Раскол - Первая Мировая

Молодой заметил. Посмотрел на пуговицу. Спросил что-то. Артём не понял. Молодой показал на неё пальцем - вопросительно. Артём сжал её в кулаке. Молодой кивнул. Как будто понял. И отвернулся.

Артём убрал пуговицу обратно в карман. Ближе к сердцу. И снова посмотрел на огонь. На то, как он двигается. Как он живёт.

Глава 2. Максим. Поле

Поле пахло гарью. Это было первое, что он почувствовал, - раньше, чем открыл глаза, раньше, чем понял, что лежит на спине, раньше, чем вспомнил хоть что-нибудь. Гарь была сухая, едкая, она оседала в горле и заставляла сглатывать. А под ней, глубже, был другой запах - сладковатый, тяжёлый, мёртвый. Максим знал этот запах. Он не хотел его знать. Но знал.

Он открыл глаза. Небо висело над ним, как потолок, только без стен и без углов. Облака стояли неподвижно, рваные, как будто их кто-то разорвал и забыл убрать. Он лежал на спине и смотрел в это небо, и в голове было пусто. Не так, как бывает спросонья, - глубже. Как будто из него вынули всё, что было, и оставили только пустые полки.

Он не помнил, как здесь оказался. Попытался вспомнить - и память вернулась кусками, обрывками. Звук с неба - громкий. Ядро упало между ними. В землю. И - завертелось.

А потом - ничего. Ни взрыва, ни огня, ни боли. Просто - ничего. И вот это небо. И этот запах.

Он лежал и ждал, что придёт боль. Настоящая, острая, которая скажет ему, где он и что с ним. Но боль не приходила. Было только тело - тяжёлое, как будто в него налили воды. И пустота. И этот запах.

Он сел. Опираясь на ладони. Земля под ним была не землёй окопа и не землёй ямы. Это было поле. Настоящее поле - с травой, вытоптанной и примятой, с комьями земли, с чем-то ещё, что он не хотел разглядывать. Он не смотрел по сторонам. Смотрел только вперёд - туда, где виднелась полоска воды. Река. Или ручей. Или что-то, что блестело на сером.

Он встал. Тело ныло - не от ран, а от чего-то другого. От пустоты. Он стоял и смотрел вокруг, и поле тянулось во все стороны - серое, вытоптанное, с чёрными пятнами воронок, с чем-то, что лежало на земле. Он не смотрел на это что-то. Не мог. Не хотел. Не - понимал.

Он пошёл. Не зная куда. Просто пошёл - потому что стоять было невыносимо. Ноги несли его сами. Он шёл через поле, через то, что было, и не смотрел на лица. Он вообще старался не смотреть по сторонам. Смотрел только вперёд.

Он думал: где Артём? Он жив? Он здесь? Он тоже лежит где-то на этом поле? Или он остался там, в деревне? Или его отбросило в другую сторону? Максим не знал. Он не мог знать. Он просто шёл. И думал. И не находил ответа.

Он дошёл до воды. Опустился на колени. Зачерпнул. Вода была холодная, чистая, живая. Пока живая. Он умылся. Тщательно, как будто стирал не грязь, а что-то другое. Что-то, что было глубже. Потом посмотрел на своё отражение.

Из воды на него смотрело лицо. Молодое. Грязное. С тёмными кругами под глазами. С чем-то в глазах, чего он не узнавал. Он смотрел на это лицо и думал: кто я? Где я? Что это? Лицо было его - и не его. Как будто кто-то взял его черты и переставил их по-другому. Или как будто он сам забыл, как выглядит.

Он отвёл взгляд. Встал. Пошёл дальше. Вдоль воды. К деревне - он видел её вдали, серую, низкую, с крышами, с дымом из труб.

Деревня была русской. Он понял это ещё до того, как увидел людей. По речи - говор доносился откуда-то из-за домов, - по лицам, которые показались вдали, по чему-то, что было вокруг. Он не знал, как это объяснить. Просто знал. Так же, как знал, что это - его враги. По крайней мере, так ему говорили. Петлюровцы. Те, кто шёл на Киев. Те, кто разогнал Раду. Те, кто стрелял в его сторону.

