Раскол - Первая Мировая

Тарас молчал. Не знал, что сказать. Максим молчал. Тоже не знал. Но чувствовал: что-то не так. Что-то - неправильно. Что-то - не его.

Вечером был строй. Длинный. Ровный. Люди стояли плечом к плечу - усталые, грязные, с лицами, которые уже не казались молодыми. Перед строем стоял полковник. Морозов. Немолодой. С усами. В мундире, который знал лучшие дни. Он говорил. Громко. Чётко. Уверенно.

- Мы воюем за Россию. За единую. За неделимую. Мы - братья. Один народ.

Тарас кивнул. Стоял рядом. Смотрел на полковника. Верил. Или делал вид, что верит. Или - просто. Как все. Как всегда.

Максим слушал. Смотрел на полковника. На его мундир. На его награды. На его слова. И думал: один народ. Братья. А кто тогда - враги? Австрийцы? Немцы? Или - мы сами? Он не находил ответа. Он смотрел на полковника. На его лицо. На его руки. На то, как он говорит. И думал: он говорит - братья. А сам - стреляет. Какой он брат? Он не говорил этого вслух. Но чувствовал: что-то не так. Что-то - неправильно.

Полковник закончил. Строй рассыпался. Люди пошли - кто куда. К кострам. К палаткам. К чему-то, что было - вокруг. Максим остался. Стоял. Смотрел вслед полковнику. На его спину. На его походку. На то, как он идёт. Как солдат. Тяжело.

Тарас подошёл. Встал рядом. Сказал:

- Ты чего?

Максим: - Ничего.

Тарас: - Ты - свой. Я знал.

Максим: - Я - украинец.

Тарас: - А разница есть?

Ночью он сидел у костра. Один. Без Тараса. Без других. Просто сидел. Он думал об Артёме. Где он? Жив? Мёртв? Здесь? Или там? Он не знал. Не мог знать. Но думал. И это было - важно.

Он смотрел на огонь. И думал: я не знаю, что будет. Не знаю, вернусь ли. Не знаю, найду ли Артёма.

Он достал из кармана кусок хлеба. Он не съел его. Оставил. Зачем - не знал. Просто оставил. И теперь держал в руке. Смотрел на него. На тёмную корку. На что-то, что было в нём. И думал: это - хлеб. Просто хлеб. Но он - от неё. От женщины, которая не спросила, кто я. Которая просто - дала. Как будто я - свой.

Он откусил. Прожевал. Хлеб был чёрствый. Но тёплый. Или - не тёплый. Уже нет. Но всё равно - хлеб. Он доел. Встал. Пошёл к своему месту. К соломе. К стене. Лёг. Закрыл глаза. И уснул. Не провалился в темноту. Не отключился. Просто уснул. Как засыпают люди, которые целый день работали.

Глава 5. Артём. Церковь

Церковь он увидел случайно. Шёл от колодца - с ведром, с пустой головой, с чем-то, что было внутри и не имело названия. И вдруг - купол. Маленький. Покосившийся. С крестом, который врос в небо, как будто его там поставили очень давно и забыли убрать.

Артём остановился. Ведро качнулось в руке. Вода плеснула через край - холодная, на сапоги. Он не заметил. Он смотрел на купол. На крест. На что-то, что было - выше. Выше войны. Выше страха. Выше всего.

Церковь стояла в стороне от дороги, за домами, в конце улицы. Белая, низкая, с трещинами по стенам, с крышей, которая местами провалилась. Дверь была приоткрыта. Внутри - темно. Артём стоял и смотрел. Потом поставил ведро на землю. И пошёл.

Он не знал, зачем. Не думал. Просто ноги несли. Просто что-то тянуло. Что-то, что было сильнее усталости. Сильнее страха. Сильнее - всего.

Внутри было темно. Не так, как в окопе - не вязко, не тяжело. По-другому. Темнота была мягкая, густая, с запахами. Воск. Ладан. Что-то ещё - старое, каменное, холодное. Как будто здесь время остановилось. Или - не начиналось.

