Раскол - Первая Мировая

Анатолий Шигапов

Раскол - Первая Мировая

ПРЕДИСЛОВИЕ

Второй том продолжает историю двух людей, которых война сделала врагами, а жизнь - чем-то другим. Артём и Максим. Русский и украинец. Они стреляли друг в друга, они держали друг друга в плену, они делили хлеб и воду - и не заметили, как между ними возникло то, для чего ещё нет слова.

Первый том был о расколе. О том, как война проходит по живому - по семьям, по душам, по самой земле. О том, как люди, которые должны быть вместе, оказываются по разные стороны окопа. О том, как человек теряет себя - и находит заново, но уже другим.

Второй том - о том, что было после. Не о мире - до мира ещё далеко. О том, что происходит с человеком, когда он остаётся жив, но всё, во что он верил, рассыпается в прах. Когда он попадает к «чужим» - и обнаруживает, что они не чужие. Когда он видит, что враг - это не лицо, а слово. Что за любыми идеологиями стоят живые люди - с такими же руками, с такими же глазами, с таким же страхом.

Как устроен том

Том построен зеркально. Главы об Артёме чередуются с главами о Максиме. Каждый из них проходит свой путь - от непонимания к пониманию, от страха к принятию, от «я - русский» и «я - украинец» к вопросу: «А это не одно и то же?»

Они встречаются. На базаре. В библиотеке. В деревне. В Раде, где Артём пишет бумаги на русском, и в порту, где Максим таскает ящики с чужими клеймами. Они говорят одно и то же разными словами - и не могут договориться. Потому что слова - это слова. А за словами - люди.

Вокруг них - другие. Степан, который говорит Артёму: «Ты не русский. И не украинец. Пока - не то и не другое. Ты - человек». Тарас, который говорит Максиму: «А это не одно и то же?» Мужик с топором, который делит хлеб между ними и говорит: «Кто работает - тот не враг». Старуха в церкви, которая говорит Артёму: «Ти наш» - и не спрашивает, кто он. Дед-библиотекарь, который говорит: «Книги - они не врут. Люди - врут. Бумаги - врут. А книги - нет».

Это не второстепенные персонажи. Это голоса. Голоса людей, которые живут, работают, молятся, поют, едят борщ, ловят рыбу, рубят дрова. Людей, которые не спрашивают, кто ты, - а смотрят, как ты держишь топор, как ты ешь хлеб, как ты молчишь. И поэтому - понимают.

Что вы найдёте на этих страницах

Вы найдёте здесь борщ, который варят и русские, и украинцы, - и смеются над тем, что у них «свёклы больше». Вы найдёте песню «Червона калина», которую Артём не понимает словами, но понимает мелодией, - и подпевает. Вы найдёте икону Николая Угодника, которая висит и в московской церкви, и в киевской, - и смотрит одинаково. Вы найдёте хлеб, который дают просто так, не спрашивая, кто ты. Вы найдёте воду из колодца, которую даёт старуха - и не берёт денег. Вы найдёте книгу на украинском и книгу на русском, которые стоят на полке рядом - «между нами».

Вы найдёте здесь много «пока». Потому что в этом мире ничего не окончательно. «Пока - живой». «Пока - вместе». «Пока - свои». «Пока - не враг». Это не оговорка. Это - состояние. Человек между двумя мирами, который ещё не знает, куда придёт. Который ещё не выбрал. Который ещё - живёт.

Вы найдёте здесь раскол. «Раскол. Он не заживает. Он ждёт». Это ключевое слово тома - и историческое, и психологическое. Раскол между людьми, между народами, между прошлым и будущим. Раскол, который проходит через каждого героя - через его слова, через его мысли, через его руки.

И вы найдёте здесь момент, когда дым рассеивается. Когда Артём и Максим стоят друг против друга с винтовками - и не стреляют. Потому что не могут. Потому что видят друг в друге - человека. Потому что что-то между ними - больше, чем слова.