Патруль остановил его у околицы. Двое. Молодые. В серых шинелях, с погонами, с винтовками. Один - с усами, другой - безусый. Усатый спросил:

- Кто такой?

Максим посмотрел на него. На его лицо. На его руки. На винтовку. И сказал:

- Заблудился.

Усатый не удивился. Не нахмурился. Не наставил винтовку. Просто кивнул - как будто ждал этого. И сказал:

- Идём.

Максим пошёл. Между ними. Через деревню. Мимо домов. Мимо людей. Мимо чего-то, что было вокруг. Люди смотрели на него. Без злости. С чем-то другим - с любопытством, с усталостью, с безразличием. Как смотрят на то, что не имеет значения. Как смотрят на войну.

Никто не спросил, кто он. Никто не потребовал документов. Никто не преградил путь. Война. Хаос. Всем всё равно.

Его привели в часть. Большой дом - или то, что от него осталось. Крыша - дырявая. Внутри - люди. Много. Они сидели, стояли, ходили. Курили. Чинили что-то. Ели из мисок. На Максима посмотрели - и отвернулись. Как будто его не было. Как будто он был никем. Как будто он был ничем.

Он остался. Потому что иначе - смерть. Пока иначе.

Он не понимал, что происходит. Не понимал, где он. Не понимал, почему эти люди не спрашивают, кто он, откуда, зачем. Он просто стоял у стены и смотрел. На них. На их лица. На их руки. На то, как они говорят, едят, молятся.

И думал: что-то не так. Что-то - неправильно. Что-то - не его. Он не знал, что именно. Не мог сформулировать. Но чувствовал. Пока - чувствовал.

Он сел у стены. На пол. На солому. Она была сухая, колючая, пахла пылью и чем-то ещё - мышиным, старым, забытым. Он сидел и смотрел. На людей. На их лица. На их руки. На то, как они говорят, едят, молятся.

Он видел, как они крестятся. Справа налево. Как он. Как его дед. Как все. Он видел, как они кланяются иконе - маленькой, тёмной, в углу, на подставке. Как он. Как его дед. Как все. Он видел, как они говорят «спасибо» и «здравствуйте». Те же слова. Та же интонация. Та же - жизнь. Пока - жизнь.

И он думал: они - не враги. Они - люди. Он не знал, что это русские. Не знал, что это - его враги. По крайней мере, так ему говорили. Но здесь, в этой части, врагов не было. Были только люди. Такие же, как он. С такими же руками. С такими же глазами. С таким же страхом.

Он смотрел на них. И постепенно начал различать лица. Вот тот, с усами, немолодой, - он сидел у окна и чинил сапог. Вот молодой, безусый, - он что-то писал в тетради, низко склонив голову. Вот тот, с перевязанной рукой, - он спал, прислонившись к стене, и во сне у него дёргалось веко. Вот женщина - немолодая, в платке, - она разливала что-то из котла в миски. Вот старик - совсем древний, с седой бородой, - он сидел на табурете и смотрел в стену, и в глазах у него было что-то, чего Максим не мог понять. Что-то, что было старше войны. Старше страха. Старше всего.

Максим смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри него - сжимается и одновременно - отпускает.

Он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Не знал, кому говорить. Он просто сидел. И молчал.

Женщина в платке подошла к нему. Поставила перед ним миску. Деревянную, тёмную, вытертую до блеска. В миске было что-то серое, густое, горячее. Она не сказала ни слова. Не спросила, кто он. Не потребовала объяснений. Просто поставила - и отошла.

Максим взял миску. Она была тёплая. Он держал её в руках и смотрел на неё, и не мог заставить себя есть. Потому что есть - значит принять. Значит согласиться. Значит остаться.

Он остался. Потому что иначе - смерть.