Артём стоял у входа. Ждал, пока глаза привыкнут. Постепенно темнота начала распадаться на тени. Иконы на стенах - тёмные, в окладах, с ликами, которые не разобрать. Свечи - тонкие, восковые, они горели у нескольких икон, и их огоньки дрожали, как будто боялись. И люди. Немного. Старуха - у дальней стены, стоит на коленях, молится. Старик - у окна, сидит на скамье, смотрит в стену. Молодая женщина с ребёнком - у иконы Богородицы, крестится, кланяется.

Артём стоял и смотрел. Потом прошёл вперёд, осторожно, как будто боялся спугнуть тишину. Остановился у иконы - той самой, что была ближе к нему. Николай Угодник. Старый. Тёмный. С глазами, которые смотрели откуда-то из глубины. Как у бабушки. В Москве. Та же икона. Тот же лик. Те же глаза.

Он не молился. Не знал, как. Не помнил слов. Он просто стоял. Смотрел. И - крестился. Автоматически. Как учили. Медленно. Как будто рука была чужая. Но - крестился.

Старуха заметила. Она молилась у дальней стены - на коленях, сгорбившись, с палкой, которая лежала рядом. Артём не видел её лица. Только спину - согнутую, в тёмном платке, в чём-то старом, вытертом. Она молилась на украинском. Тихо. Шёпотом. Слова были чужие. Но интонация - знакомая. Та же, что у его матери. Та же, что у бабушки. Та же, что у всех. Когда молятся. Когда просят. Когда - живут.

Артём стоял. Смотрел на икону. Молчал. Потом старуха поднялась. Опираясь на палку. Повернулась. И увидела его.

Она смотрела. Без злости. Без удивления. С чем-то другим - с чем-то, что было глубже. Что-то, что знало больше. Что-то, что - понимало. Потом она сказала что-то. На украинском. Артём не понял слов. Но понял интонацию. Она спрашивала. Или - утверждала. Или - просто говорила.

Артём не знал, что сказать. Старуха подошла ближе. Ближе. Ещё ближе. Остановилась в двух шагах. Посмотрела на него. На его лицо. На его руки. На то, как он стоит. И сказала - отчётливо, как говорят с теми, кто не понимает:

- Ти наш.

Артём посмотрел на неё. На её лицо - старое, тёмное, с морщинами, которые знали всё. На её глаза - глубокие, усталые, но - живые. И сказал:

- Я - русский.

Старуха не удивилась. Не нахмурилась. Не отступила. Она просто кивнула - как будто ожидала этого. Или - знала. Или - просто. Как все. Как всегда. И сказала:

- А це не одне й те саме?

Артём молчал. Не знал, что сказать. Старуха смотрела на него ещё немного. Потом улыбнулась. Слабо. Через силу. Но улыбнулась. И сказала что-то ещё - тихо, почти шёпотом. Артём не разобрал. Но понял: она не спрашивает. Она - знает. Или думает, что знает.

Она повернулась и пошла к выходу. Опираясь на палку. У двери остановилась. Обернулась. Посмотрела на него ещё раз. И вышла.

Артём остался. С иконой. Со свечой, которая горела у лика - тонкая, восковая, она оплывала, и воск капал на подставку. Он смотрел на огонёк. На то, как он дрожит. Как он живёт.

Он думал: один бог. Одна вера. Одна кровь. А мы - враги. Почему? Он смотрел на лик. На глаза. На то, что было в них. И не находил. Только - что-то. Что-то, что было глубже слов. Глубже ответов. Глубже - всего.

Он вышел. Под дождь. Тот самый - мелкий, холодный, осенний. Хотя была весна. Может, лето. Он не знал. Дождь шёл. И это было - странно. И хорошо. И страшно. Потому что дождь - это тоже слова. Только без букв. Он вернулся к ведру. Поднял его. Пошёл дальше. К котлу. Вода плескалась через край - холодная, на сапоги, на землю, на что-то, что было под ногами. Степан стоял у котла. Смотрел, как Артём идёт.

Потом сказал: - Ты был в церкви. Это был не вопрос. Артём кивнул. Степан смотрел на него ещё немного - на его лицо, на его руки, на мокрую шинель.