Зачем это читать

Эта книга - не о политике. Не об идеологиях. Не о том, кто прав, а кто виноват. Она о том, что война разделяет людей, которые должны быть вместе. И о том, что человечность - это единственное, что может преодолеть раскол. Не слова. Не бумаги. Не карты с чужими линиями. А - руки. Хлеб. Вода. Песня. Книга. Молчание рядом с человеком, который тебе не чужой.

Эта книга о том, что враг - это не лицо. Враг - это слово. А за любым словом - человек. С такими же руками, с такими же глазами, с таким же страхом. С такой же надеждой.

И о том, что «пока» - это не слабость. Это - открытость. Это - возможность. Это - дверь, которая ещё не закрыта.

Я писал эту книгу, думая о тех, кто оказался между. Между двумя языками, двумя верами, двумя правдами. Между «свой» и «чужой». Между «надо» и «не могу». Я писал о том, что вижу сам: что за любыми границами, нарисованными на картах и в головах, стоят живые люди. Которые хотят есть хлеб, пить воду, петь песни, любить, растить детей. Которые хотят - жить.

И я писал о том, что раскол - не приговор. Что его можно преодолеть. Не сразу. Не словами. Но - можно. Через хлеб, который ты делишь. Через воду, которую ты даёшь. Через книгу, которую ты ставишь на полку рядом с чужой книгой. Через молчание, которое ты разделяешь с тем, кто - не чужой.

Пусть эта книга будет моим вкладом в это молчание. Или - в этот разговор. Потому что разговор - это тоже способ быть вместе.

Пока - вместе.

Анатолий Шигапов

Глава 1. Артём. Траншея

Сначала была темнота. Не чёрная - густая, вязкая, как смола. В ней не было ни верха, ни низа, ни сторон. Только тяжесть. Тяжесть в теле, тяжесть в голове, тяжесть в каждой руке и ноге, как будто он был набит мокрым песком.

Потом пришли запахи. Первый - сырость. Холодная, земляная, с примесью гнили. Она шла снизу, от того, на чём он лежал. Второй - порох. Сухой, едкий, с металлическим привкусом. Он оседал на нёбе и заставлял сглатывать. Третий - страх. Его нельзя было унюхать, но он был. Как будто кто-то невидимый стоял рядом и дышал в затылок.

Потом пришли звуки. Сначала далёкие - глухое уханье, ритмичное, как будто кто-то огромный бил в барабан за горизонтом. Потом ближе - чьи-то голоса, негромкие, неразборчивые, на языке, который он не знал. Потом совсем близко - чавканье грязи под чьими-то шагами, лязг металла о металл, кашель, чей-то смех - короткий, обрывистый, невесёлый.

Артём открыл глаза. Темнота не исчезла - она стала другой, снаружи. Он лежал на боку, подтянув колени к груди. Левая рука была под щекой. Правая - вытянута вдоль тела. Пальцы сжаты в кулак, хотя он не помнил, чтобы сжимал.

Он не знал, сколько так пролежал. Может, минуту. Может, час. Может, целую жизнь. Время в этой темноте не шло - оно стояло, как вода в застоявшейся луже. Только иногда по нему проходила рябь: где-то далеко ухало, и от этого удара земля под ним вздрагивала, и с потолка окопа сыпалась труха. Мелкая, сухая, она лезла в глаза, в рот, в волосы, скрипела на зубах.

Он попробовал пошевелиться. Тело отозвалось неохотно, как чужое. Плечо ныло. В боку тянуло. Но боли не было - была одеревенелость, как будто он долго лежал на холоде и теперь не мог вспомнить, как это - двигаться. Он разжал кулак. Пальцы разошлись по одному. В ладони остались следы от ногтей - четыре маленькие полулунные вмятины.

