РАСКОЛ

В Москве Артём записывал в тетрадь. Медленно. Аккуратно. Печатными буквами. Чтобы было понятно. Чтобы было видно. Чтобы было - навсегда.

«Дед воевал. ВОВ. Берлин».

Он закрыл тетрадь. Посмотрел на неё. На обложку. На буквы. На то, что написал. На то, что знал. На то, что не знал. Не понимал, зачем он это записал. Но что-то внутри говорило: это важно. Это нужно. Это останется. Навсегда.

В Киеве Максим записывал в тетрадь. Медленно. Аккуратно. Печатными буквами. Чтобы было понятно. Чтобы было видно. Чтобы было - навсегда.

«Дед воевал. В какой войне - не знаю».

Он закрыл тетрадь. Посмотрел на неё. На обложку. На буквы. На то, что написал. На то, что не знал. На то, что хотел узнать. Не понимал, зачем он это записал. Но что-то внутри говорило: это важно. Это нужно. Это останется. Навсегда.

Он не знал, что «не знаю» - это тоже ответ. Что за ним - молчание. Что за ним - дед. Который не рассказал. Который не мог. Который не хотел. Что за ним - всё. Что за ним - жизнь. И смерть. И всё. Что за ним - то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Оба закрыли тетради. Оба не понимали, зачем они это записали. Но что-то внутри говорило: это важно. Это нужно. Это останется. Навсегда.

Они шли домой. Артём смотрел на фотографию деда. Максим смотрел на закрытый шкаф. Оба думали: «Я узнаю». Они не знали, что узнают. Через двадцать лет. В подвале. Когда увидят врага. Который окажется не врагом. И когда поймут: они узнали. Но не то, что искали. И то, что искали. Одновременно.

Они не знали. Они просто шли. И это - правильно. Потому что иногда идти - это единственное, что можно. Единственное, что остаётся. Единственное, что - правда.

И оба мальчика шли домой. И обе матери ждали. И оба деда молчали. И обе жизни начинались. И обе смерти ждали. В подвале. В прошлом. В будущем. Везде.

Глава 5. «2014»

Москва, 2014 год

Квартира пахла весной и новостями. Весна была настоящая - с тополиным пухом, с солнцем, с первой зеленью. Новости были другие - с дымом, с огнём, с тем, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Телевизор работал. Громко. Чтобы слышать из кухни. Чтобы не пропустить. Чтобы быть в курсе. Чтобы знать. Что там. Что здесь. Что будет.

Артём на диване. Двенадцать лет. Уже не ребёнок. Ещё не взрослый. Что-то между. Что-то, что нельзя назвать. Что-то, что нельзя понять. Что-то, что нельзя забыть. Он смотрел в экран. Не мигая. Не отвлекаясь. Не думая. Просто смотрел.

На экране уже история - Киев. Толпа. Дым. Огонь. Люди с палками. Люди с щитами. Люди с лицами. С глазами. С тем, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Диктор говорил. Быстро. Чётко. Уверенно. Слова. Простые. Понятные. Но за ними - что-то другое. Что-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

«Киев - фашисты».

Отец у окна. Стоял. Руки в карманах. Смотрел на улицу. На площадь. На людей. На то, что было. На то, что будет. На то, чего нет. Он не смотрел телевизор. Не слушал. Не хотел. Но слышал. Потому что громко. Потому что нельзя не слышать. Потому что - везде. Потому что - всегда.

Он сказал. Не оборачиваясь. Тихо. Но Артём услышал:

- Там наших бьют.

Артём не понял. Кого? Каких наших? Почему бьют? За что? Кто бьёт? Он не понимал.

Мать зашла. Из кухни. Вытерла руки о полотенце. Посмотрела на телевизор. На экран. На Киев. На дым. На огонь. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Подошла. Выключила. Молча. Без слов. Без объяснений. Без всего.

Артём:

- А что там?

Мать:

- Война.

Артём:

- А почему?

Мать:

- Потому что там фашисты.

Артём:

- А кто такие фашисты?

Мать:

- Плохие люди.

Артём:

- А почему они в Киеве?

Мать:

- Потому что так получилось.

Артём:

- А мы?

Мать:

- А мы - хорошие.

Артём:

- А почему?

Мать:

- Потому что мы защищаем.

Артём:

- Кого?

Мать:

- Наших.

Артём:

- А кто наши?

Мать:

- Русские.

Артём:

- А украинцы?

Мать замолчала. Посмотрела на него. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом сказала:

- Они тоже наши. Но там фашисты.

Артём не понял. Не понял, как украинцы могут быть «наши», если там фашисты. Не понял, почему «тоже». Не понял, почему «но». Он думал: «Как украинцы могут быть наши, если там фашисты? Как фашисты могут быть украинцами? Как украинцы могут быть нашими? Как всё это - вместе? Как всё это - правда?»

Он не знал, что это - ложь. Или половина правды. Или правда, которую нельзя понять. Пока нельзя. Потому что он - ребёнок. Потому что он - двенадцатилетний. Потому что он - здесь. А не там. Не в Киеве. Не в дыму. Не в огне. Не в том, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

А пока за окном - площадь. Люди. Георгиевские ленты. Праздник. Девятое мая. Но в телевизоре - война. И это было странно. И страшно. И правильно. Потому что так бывает. Потому что так всегда. Потому что - жизнь.

Киев, 2014 год

Квартира пахла весной и тревогой. Весна была настоящая - с каштанами, с солнцем, с первой зеленью. Тревога была другая - с дымом, с огнём, с тем, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Телевизор работал. Громко. Чтобы слышать из кухни. Чтобы не пропустить. Чтобы быть в курсе. Чтобы знать. Что там. Что здесь. Что будет.