Он поднёс ложку ко рту. Еда была безвкусной, но горячей. Он проглотил. Потом ещё. И ещё. И с каждым глотком что-то внутри него немного отпускало - не страх, не растерянность, а что-то другое. Что-то, что было ещё глубже. Что-то, что говорило: ты живой. Пока живой.

Он доел. Поставил миску на пол. Посмотрел на женщину. Она стояла у котла, спиной к нему. Он хотел сказать «спасибо». Но не сказал. Не мог. Не знал, поймут ли. Не знал, можно ли. Он просто смотрел на её спину. Потом отвернулся.

Максим не знал, что делать. Он сидел у стены. Смотрел. Иногда вставал. Иногда ходил - вдоль стены, от угла до угла. Иногда снова садился. И смотрел.

Он видел, как они живут. Как они работают - кто-то чинил одежду, кто-то строгал что-то, кто-то носил воду. Как они едят - из общего котла, по очереди, не спеша. Как они спят - на полу, на соломе, подложив под голову что придётся. Как они молятся - перед едой, перед сном, быстро, троекратно. Как они молчат - долго, тяжело, как будто слова кончились.

Он не знал, что это русские. Не знал, что это - его враги. По крайней мере, так ему говорили. Но здесь, в этой части, врагов не было. Были только люди. Такие же, как он. С такими же руками. С такими же глазами. С таким же страхом.

К нему подошёл солдат. Молодой. Безусый. С лицом, которое ещё не успело загрубеть. Он сел рядом. На солому. Посмотрел на Максима. Потом сказал:

- Ты откуда?

Максим посмотрел на него. На его лицо. На его глаза. И сказал:

- Заблудился.

Солдат кивнул. Как будто ждал этого. И сказал:

- Бывает.

Он помолчал. Потом сказал:

- Я - Тарас.

Максим:

- Максим.

Тарас:

- Странное имя. Не наше.

Максим:

- Может быть.

Тарас:

- Ты не здешний.

Максим:

- Не здешний.

Тарас:

- А откуда?

Максим не знал, что сказать. Не знал, как объяснить. Не знал - можно ли. Тарас смотрел на него. Потом сказал:

- Ладно. Не хочешь - не говори.

Он встал. Отряхнул колени. И сказал:

- Пойдём. Покажу, где спать.

Максим встал. Пошёл за ним. Через часть. Мимо людей. Мимо лиц. Мимо чего-то, что было вокруг. Тарас шёл впереди. Не оглядывался. Уверенно. Как человек, который знает каждый угол. Максим шёл за ним. И думал: он не спросил, кто я. Не спросил, откуда. Не спросил, почему я здесь. Он просто - принял.

Ночью он лежал на соломе. В углу. У стены. Тарас показал ему место - не спрашивая, не объясняя. Просто показал. И ушёл. К своим. К тем, с кем он был. К тем, с кем он жил. Пока - жил.

Максим лежал и смотрел в потолок. Потолок был низкий, тёмный, с балками. В щели между досками виднелось небо. И звёзды - редкие, тусклые, они не давали света. Только - были. Пока - были.

Он слушал. Как они дышат. Как они спят. И думал: они не спрашивают, кто я. Не спрашивают, откуда. Не спрашивают, почему я здесь. Они просто - принимают.

Он думал о доме. О деде. О том, как дед молчал. Всегда молчал. О войне. О том, что было. О том, что не рассказывал. Максим не понимал. Тогда - не понимал. Теперь - начинал. Начинал понимать. Что молчание - это не отсутствие слов. Это - слова. Только другие. Тяжёлые. Которые не выговорить.

Он думал об Артёме. Где он? Жив? Мёртв? Здесь? Или там? Он не знал. Не мог знать. Но думал. И это было - важно.

Он закрыл глаза. И уснул. Не провалился в темноту. Не отключился. Просто уснул. Как засыпают люди. Как засыпают все. Как засыпают - когда рядом кто-то есть. Пока - есть.

Утром он проснулся от звука. Не выстрела. Не крика. Просто звук - кто-то ходил рядом, что-то делал, чем-то гремел. Максим открыл глаза. Свет был серый, ровный, без источника. Он лежал на соломе, в углу, у стены. Рядом - никого. Тарас уже встал. Ушёл.