И тогда он вспомнил. Не всё сразу - кусками, обрывками, как будто кто-то швырял в него картинками. Деревня. Сарай. Мужик с топором. Максим у чурбака, топор взлетает и падает, взлетает и падает. Звук с неба - тяжёлый, нарастающий. Ядро. Оно вращалось в воздухе, медленно, неохотно, как будто не хотело падать. И падало. Прямо между ними. В землю. Глухо. И - завертелось.

А потом - ничего.

Артём лежал и смотрел в темноту. Ждал, что придёт боль - настоящая, острая, которая скажет ему, где он и что с ним. Но боль не приходила. Была только тяжесть в теле и этот запах - сырость, порох и страх.

Он повернул голову. Медленно, осторожно, как будто шея была стеклянной. И увидел.

Рядом с ним, в полуметре, может, в метре, лежал человек. Неподвижно. Лицом вниз. Одна рука выброшена вперёд, пальцы растопырены, как будто он пытался за что-то схватиться. Другая подмята под тело. Плечи широкие. Волосы тёмные, слипшиеся от грязи. На спине - шинель, серая, с погонами, не такая, как у него самого. И запах от него шёл другой - не сырость и не порох, а что-то сладковатое, тяжёлое, мёртвое.

Артём смотрел на него, и внутри что-то сжималось. Не страх. Страх был раньше, он был всегда, он лежал поверх всего, как плёнка. А это было глубже. Это было узнавание. Как будто он уже видел этого человека. Как будто он знал его. Как будто -

«Максим».

Имя пришло само. Не как мысль, а как выдох. Он даже не успел его подумать - оно просто было, как будто всегда лежало наготове. И в то же мгновение что-то в нём сказало: да, это он. Это Максим. Тот самый. Из подвала. Из ямы. Из деревни. Враг, который стрелял в него. Враг, который работал за него. Враг, который делил с ним хлеб и воду. Враг, который был рядом.

Артём приподнялся на локте, превозмогая тяжесть в теле. Подполз ближе. Протянул руку - и остановился, не донеся до плеча. Пальцы дрожали. Он смотрел на эту спину, на эти растопыренные пальцы, на эту тёмную слипшуюся грязь на волосах, и не мог заставить себя дотронуться. Потому что если дотронется и тот не отзовётся - это будет правдой. А пока он не дотрагивался, правды не было. Была только догадка. Только имя. Только «Максим».

Он всё-таки дотронулся. Ладонью - в плечо, чуть выше лопатки. Ткань шинели была холодной и влажной. Под ней - тело. Твёрдое. Неподвижное.

- Максим, - сказал он. Голос вышел хриплый, чужой, как будто горло долго не работало. - Максим.

Ответа не было.

Он взялся за плечо и потянул. Тело поддалось тяжело, как мешок с песком. Он перевернул его на спину - и увидел лицо. Молодое. Грязное. В тёмных разводах, в чём-то ещё, что могло быть землёй, а могло быть и не землёй. Глаза закрыты. Губы сжаты. Между бровей - морщинка.

Артём смотрел на это лицо. И чем дольше смотрел, тем сильнее что-то внутри него сжималось и одновременно - отпускало. Потому что лицо было не то. Не Максима. Черты другие - нос шире, скулы резче, подбородок тяжелее. И морщинка не та. И губы не те. Это был не Максим. Это был кто-то другой. Кто-то, кого он не знал. Кто-то, кто лежал здесь, в этой темноте, на этой сырой земле, и не дышал - или дышал так тихо, что нельзя было понять.

Артём отшатнулся. Сел на землю. Прямо, не думая, что она сырая и холодная. И почувствовал, как внутри что-то обрывается. Как будто он долго держался за верёвку, которая вела куда-то, - и верёвка оборвалась. Он был один. Он думал, что рядом Максим. Что он не один. А это был не Максим. Это был кто-то другой. Мёртвый. Чужой.

Он сидел и смотрел на это лицо, и в голове было пусто. Не страх. Не ужас. Просто пустота. Как будто из него что-то вынули. Что-то важное. Что-то, что помогало держаться. И теперь он сидел здесь, в темноте, рядом с мёртвым человеком, которого принял за врага, - и не знал, что делать.