Потом сказал: - Там старуха. Она - наша. Она всех знает. Всех помнит. Она и тебя запомнит. Артём молчал. Степан не ждал ответа. Он сказал: - Она сказала что-то?

Артём: - Сказала, что я - наш.

Степан: - А ты?

Артём: - Я - русский. Степан кивнул. - Я помню. Ты уже говорил. Он помолчал. Посмотрел на котёл - на пар, который поднимался вверх, густой, белый, и растворялся в сером небе.

Потом сказал: - Ты не русский. И не украинец. Пока - не то и не другое. Ты - человек. Просто человек. Который живёт.

Вечером он снова сидел у костра. Рядом - седой, молодой, тот с перевязанной рукой. Седой говорил - долго, негромко, глядя в огонь. Слова были чужие, но интонация - знакомая. Он рассказывал о чём-то. О доме, может. О том, что было. О том, что будет. Молодой кивал. Тот, с перевязанной рукой, иногда вставлял слово - коротко, негромко, как будто поправлял. И Артём вдруг понял: он не понимает слов, но понимает - разговор. Не приказ. Не крик. Просто разговор. Как у него дома. Как у всех. Как всегда. Седой замолчал. Посмотрел на Артёма. Потом сказал что-то - негромко, как будто спрашивал. Артём не понял. Но понял интонацию. Седой спрашивал - о нём. Откуда он. Где его дом. Артём молчал. Не знал, что сказать. Не знал, можно ли. Седой смотрел на него ещё немного. Потом кивнул - как будто понял. Или - как будто не надо было понимать. И снова заговорил - о чём-то своём. Молодой кивнул. Тот, с перевязанной рукой, хмыкнул. И все замолчали. Смотрели на огонь. А Артём - слушал. Молчал. И думал: это разговор. Просто разговор. Но он - важнее слов. Потому что - вместе. Пока - вместе

Глава 6. Максим. Бой

Бой начался утром. Не с сигнала, не с команды - просто в какой-то момент стало тихо. Не мирно тихо, а страшно тихо, как будто всё замерло. Птицы замолчали. Ветер стих. Даже солнце - серое, тусклое - как будто остановилось. Оно висело где-то над горизонтом, не поднимаясь выше, не опускаясь ниже, - просто висело, как фонарь, который забыли погасить. И тени были длинные, кривые, они лежали на земле, как что-то мёртвое.

Максим стоял в цепи. Ноги в сапогах - тяжёлые, чужие. Он чувствовал, как земля под ними - сырая, холодная - отдаёт влагу через подошвы. Он стоял и смотрел вперёд. Туда, где за полем - за тем полем, которое он видел ещё вчера, когда они шли сюда, - за дымом, за чем-то, что было - были они. Враги. Те, в кого нужно стрелять. Те, кто, может быть, тоже стоял сейчас и смотрел вперёд. На него. На Тараса. На всех.

Рядом - Тарас. Слева - тот, безусый, с лицом, которое ещё не загрубело. Молодой. Может, моложе Максима. Может, ровесник. У него были светлые глаза и веснушки - веснушки на войне казались чем-то невозможным, чем-то из другой жизни. Справа - тот, с усами, немолодой. У него были руки, которые знали работу - не только войну, но и что-то ещё. Землю. Может, плуг. Может, молот. Может, просто - жизнь.

Все - с винтовками. Все - смотрели вперёд. Туда, где за полем, за дымом, за чем-то, что было - были они. Враги. Те, в кого нужно стрелять.

- Готов? - спросил Тарас.

Максим кивнул. Не был готов. Но кивнул. Потому что кивнуть было проще, чем объяснить, что он не готов. Что он никогда не будет готов. Что это - не его.

Тарас посмотрел на него. Потом улыбнулся - криво, одной стороной рта. Как будто знал что-то, чего Максим не знал. Как будто понимал больше, чем говорил.

- Ничего, - сказал Тарас. - Первый раз - всегда так. Потом - пройдёт.

- А если не пройдёт? - спросил Максим. Голос был чужой. Хриплый.

- Пройдёт, - сказал Тарас. - Куда оно денется.