Максим сел. Тело ныло. Но боли не было. Была тяжесть. И ещё что-то - то, чего он не мог назвать. Может, усталость. Может, пустота. Может - что-то ещё.

Он встал. Пошёл к выходу. На улицу. Свет ударил в глаза - серый, ровный. Он зажмурился. Потом открыл. И увидел. Люди. Много. Они ходили. Что-то делали. Говорили. Жили.

Глава 3. Артём. Рабочий

Артёма не взяли в солдаты. Ему сказали об этом утром, коротко, без объяснений. Младший - тот самый, что привёл его в роту, - подошёл, посмотрел на него, потом показал рукой на винтовки, сложенные у бруствера, потом на Артёма, потом отрицательно покачал головой. Сказал что-то. Артём не понял слов, но понял: нельзя. Не ему. Не с оружием. Не в строй.

Он не удивился. Не обиделся. Не почувствовал ничего, кроме тихой, ровной пустоты. Он и сам знал, что не может. Не понимает языка. Не знает команд. Не умеет обращаться с оружием. Он держал винтовку один раз - в другой жизни, в другом времени, в подвале. И это было не умение. Это было проклятие.

Младший ушёл. Артём остался стоять у бруствера, глядя на винтовки. На металл. На дерево прикладов. На то, что было в них. Потом отвернулся. И пошёл - не зная куда. Просто пошёл.

Его остановил человек. Немолодой. Усталый. С руками, которые знали работу. С лицом, обветренным, тёмным, с морщинами у глаз. Он стоял у входа в землянку и смотрел на Артёма. Потом сказал - по-русски, с трудом подбирая слова, как будто говорил на чужом языке, который знал плохо, но достаточно:

- Ты кто?

Артём остановился. Посмотрел на него. На его лицо. На его руки. И сказал:

- Артём.

Человек кивнул. Как будто ждал этого. Или как будто это что-то объясняло. Или - ничего не объясняло. Он помолчал. Потом сказал:

- Степан.

Артём кивнул. Степан смотрел на него ещё немного. Потом сказал:

- Ты не солдат.

Это был не вопрос. Артём не стал отвечать. Степан и не ждал ответа. Он сказал:

- Ты будешь копать. Носить воду. Работать.

Артём кивнул. Он не спрашивал, почему. Не спрашивал, зачем. Просто кивнул. Степан повернулся. Пошёл. Артём пошёл за ним.

Земля была твёрдая. С камнями. С корнями. Она не хотела поддаваться. Артём втыкал лопату - и она входила неохотно, с хрустом, как будто земля сопротивлялась. Он вынимал её и отбрасывал в сторону. Она падала с глухим звуком. И он снова втыкал лопату.

Степан стоял рядом. Потом сказал:

- Глубже.

Артём копнул глубже. Степан кивнул. Отошёл. К другим. К работе. К жизни. Артём копал. Час. Два. Спина ныла. Руки горели. Но он копал. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя. Пока нельзя.

Потом он носил воду. Вёдра были тяжёлые. Вода плескалась через край, оставляя на земле тёмный след. Он носил её от колодца - старого, сгнившего, с воротом, который скрипел, - к кухне, где стоял котёл. И снова шёл. И снова носил. И снова.

Он видел украинцев в быту. Каждый день. Каждую минуту. Как они едят - из общего котла, по очереди, не спеша, как будто это была не война, а обычная жизнь, просто сдвинутая с места. Как они спят - на земле, на соломе, подложив под голову что придётся: сумку, свёрнутую шинель, кулак. Как они молятся - перед едой, перед сном, перед боем, быстро, троекратно, не глядя на икону, потому что иконы не было, но всё равно - как будто она была.

Он видел, как они кланяются - низко, до земли, когда молятся. Как он. Как его дед. Как все. Он видел, как они говорят «спасибо» и «здравствуйте». Слова были другие - «дякую», «добрий день», - но интонация была та же. Та же, что у него. Та же, что у всех.