Потом он подумал: а может, это и есть Максим? Может, лицо изменилось? Может, грязь? Может, он просто не узнал? Он наклонился ближе. Всмотрелся. Нет. Не он. Не Максим. Другое лицо. Другие черты. Другой человек.

Он выпрямился. И тут только заметил, что вокруг не только темнота. Что над ним - не потолок, а небо. Серое, низкое, с рваными краями облаков, которые не двигались. И что он лежит не в яме, не в землянке, а в окопе - длинном, извилистом, с земляными стенками, которые осыпались.

Он поднял голову выше. Осмотрелся. Вдоль окопа, на дне, лежали и сидели люди. Много. Они были в серых шинелях, с погонами, с винтовками. У одного на голове была папаха - чёрная, с серым верхом. У другого - фуражка, с кокардой. Они разговаривали - тихо, негромко, и речь их была не русской. Она была другой. Незнакомой. Он не понимал ни слова.

Артём смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное. Не страх - страх уже был, он никуда не уходил. Это было другое. Это было ощущение, что он здесь чужой. Что он попал куда-то, куда его не звали. Что это место - не его.

Он посмотрел на мёртвого. На его лицо. На морщинку между бровей. И подумал: я обознался. Я хотел увидеть Максима. Потому что быть не одному - легче. Потому что враг - это всё-таки кто-то знакомый. А здесь - никого знакомого. Только чужие. Только мёртвые. Только я.

Он прислонился спиной к земляной стенке. Стенка была холодной и сырой, но она держала. Он закрыл глаза. И стал ждать. Чего - он не знал. Но ждать было легче, чем думать.

Солдат появился не сразу. Сначала был звук - шаги по мягкой земле, чавканье грязи под сапогами. Артём открыл глаза. Он не заметил, как они подошли. Их было двое. Один - высокий, в серой шинели, с погонами, с шашкой на боку. Другой - помоложе, ниже ростом, в такой же шинели, но без погон, с винтовкой за плечом. У старшего были усы - длинные, книзу, как у всех, кто давно не брился. У младшего - безусое лицо, обветренное, с трещинками на губах.

Они остановились в двух шагах. Старший сказал что-то - коротко, резко, на том же непонятном языке. Артём не понял ни слова, но понял интонацию: вопрос. Он не ответил. Просто смотрел на них снизу вверх, и в этом взгляде было всё, что он чувствовал: страх, растерянность, готовность ко всему.

Младший наклонился. Посмотрел на мёртвого. Потом на Артёма. Потом снова на мёртвого. Сказал что-то старшему - тише, спокойнее. Старший кивнул и отошёл на пару шагов, но не ушёл - стоял, смотрел.

Младший присел на корточки. Теперь его лицо было близко - молодое, обветренное, с чем-то в глазах, чего Артём не ожидал увидеть. Не злость. Не презрение. Усталость. Такая же, как у него самого. Такая же, как у всех.

Младший показал на мёртвого. Потом на Артёма. Потом сказал - медленно, отчётливо, как говорят с теми, кто не понимает:

- Це Петро, він з третьої роти, поки залиш, завтра поховаємо. Ти сам то живий?

Артём не понял слов. Но понял другое: что-то про человека на земле. Что-то про «завтра». Что-то про него самого. И ещё он понял, что вопрос был не праздный - младший действительно ждал ответа.

Артём кивнул. Автоматически. Не потому, что понял, а потому, что кивнуть было проще, чем объяснить, что он не понимает. Младший посмотрел на него внимательнее. Потом сказал:

- Ідемо.

И махнул рукой - в сторону, вдоль окопа.

Артём не двинулся. Он посмотрел на мёртвого. На его лицо. На морщинку между бровей. И подумал: его зовут Петро. Он из третьей роты. Его похоронят завтра. А я - здесь. И я не знаю, кто я. И я не знаю, что делать.