Он сказал это так просто, так уверенно, что Максим почти поверил. Почти. Но что-то внутри - что-то, что было глубже слов, глубже мыслей, - знало: не пройдёт. Не может пройти. Потому что это - не болезнь. Это - что-то другое. Что-то, что останется. Навсегда. Пока - навсегда.

Усатый поднял руку. Максим видел его руку - большую, грубую, с обломанным ногтем на указательном пальце. Рука замерла. Потом - упала.

- Вперёд!

Голос усатого был как удар. Как выстрел. Как что-то, что нельзя было не услышать. И Максим услышал.

И Максим побежал. Не думал. Не смотрел. Просто бежал. Земля была мягкая, сырая, она чавкала под сапогами - как будто пила. Как будто хотела выпить его. Трава была мокрая от росы - холодная, острая, она хлестала по голенищам, по штанам, по чему-то, что было - внутри. Где-то далеко - или близко - ухало. Земля вздрагивала. С неба сыпалась труха. Или - что-то другое. Он не смотрел. Не хотел смотреть. Не мог.

Он бежал и слышал, как рядом бегут другие. Как дышат. Как ругаются. Как молчат. Кто-то упал - он слышал, как тот вскрикнул, как захрипел, как затих. Он не обернулся. Не мог. Не хотел. Потому что если обернуться - остановишься. А если остановиться - умрёшь.

Он споткнулся и упал на колено. Колено ударилось о землю - больно, тупо, но он не почувствовал. Поднял винтовку. Прицелился. Выстрелил. Отдача толкнула в плечо - та же, что на стрельбище. Но теперь - другая. Теперь - настоящая. Теперь - отдача была не просто толчком, а чем-то, что отдавалось во всём теле. В руках. В груди. В голове. Он выстрелил снова. И снова. И снова.

Он не думал. Не смотрел на лица. Просто стрелял. Как учили. Как показали. Как получалось. Он видел, как они падают. Как они бегут. Как они кричат. Как они молчат. Он видел, как один из них - молодой, с лицом, которое ещё не загрубело, - упал на колени, схватился за грудь и замер. Максим смотрел на него. Потом отвернулся. И выстрелил снова. Потому что надо. Потому что иначе - нельзя. Пока нельзя.

Он не знал, попал ли. Не знал, убил ли. Знал только, что выстрелил. И что это было - легко. И что это было - страшно. И что он не чувствовал ничего. Пока не чувствовал. Потом - почувствует. Потом - будет. Потом - придёт. А пока - нет. Пока - только винтовка. Только прицел. Только выстрел. Только - легко. Только - страшно. Только - ничего.

Тарас рядом стрелял тоже. Кричал что-то. Ругался. Смеялся. Как будто это была игра. Как будто это было - весело. Максим слышал его голос и не понимал. Как можно смеяться? Как можно - веселиться? Он не понимал. Но стрелял. Рядом. Вместе. Как будто так и надо. Как будто они - одно. Как будто они - братья. Не по крови. По окопу. По страху. По этой тишине. По этому пороху. По этой крови. По этому молчанию.

Тарас что-то крикнул ему - Максим не разобрал что. Может, «молодец». Может, «давай». Может, что-то ещё. Он кивнул. Не потому что понял, а потому что надо было кивнуть. Надо было показать, что он - здесь. Что он - с ними. Что он - свой. Пока - свой.

Он менял магазин. Руки не слушались. Пальцы были чужими. Но он менял. Потому что надо. Потому что иначе - убьют. Пока иначе. Он смотрел на свои руки. На металл. На то, как они двигаются. Как будто - сами. Как будто - знают. Как будто - умеют. Он не помнил, как его учили. Он не помнил ничего. Всё было - само. Всё было - до. Всё было - раньше. А теперь - только винтовка. Только прицел. Только выстрел.

Магазин встал на место. Щёлкнул. Максим поднял винтовку. Прицелился. Выстрелил. И снова - отдача. И снова - легко. И снова - страшно. И снова - ничего.

Он увидел австрийца. Тот стоял на колене, в двадцати шагах, может, ближе. В серой форме, с лицом, которое не разобрать. Лицо было как пятно - серое, размытое, без черт. Может, у него были усы. Может, нет. Может, он был молод. Может, стар. Максим не видел. Не хотел видеть. Он видел только, что тот целился. В Тараса. В его спину. В его затылок. В его жизнь.