Он смотрел. И думал: это - не чужие. Это - свои. Просто слова другие. А всё - то же.

Он не говорил этого вслух. Не мог. Не хотел. Не - понимал. Но чувствовал. Пока - чувствовал.

Он видел, как молодой - безусый, с лицом, которое ещё не загрубело, - ел хлеб. Медленно. Сосредоточенно. Он отламывал по маленькому кусочку, клал в рот и жевал долго, как будто старался запомнить вкус. Крошки падали на колени - он смахивал их ладонью, осторожно, как будто это было что-то ценное. Артём смотрел на него и думал: он ест так же, как я. Так же, как все. Так же - когда голоден. Когда устал. Так же - когда не знаешь, будет ли следующий кусок. Он видел, как седой - с усами, в шинели, которая знала лучшие дни, - чинил что-то. Ниткой. Иголкой. Тщательно. Он вдевал нитку в иголку медленно, прищурившись, - руки уже не те, глаза уже не те, - но вдевал. И шил ровно, стежок к стежку, как будто от этого зависело что-то важное. Артём смотрел на его руки - большие, в трещинах, с обломанным ногтем на указательном пальце - и думал: он чинит так же, как мой дед. Так же, как все. Так же - когда надо. Когда - жизнь. И это было - правдой. Пока - правдой

Он видел, как тот, с перевязанной рукой, сидел и смотрел в землю. Ничего не делал. Просто сидел. И Артём думал: он молчит так же, как я. Так же, как все. Так же - когда нечего сказать. Когда - нельзя. Пока - нельзя.

Степан заметил. Не сразу. Через несколько дней. Артём стоял у колодца. Набирал воду. Ворот скрипел. Ведро шло вниз. Он смотрел в тёмную воду. На своё отражение. На чужое лицо. И вдруг - перекрестился. Автоматически. Не думая. Потому что вода была холодная. Потому что колодец был глубокий. Потому что что-то внутри сказало: перекрестись. Он перекрестился. Справа налево. Как учили.

И Степан это увидел.

Он стоял в нескольких шагах. Смотрел. Потом подошёл. Ближе. Ещё ближе. Остановился. Посмотрел на Артёма. На его лицо. На его руки. На то, как он стоит. И сказал:

- Ты - наш?

Артём поднял голову. Посмотрел на него. На его лицо - обветренное, усталое, с морщинами вокруг глаз. На его руки - грубые, в мозолях, с трещинами на пальцах. И сказал:

- Я - оттуда. Из Москвы.

Степан не удивился. Не нахмурился. Не отступил. Он просто кивнул - как будто ожидал этого. И сказал:

- А разве это разное?

Артём молчал. Не знал, что сказать. Степан смотрел на него ещё немного - долго, внимательно, как будто искал что-то в его лице. Потом повернулся и ушёл. Не сказал больше ни слова. Не объяснил. Не спросил. Просто ушёл - к своим. Артём смотрел ему вслед - на его спину, на его походку И думал: он не враг. Он не чужой. Он - что-то другое. Что-то, для чего ещё нет слова. Пока - нет.

Артём остался. С ведром в руке. Он набрал воду. Поставил ведро на землю. Выпрямился. И посмотрел вслед Степану - на его спину, на его походку, на то, как он идёт. Медленно. Тяжело. Как солдат. Как все. Как всегда.

И подумал: он не враг. Он не чужой. Он - что-то другое. Что-то, для чего ещё нет слова.