Он показал на мёртвого рукой - и на младшего, и на себя. Попытался изобразить вопрос: а он? Что с ним? Его оставить?

Младший понял. Или сделал вид, что понял. Кивнул. Сказал что-то короткое - Артём разобрал только «завтра» - и снова махнул рукой: идём.

Артём встал, опираясь на левую руку. Правая болела, но слушалась. Он поднялся в полный рост и обнаружил, что окоп ему по грудь. Земля осыпалась под ногами, и он схватился за стенку, чтобы не упасть. Младший уже шёл - не оглядываясь, уверенно, как человек, который знает каждый поворот. Артём пошёл за ним.

Окоп тянулся и тянулся. Он изгибался, поворачивал, сужался и расширялся. По пути им попадались люди - они сидели на корточках, стояли, курили, чинили что-то, ели из мисок. Некоторые поднимали головы и смотрели на Артёма. Без злости. С чем-то другим - с любопытством, с усталостью, с безразличием. Как смотрят на то, что не имеет значения. Как смотрят на войну.

Никто не спросил, кто он. Никто не потребовал документов. Никто не преградил путь. Они просто смотрели - и отворачивались. Война. Хаос. Всем всё равно.

Артём шёл и смотрел по сторонам. Он видел лица - молодые и старые, гладкие и обветренные, с усами и без. Он видел руки - грубые, в мозолях, с обломанными ногтями, с сажей под кожей. Он видел, как один солдат крестился - быстро, троекратно, как учили с детства. Как другой доставал из-за пазухи маленькую иконку на верёвочке и подносил к губам. Как третий просто сидел, смотрел в землю и молчал.

И Артём думал: они не враги. Они - люди. Просто люди. Которые живут. Пока живут. Он не знал, кто они. Не знал, что это украинцы. Не знал, что это - его враги. По крайней мере, так ему говорили. Но здесь, в этом окопе, врагов не было. Были только люди. Такие же, как он. С такими же руками. С такими же глазами. С таким же страхом.

Младший остановился у широкой части окопа, где земля была утоптана и лежало несколько досок. На досках сидели трое. Один - немолодой, с седыми усами, в шинели, которая знала лучшие дни. Другой - совсем молодой, безусый, с лицом, которое ещё не успело загрубеть. Третий - средних лет, с перевязанной рукой, он что-то жевал, медленно и сосредоточенно.

Младший сказал им что-то. Коротко. Те посмотрели на Артёма. Седой кивнул. Молодой улыбнулся - криво, неуверенно. Третий просто отвернулся и продолжил жевать.

Младший повернулся к Артёму. Показал на доски. Потом на него. Потом на рот - как будто говорил: садись, ешь. Артём сел. Осторожно, как будто доски могли проломиться. Сел и посмотрел на них - на всех троих. И вдруг понял, что не знает, что делать дальше. Он сидел среди чужих людей, в чужом окопе, в чужой войне, и не знал, что делать.

Седой протянул ему миску. Деревянную, тёмную, вытертую до блеска. В миске было что-то серое, густое, горячее. Артём взял. Миска была тёплая. Он держал её в руках и смотрел на неё, и не мог заставить себя есть. Потому что есть - значит принять. Значит согласиться. Значит остаться.

Он остался. Потому что иначе - смерть. Пока иначе.

Он поднёс ложку ко рту. Еда была безвкусной - разваренная крупа, что-то мучнистое, без соли, - но горячей. Он проглотил. Потом ещё. И ещё. Ложка стучала о деревянное дно - глухо, коротко. С каждой ложкой что-то внутри него немного отпускало - не страх, не растерянность, а что-то другое. Что-то, что было глубже. Что-то, что сидело в нём с той самой минуты, когда он открыл глаза в темноте и не понял, где он. Он ел, и это что-то отходило - медленно, как отходит онемение в отлежанной руке. Он доел. Поставил миску на землю. Вытер рот рукавом - рукав был пыльный, пах чем-то кислым. И подумал: я жив. И это - всё, что у меня есть. Пока - всё.