Максим не думал. Поднял винтовку. Выстрелил. Австриец упал. Упал как-то странно - не назад, не вперёд, а вбок, как будто его толкнули. Как будто кто-то невидимый просто взял его и толкнул. И он упал. И замер. И больше не двигался.

Тарас обернулся. Посмотрел на него. Потом сказал:

- Ты меня спас.

Максим кивнул. Не сказал ничего. Не мог. Не хотел. Не - понимал. Он просто смотрел на Тараса. На его лицо. На его глаза. И думал: я спас его. Я. Убил одного. Спас другого. И это - правильно.

Тарас подошёл. Ближе. Положил руку на плечо. Тяжёлую. Грязную. Свою.

- Я запомню, - сказал он. - Ты - свой. Я знал.

Максим молчал. Не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Он смотрел на австрийца - на то, что осталось от австрийца, - и думал: я его убил. Или не убил. Не знаю. Но я стрелял. И он упал. И это - было легко. И это - страшно.

Потом был ещё бой. Ещё выстрелы. Ещё лица. Ещё что-то, что было - вокруг. Максим не помнил. Не запоминал. Просто делал. Просто - был. Пока - был.

Он стрелял. Менял магазин. Стрелял снова. Рядом кто-то кричал. Кто-то падал. Кто-то бежал. Он не смотрел. Не хотел. Не мог. Он делал то, что надо. То, что должно. То, что - было. Пока - было.

Бой кончился. Дым рассеялся. Крики стихли. Стало тихо. Так тихо, что звенело в ушах. Максим стоял. Смотрел на поле. На то, что было - там. На тела. На что-то, что было - вокруг. Он не считал. Не хотел. Не - мог. Он просто стоял. С винтовкой в руке.

Поле было серым. Как небо. Как лица. Как всё. На нём лежали люди - маленькие, неподвижные, как будто их нарисовали. Как будто кто-то взял и нарисовал их на земле. И забыл стереть. И они лежали. И не двигались. И не дышали.

После боя был строй. Длинный. Ровный. Люди стояли плечом к плечу - усталые, грязные, с лицами, которые уже не казались молодыми. У некоторых были повязки - белые, грязные, с пятнами. У некоторых - ничего. У некоторых - глаза, которые смотрели в никуда. Как будто там, в никуда, было что-то. Что-то, что они видели. Что-то, что они знали. Пока - нельзя.

Перед строем стоял полковник. Морозов. Тот самый. Немолодой. С усами. В мундире, который знал лучшие дни. Мундир был чистый - странно чистый на этой грязной земле. Как будто полковник не был здесь. Как будто он только что пришёл. Как будто он не видел того, что видели они. Как будто он не знал того, что знали они.

Он говорил. Громко. Чётко. Уверенно.

- Мы воюем за Россию. За единую. За неделимую. Мы - братья. Один народ. Мы не отдадим ни пяди земли. Мы не предадим память предков. Мы - русские. И мы - победим.

Тарас кивнул. Стоял рядом. Смотрел на полковника. Верил. Или делал вид, что верит. Или - просто. Как все. Как всегда.

Максим слушал. Смотрел на полковника. На его мундир. На его награды. На его слова. И думал: один народ. Братья. А кто тогда - враги? Австрийцы? Немцы? Или - мы сами? Он смотрел на полковника. На его лицо. На его руки. На то, как он говорит. И думал: он говорит - братья. А сам - стреляет. Какой он брат? Он не говорил этого вслух. Но чувствовал: что-то не так.

Полковник говорил ещё что-то. О долге. О чести. О чём-то, что было - важно. Для него - важно. Для них - нет. Для них было важно другое. Выжить. Дождаться. Вернуться.

Полковник закончил. Строй рассыпался. Люди пошли - кто куда. К кострам. К палаткам. К чему-то, что было - вокруг. Максим остался. Стоял. Смотрел вслед полковнику. На его спину. На его походку. На то, как он идёт.