Вечером он сидел у костра. Рядом были другие - те же, что и всегда. Седой. Молодой. Тот, с перевязанной рукой. Они ели. Иногда кто-то говорил - коротко, негромко, и другие кивали или отвечали. Артём не понимал слов. Но понимал интонацию. Усталость. Спокойствие. Что-то ещё, чего он не мог назвать. Молодой - безусый, с лицом, которое ещё не загрубело, - чинил сапог. Дратва была толстая, жёсткая, она не хотела идти в кожу. Молодой тянул её - криво, неумело, - и шипел сквозь зубы, когда игла попадала не туда. Артём смотрел на его руки. На то, как они двигаются - неуверенно, как будто делали это впервые. Потом протянул руку - молча. Молодой посмотрел, не понял. Артём показал: дай. Молодой поколебался, потом отдал. Артём взял сапог. Взял дратву. Подтянул - как учил дед. Крепко. Ровно. Игла пошла в кожу легко, как будто всегда там была. Молодой смотрел. Смотрел, как Артём затягивает узел, как обрезает конец, как проверяет пальцем - крепко ли. Потом улыбнулся - криво, неуверенно, но улыбнулся. И сказал что-то. Артём не понял. Но понял интонацию. Молодой благодарил. Артём кивнул. Отдал сапог. Молодой взял. Посмотрел на него. Потом на Артёма. И это было - важно. Потому что он не взял. Он - дал. Седой что-то сказал. Молодой кивнул. Тот, с перевязанной рукой, хмыкнул. И все замолчали. Смотрели на огонь

Потом седой заговорил, негромко, глядя в огонь. Артём не понимал слов, но слушал. Слушал интонацию - ровную, спокойную, как будто седой рассказывал что-то давно известное. Молодой кивал. Тот, с перевязанной рукой, иногда вставлял слово. И Артём вдруг понял, что это - разговор. Не приказ. Не крик. Просто разговор. Как у него дома. Как у всех. Как всегда.

Он смотрел на них и думал: они говорят о чём-то своём. О доме. О жизни. О том, что было. О том, что будет. И я - здесь. С ними. И я не понимаю слов. Но я понимаю - что-то. Что-то важное. Что-то, что больше слов. Что-то, что нельзя назвать. Пока - нельзя.

Шли дни. Артём работал. Копал. Носил воду. Делал что-то ещё - то, что говорил Степан, то, что показывали руками. Он не понимал языка, но понимал интонацию. И этого было достаточно.

Он видел украинцев в быту - каждый день, каждую минуту. И с каждым днём что-то внутри него - менялось. Не страх. Страх оставался. Что-то другое. Что-то, что было глубже. Что-то, что говорило: они - не чужие. Они - свои. Просто слова другие. А всё - то же.

Он не говорил этого вслух. Не мог. Не хотел. Не - понимал. Но чувствовал. Пока - чувствовал.

Однажды он стоял у колодца. Набирал воду. Ворот скрипел. Ведро шло вниз. Он смотрел в тёмную воду. На своё отражение. И думал: кто я? Русский? Украинец? Или - что-то другое? Что-то, для чего ещё нет слова? Он не находил ответа. Он набирал воду.

Степан подошёл. Встал рядом. Потом сказал:

- Ты не бойся.

Артём посмотрел на него.

- Здесь не убьют. Пока не убьют.

Артём не понял. Степан не объяснил. Ушёл. Артём остался. С ведром. С водой. С работой. Он смотрел на них - на украинцев. На их лица. На их руки. На то, как они работают. Как они едят. Как они спят. Как они молятся. И думал: это - не чужие. Это - свои. Просто слова другие. А всё - то же. И это было - правда.

Глава 4. Максим. Солдат

Утром его разбудил Тарас. Не звуком - просто потряс за плечо. Максим открыл глаза. Свет был серый, ровный, без источника. Тарас стоял над ним - уже одетый, уже с винтовкой за плечом, с лицом, которое не знало войны, но уже начинало учиться.

- Вставай, - сказал Тарас. - Сегодня ты - солдат.

Максим сел. Тело ныло. Но боли не было. Была тяжесть. И ещё что-то - то, чего он не мог назвать. Может, пустота. Может - что-то ещё.

Он встал. Пошёл за Тарасом. Через часть. Мимо людей. Мимо лиц. Мимо чего-то, что было вокруг. Люди смотрели на него. Без злости. С чем-то другим - с любопытством, с усталостью, с безразличием. Как смотрят на то, что не имеет значения. Как смотрят на войну.