Молодой что-то сказал. Артём поднял голову. Молодой показал на миску, потом на себя, потом на котёл - как будто спрашивал: ещё? Артём кивнул. Молодой улыбнулся и добавил ему ещё. Седой смотрел на это и молчал. Третий жевал.

Артём ел. И смотрел на них. И думал: они не спрашивают, кто я. Не спрашивают, откуда. Не спрашивают, почему я здесь. Они просто дают мне еду. Просто сажают к огню. Просто - принимают. Почему? Потому что так надо? Потому что иначе - нельзя? Или потому что - люди?

Он не знал. Но ел. И грелся. И молчал.

Он остался. Не потому, что решил. Не потому, что выбрал. Просто в какой-то момент понял, что некуда идти. Что если он встанет и уйдёт - его остановят. Или не остановят. Или убьют. Или не убьют. Он не знал. И это незнание было хуже всего.

Он сидел у дощатого настила, где сидели седой, молодой и тот с перевязанной рукой. Они не гнали его. Не спрашивали, почему он здесь. Не требовали объяснений. Они просто - были.

Он смотрел на них. На их лица. На их руки. На то, как они едят. Как они говорят. Он не знал, кто они. Не знал, что это украинцы. Не знал, что это - его враги. По крайней мере, так ему говорили. Но здесь, в этом окопе, врагов не было. Были только люди. Такие же, как он. С такими же руками. С такими же глазами. С таким же страхом.

Он смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри него - сжимается и одновременно - отпускает. Как будто он долго держал что-то тяжёлое, и теперь кто-то сказал: можно опустить.

Он не понимал языка. Ни слова. Но понимал интонацию. Как они говорят - тихо, негромко, с усталостью. Как они смеются - коротко, обрывисто, невесело.

Он смотрел на молодого - безусого, с лицом, которое ещё не загрубело. Тот что-то сказал, показывая на костёр. Артём не понял. Молодой повторил - медленнее. Артём пожал плечами. Молодой засмеялся - тихо, негромко, не зло. И это было - странно. И это было - хорошо. Пока - хорошо.

Седой что-то сказал. Молодой кивнул. Тот, с перевязанной рукой, хмыкнул. И все замолчали. Смотрели на огонь. И Артём смотрел на огонь. Он думал: я не знаю, кто они. Не знаю, за что они воюют. Он не знал, что будет дальше. Не знал, найдут ли его. Не знал, вернётся ли он. Не знал - ничего. Но он был здесь. И он был живой.

Ночью он лежал на земле. На соломе. На чём-то, что подстелили ему - не спрашивая, не объясняя. Просто подстелили. И он лежал. Смотрел в небо. И слушал. Как они дышат. Как они спят. Как они - живут.

Утром его разбудил звук. Не выстрел. Не крик. Просто звук - кто-то ходил рядом, что-то делал, чем-то гремел. Артём открыл глаза. Свет был серый, ровный, без источника. Он лежал на соломе, на земле, укрытый чем-то - чьей-то шинелью, не своей. Он не помнил, как она оказалась на нём. Может, кто-то накрыл. Может, он сам. Может - что-то.

Тело ныло. Но боли не было. Была тяжесть. И ещё что-то - то, чего он не мог назвать. Может, усталость. Может, пустота. Может - что-то ещё.

Он посмотрел вокруг. Люди уже встали. Ходили. Что-то делали. Говорили. Молодой подошёл. Протянул ему кусок хлеба. Артём взял. Хлеб был тёмный, жёсткий, но тёплый. Он откусил. Прожевал. Молодой смотрел на него и улыбался. Артём улыбнулся в ответ - криво, неуверенно.

Он ел хлеб и смотрел на них. На их лица. На их руки. На то, как они двигаются. Как они говорят. Как они - вместе. И думал: они не спрашивают, кто я. Не спрашивают, откуда. Не спрашивают, почему я здесь.