Тарас подошёл. Встал рядом. Сказал:

- Ты чего?

Максим: - Ничего.

Тарас: - Ты - свой. Я знал.

Максим: - Я - украинец.

Тарас: - А это - не одно и то же?

Тарас ушёл. Максим остался. С винтовкой. С патронами. Он стоял и смотрел, как уходит Тарас. Как уходят другие. Как уходит всё. И думал: я - украинец. Он сказал - одно и то же. Но это - не одно и то же. Это - разное. Это - не одно.

Он сел на землю. Прямо. Не на что-то. Просто на землю. Холодную. Сырую. Чужую. Посмотрел на свои руки. На грязь. На кровь. И думал: я стрелял. Я попал. Я убил. Или не убил. Не знаю. Но я стрелял. И это - было легко. И это - страшно. И это - ничего. Пока - ничего.

Он смотрел на свои руки. На пальцы - чужие, тяжёлые, как будто налитые свинцом. На ладони - в грязи, в чём-то тёмном, что не оттиралось. На ногти - с обломанными краями, с чем-то, что забилось под них и не выходило. Он сжимал кулак. Разжимал. Сжимал снова. Пальцы слушались. Но не так. Не так, как раньше. Как будто между ним и рукой была какая-то преграда. Или - не преграда. Или - что-то ещё. Он не разбирал. Просто смотрел. И думал: это мои руки. Просто руки. Но они - не мои. Пока - не мои.

Рядом кто-то ходил. Кто-то говорил - коротко, негромко. Кто-то смеялся - тихо, невесело. Кто-то просто сидел, как он, - на земле, с пустыми руками, с чем-то в глазах. Максим не смотрел на них. Смотрел на свои руки. На кровь под ногтями - тёмную, засохшую. Он не знал, чья это кровь. Может, его. Может, чужая. Может, ничья. Он не знал. И не хотел знать. Пока - не хотел.

Вечером он сидел у костра. С Тарасом. С другими. Костёр трещал. Огонь был живой - единственное живое, что было вокруг. Он двигался, дышал, тянулся вверх. Как будто хотел уйти. Как будто хотел быть - там. Где-то. Где - не здесь. Пока - не здесь. Угли тлели, серые, покрытые пеплом. Кто-то подбросил ветку - искры взлетели вверх и погасли, не долетев до неба. Небо было серое, низкое, без звёзд. Как будто затянутое. Как будто закрытое.

Тарас посмотрел на него. Потом сказал:

- Ты странный.

Максим: - Почему?

Тарас: - Не знаю. Не такой, как все. Молчишь. Смотришь. Как будто - не здесь.

Максим молчал. Не знал, что сказать. Тарас смотрел на него ещё немного. Потом сказал:

- Ты - свой. Я знал. С самого начала. Когда ты пришёл. Заблудился. Помнишь?

Максим: - Помню.

Тарас: - Я тогда подумал: странный. Не такой, как все. Но свой. Потому что не спрашивал. Не требовал. Просто был.

Он помолчал. Посмотрел в огонь. Потом сказал:

- А теперь - не знаю. Ты - здесь. Но как будто - не здесь. Как будто - где-то ещё. Где - не мы.

Максим молчал. Смотрел на огонь. На то, как он двигается. Как он живёт. И думал: он прав. Я - здесь. Но не здесь. Я - где-то ещё. Где - подвал. Где - автомат. Где - Артём. Где - Костя. Где - всё. Пока - всё.

И это было - честно. И это было - страшно. Потому что если Тарас не знает - то кто знает? Если Тарас не понимает - то кто понимает? Если Тарас - как он - не знает, за что воюет, - то зачем? Зачем всё это? Зачем кровь? Зачем смерть? Зачем - всё?

Он достал из кармана кусок хлеба. Не тот, что дала женщина в платке, - тот он съел ещё в части, в первый день. Этот был другой - из общего котла, тёмный, жёсткий, с чем-то, что прилипло к корке. Он держал его в руке. Смотрел. На тёмную корку. На трещины. На что-то, что было в нём. И думал: это хлеб. Просто хлеб. Но он - оттуда. Из той жизни. Где был дом. Где была мать. Где было всё. Он откусил. Прожевал. Хлеб был чёрствый. Но - хлеб. Он доел. Встал. Пошёл к своему месту. К соломе. К стене. Лёг. Закрыл глаза. И уснул. Не провалился в темноту. Не отключился. Просто уснул. Как засыпают люди, которые целый день работали. Как засыпают все. Как засыпают - когда рядом кто-то есть.

