулся. Не спросил. Не хотел знать. Пока - не хотел.

Пустое место было как дыра. Как что-то, что вынули и не заделали. Максим стоял и чувствовал его сбоку - рядом, близко. Он не смотрел туда. Но знал, что оно там. И что оно не заполнится.

Кладбище было за деревней. Небольшое. С крестами, покосившимися от времени. С травой, вытоптанной и примятой. С ямами - свежими, вырытыми утром. Их было много. Больше, чем Максим ожидал. Он не считал. Не хотел. Не - мог.

Гробы были простые - сколоченные из досок, некрашеные. Их ставили на землю, у ям, и они лежали там - длинные, тяжёлые, неподвижные. Как будто их тоже убили. Как будто они тоже - не живые. Пока - не живые.

Люди стояли вокруг. Молча. Без шапок. С лицами, которые уже не казались молодыми. С глазами, которые смотрели в землю. Или - в никуда. Как будто там, в никуда, было что-то. Что-то, что они видели. Что-то, что они знали.

Максим стоял в стороне. Не в первых рядах. Не в последних. Просто - в стороне. Думал: здесь лежат люди. Просто люди. Которые жили. И умерли. За что? За кого?

Ветер шевелил траву. Тихо. Едва слышно. Как будто дышал. От этого тихого движения становилось ещё тяжелее. Потому что трава жила. А они - нет.

Священник пришёл. Старый. С седой бородой. В облачении - тёмном, вытертом, с чем-то, что было - из другой жизни. Он стоял у ям и говорил. Медленно. Слова были - знакомые. Не те, что на украинском. Другие. Русские. Но - те же. Те же, что говорил священник у них в деревне. Те же, что говорил дед. Те же, что - всегда.