Седой подошёл. Сказал что-то. Артём не понял. Седой показал на него, потом на себя, потом на что-то вдали - на работу, на людей, на что-то, что было - вокруг. Артём кивнул. Не потому, что понял. Потому что кивнуть было проще, чем объяснить, что он не понимает. Седой ушёл. К своим.

Артём остался. С хлебом в руке. Он смотрел на них. На украинцев. На их лица. На их руки. На то, как они работают. Как они едят. Как они спят. Как они молятся. Он не знал, что это украинцы. Не знал, что это - его враги. По крайней мере, так ему говорили. Но здесь, в этом окопе, врагов не было. Были только люди. Такие же, как он. С такими же руками. С такими же глазами. С таким же страхом.

Он доел хлеб. Встал. Пошёл - не зная куда. Просто пошёл. Вдоль окопа. Мимо людей. Мимо лиц. Мимо рук. Мимо чего-то, что было - вокруг. Он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Не знал, кому говорить. Он просто шёл. Потому что стоять было невыносимо.

Он дошёл до широкой части окопа. Там было несколько человек. Они что-то делали. Он остановился. Посмотрел. Потом один из них - немолодой, с усами, - посмотрел на него. Потом сказал что-то. Артём не понял. Человек повторил - медленнее. Показал на него, потом на что-то рядом, потом на себя. Артём пожал плечами. Человек кивнул. Как будто понял. И отвернулся.

Артём остался. Стоял. Смотрел. И думал: я не знаю, что делать. Не знаю, куда идти.

Он ходил по окопу. Смотрел. Иногда садился. Иногда вставал. Иногда просто стоял. И смотрел.

Он видел, как они работают. Как они чинят что-то. Как они носят что-то. Как они говорят. Он не понимал языка. Ни слова. Но понимал интонацию. Как они злятся - коротко, резко. Как они устают. Как они смеются - тихо, негромко. Как они - живут. И это было - важно. Пока - важно.

Он смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри него - меняется. Не страх. Страх оставался. Что-то другое. Что-то, что было глубже. Что-то, что говорило: они не враги. Они - люди. Просто люди. Такие же, как ты. С такими же руками. С такими же глазами. С таким же страхом.

Он смотрел на них и думал: я не знаю, кто они. Не знаю, за что они воюют. Не знаю, что будет. Но я - здесь. С ними. И они - здесь. И мы - вместе.

Вечером он снова сидел у костра. Рядом - седой, молодой, тот с перевязанной рукой. Они ели. Иногда кто-то говорил - коротко, негромко. Артём не понимал слов. Но слушал. Слушал интонацию. Усталость. Спокойствие. Что-то ещё, чего он не мог назвать.

Молодой посмотрел на него. Улыбнулся. Сказал что-то. Артём не понял. Молодой повторил - медленнее, показывая на костёр, на небо, на себя. Артём пожал плечами. Молодой засмеялся - тихо, негромко, не зло. И протянул ему кусок хлеба.

Артём взял. Хлеб был тёмный, жёсткий, но тёплый. Он откусил. Прожевал. Молодой смотрел на него и улыбался. И Артём вдруг понял, что тоже улыбается. Криво, неуверенно, но улыбается. Впервые за долгое время.

Седой что-то сказал. Молодой кивнул. Тот, с перевязанной рукой, хмыкнул. И все замолчали.

Артём смотрел на огонь. И думал: я не знаю, что будет. Не знаю, вернусь ли. Не знаю, найду ли Максима. Но я - здесь. И я - живой.

Он достал из кармана пуговицу. Ту самую - медную, с насечкой. От Ивана. Он не знал, зачем достал. Просто хотел посмотреть. На металл. На насечку. На то, что было в его руке. И думал: это пуговица. Ивана. Он дал её мне. Чтобы я помнил. Чтобы я знал. Чтобы я - не забыл. И я не забуду. Никогда. Даже здесь. Даже сейчас. Даже - среди чужих.