Глава 7. Артём. Песня

Ночью у костра пели. Артём услышал песню, когда шёл от колодца - с ведром в руке, усталый, с пустой головой. Песня была тихая, протяжная, она шла откуда-то из темноты, от огня, и в ней было что-то, от чего он остановился.

Он поставил ведро на землю. Вода качнулась, плеснула через край - холодная, на сапоги. Он не заметил. Прислушался.

Пели несколько голосов - негромко, не в лад, но вместе. Слова были чужие. Он не понимал ни слова. Но мелодия - мелодия была знакомая. Он пытался вспомнить. Где он её слышал? Может, в детстве. Может, дед пел. Может, мать. Может - что-то. Он не помнил. Но мелодия была - в нём. Пока - в нём.

Он пошёл на звук, осторожно, как будто боялся спугнуть. Ноги сами несли его - через темноту, мимо землянок, мимо чего-то, что было - вокруг. Он не смотрел по сторонам. Смотрел только на огонь - на то, как он дрожит вдали.

У костра сидели человек десять. Седой - тот самый, с усами, в шинели, которая знала лучшие дни. Молодой - безусый, с лицом, которое ещё не загрубело. Тот, с перевязанной рукой, - он сидел чуть в стороне, привалившись к бревну, и его лицо было наполовину в тени. И другие - те, кого Артём видел, но не знал. Молодой парень с длинной шеей. Мужик с бородой, который всё время молчал. Кто-то ещё - спиной, не разобрать.

Ой у лузі червона калина похилилася,

Чогось наша славна Україна зажурилася.

А ми тую червону калину підіймемо,

А ми нашу славну Україну, гей-гей, розвеселимо!

Не хилися, червона калино, - маєш білий цвіт,

Не журися, славна Україно, - маєш добрий рід!

А ми тую червону калину підіймемо,

А ми нашу славну Україну, гей-гей, розвеселимо!

Марширують наші добровольці у кривавий тан,

Визволяти братів-українців з московських кайдан.

А ми тую червону калину підіймемо,

А ми нашу славну Україну, гей-гей, розвеселимо!

Они пели. Смотрели в огонь. И лица у них были - другие. Не такие, как днём. Не усталые. Не настороженные. Спокойные. Как будто они были - дома. Как будто войны не было. Как будто - всё было хорошо.

Артём стоял в темноте, за кругом света, и слушал. Молчал. И думал: это - не чужая песня. Это - наша песня. Просто слова другие. А мелодия - одна. Как так?

Он не подошёл. Не спросил. Не сказал. Просто слушал. Просто молчал. Просто - был. Пока - был.

Песня кончилась. Потом молодой сказал что-то - тихо, негромко. Седой кивнул. Кто-то засмеялся. Кто-то подбросил в огонь ветку - искры взлетели вверх и погасли. И Артём вдруг почувствовал, что не может больше стоять в темноте. Что-то тянуло его - туда, к огню, к людям, к песне. Он сделал шаг. Потом ещё. Потом вышел на свет.

Его заметили. Седой поднял голову. Посмотрел. Молодой улыбнулся - криво, неуверенно, но улыбнулся. Тот, с перевязанной рукой, подвинулся - освободил место на бревне. Артём сел. Молча. Никто ничего не спросил. Никто не удивился. Как будто он всегда здесь сидел.

Молодой сказал что-то. Показал на огонь, на небо, на себя. Артём не понял. Молодой повторил - медленнее. Артём пожал плечами. Молодой засмеялся. И запел снова - тихо, один. Ту же песню. Или другую. Артём не знал. Но слушал. И через некоторое время понял, что подпевает. Не словами - он не знал слов. Мелодией. Тихо, почти беззвучно, только губами. Но - подпевает.