Тарас привёл его к длинному столу. На столе лежали винтовки. Много. Рядом - патроны. В ящиках. Открытых. И ещё что-то - ремни, сумки, фляги. Всё - чужое. Всё - не его. Пока - не его.

- Вот, - сказал Тарас. - Твоя.

Он взял одну винтовку. Протянул Максиму. Максим взял. Металл был холодный. Тяжёлый. Он держал её в руках и смотрел на неё. На дерево приклада. На ствол. На что-то, что было в ней. И думал: это - оружие. Чтобы убивать. Чтобы - защищаться. Чтобы - жить. Пока - жить.

- Не так, - сказал Тарас. - Смотри.

Он показал, как держать. Как прицеливаться. Как заряжать. Максим смотрел и кивал. Иногда. Для вида. Он умел кивать. Умел делать лицо. Умел быть как все.

- Понял? - спросил Тарас.

Максим кивнул. Не понял. Но кивнул. Потому что кивнуть было проще, чем объяснить, что он не понимает.

Тарас хлопнул его по плечу. Сильно. По-дружески. Как хлопают своих.

- Молодец. Теперь - стрелять.

Стрельбище было за частью - длинный пустырь, вытоптанный, с мишенями из мешков, набитых соломой. Они стояли в ряд. Пять человек. Максим - третий. Слева - Тарас. Справа - кто-то ещё, молодой, безусый, с лицом, которое ещё не загрубело. Все - с винтовками. Все - смотрели вперёд.

- Целься, - сказал усатый. Тот самый, что привёл Максима в часть. Немолодой. С усами. С голосом, который знал команды. - Пли.

Максим выстрелил. Отдача толкнула в плечо. Он не ожидал. Дёрнулся. Но выстрелил снова. И снова. И снова. Он не думал. Не смотрел на мишени. Просто стрелял. Как учили. Как показали. Как получалось.

- Плохо, - сказал усатый. - Ещё раз.

Максим стрелял. Молчал. Смотрел вперёд. На мишени. На что-то, что было - там. И думал: это - не люди. Это - мешки. Пока - мешки.

Он стрелял. Час. Два. Плечо ныло. Руки горели. Но он стрелял. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя. Пока нельзя.

Тарас рядом стрелял тоже. Лучше. Точнее. Увереннее. Он попадал. Максим - нет. Или попадал. Но не туда. Не так.

- Ты чего? - спросил Тарас. - Не можешь?

Максим: - Могу.

Тарас: - Тогда - целься.

Максим целился. Стрелял. Попадал. Или не попадал. Не знал. Не смотрел. Просто стрелял. Потому что надо.

После стрельбища был обед. Из общего котла. Каша. С мясом. Или с чем-то, что было похоже на мясо. Максим ел. Смотрел в миску. Каша была густая, с комками, с чем-то, что называлось мясом, но мяса в ней было мало - больше жил и чего-то жёсткого, что приходилось жевать долго. Рядом - Тарас. Слева - тот, безусый. Справа - тот, с усами. Все - ели. Все - молчали. Иногда кто-то говорил - коротко, негромко, как будто боялся нарушить тишину. Кто-то смеялся - тихо, невесело. Кто-то ругался - сквозь зубы, без злобы. Максим слушал. И думал: они говорят о доме. О том, что было. О том, что будет. У того, с усами, - жена и двое детей, он говорил об этом вчера. У безусого - мать, которая пишет письма и ждёт. У Тараса - никого, он не рассказывал. И я - здесь. С ними. И я не понимаю, кто я. Не понимаю, за что воюю. Не понимаю - ничего.

Тарас посмотрел на него. Потом сказал:

- Ты странный.

Максим: - Почему?

Тарас: - Говоришь, как наш. А думаешь, как - их.

Максим: - Кто - они?

Тарас: - Враги.

Максим: - А кто - враги?

Тарас: - Те, кто - там.

Максим: - А если они - такие же?

Тарас: - Тогда - мы не воюем.

Максим: - А мы - воюем?

Тарас: - Воюем.

Максим: - Почему?

Тарас: - Потому что - надо.

Максим: - Кому - надо?