Максим на диване. Двенадцать лет. Уже не ребёнок. Ещё не взрослый. Что-то между. Что-то, что нельзя назвать. Что-то, что нельзя понять. Что-то, что нельзя забыть. Он смотрел в экран. Не мигая. Не отвлекаясь. Не думая. Просто смотрел.

На экране - Киев. Толпа. Дым. Огонь. Люди с палками. Люди с щитами. Люди с лицами. С глазами. С тем, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Диктор говорил. Быстро. Чётко. Уверенно. Слова. Простые. Понятные. Но за ними - что-то другое. Что-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

«Россия напала».

Дед у окна. Стоял. Руки в карманах. Смотрел на улицу. На площадь. На людей. На то, что было. На то, что будет. На то, чего нет. Он не смотрел телевизор. Не слушал. Не хотел. Но слышал. Потому что громко. Потому что нельзя не слышать. Потому что - везде. Потому что - всегда.

Он подошёл. Выключил. Молча. Без слов. Без объяснений. Без всего. Максим посмотрел на него. Снизу вверх. Как на что-то большое. Но старое. Что-то, что нужно понять. Что-то, что нужно защитить. Что-то, что нужно спасти.

Максим:

- Дед, а кто напал?

Дед:

- Никто. Спи.

Максим:

- А почему по телевизору говорят?

Дед:

- Потому что телевизор врёт.

Максим:

- А что не врёт?

Дед:

- Ничего. Спи.

Максим не спит. Лежит. В кровати. Слышит, как дед ходит по квартире. Медленно. Тяжело. Как солдат. Как все. Как всегда. Слышит, как дед что-то бормочет. Тихо. Неразборчиво. Не понимает слов. Но чувствует: дед боится. Не знает чего. Не знает почему. Но чувствует. Как чувствуют все. Как чувствуют дети. Как чувствуют - навсегда.

Он не знает, чего боится дед. Не знает, что дед видел. Не знает, что дед помнит. Не знает, что дед знает. Что будет. Что уже было. Что никогда не пройдёт. Он просто знает: что-то не так. Что-то неправильно. Что-то - не то. И это «не то» - везде. В телевизоре. В новостях. В словах. В молчании. В том, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Киев, 2014 год. Утро

Утром дед молчал. Сидел на кухне. С чашкой. С сигаретой. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Не смотрел на Максима. Не говорил. Не объяснял. Просто сидел. И молчал. .

Максим не спрашивал. Взял портфель. Пошёл в школу. Молча. По улице. Мимо людей. Мимо машин. Мимо того, что было. Мимо того, что будет. Мимо того, чего нет. Он не понимал, что происходит. Не знал, что будет. Но чувствовал: что-то изменилось. Что-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Школа пахла мелом и тревогой. Учительница у доски. Немолодая. Усталая. С указкой. С журналом. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Она говорила. Быстро. Чётко. Уверенно. Слова. Простые. Понятные. Но за ними - что-то другое. Что-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

«Россия - агрессор».

Максим поднял руку. Учительница кивнула. Он спросил:

- А почему?

Учительница:

- Потому что они напали.

Максим:

- А мы?

Учительница:

- А мы защищаемся.

Максим:

- А кто прав?

Учительница:

- Мы.

Максим:

- А почему?

Учительница:

- Потому что мы - за свободу.

Максим не понял. Не понял, почему «мы». Не понял, почему «правы». Не понял, почему «за свободу». Он думал: «А русские - за что? А они не за свободу? А они не правы? А они не люди? А они не - как мы?»

Москва, 2014 год. Комната Артёма

Комната пахла бумагой и красками. Стол. Бумага. Карандаши. Фломастеры. Всё простое. Всё понятное. Всё - своё. Артём сидел. Рисовал. Молча. Сосредоточенно. Как все дети. Как все. Как всегда.

Он рисовал танк. Большой. С башней. С пушкой. С гусеницами. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Он не знал, зачем. Не знал, почему. Просто рисовал. Потому что видел. По телевизору. В новостях. В том, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Мать зашла. Посмотрела. На рисунок. На танк. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Спросила:

- Почему танк?

Артём:

- Папа говорил, там война.

Мать забрала рисунок. Молча. Без слов. Без объяснений. Без всего. Артём:

- Отдай.

Мать:

- Не надо.

Артём:

- Почему?

Мать:

- Потому что это не игра.

Артём не понял. Не понял, почему «не игра». Не понял, почему нельзя. Не понял, почему - не надо.

Мать спрятала рисунок в ящик. В стол. В темноту. В то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Ушла. Молча. Без слов. Без объяснений. Без всего.

Артём нашёл его через день. В ящике. Среди бумаг. Среди того, что не нужно. Среди того, что забыли. Среди того, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Он достал. Посмотрел. На танк. На то, что нарисовал. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Взял карандаш. Дорисовал солнце. Большое. Жёлтое. Яркое. Чтобы было не так страшно. Чтобы было - как надо. Чтобы было - правильно.

Мать нашла рисунок с солнцем. Молчала. Долго. Смотрела. На танк. На солнце. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом сказала:

- Красиво.

Артём:

- Да.

Мать:

- Ты не рисуй больше танки.

Артём:

- Почему?

Мать:

- Потому что танки - это плохо.

Артём:

- А папа?

Мать:

- Папа - это другое.

Артём:

- Чем?

Мать:

- Тем, что папа защищает.

Артём:

- А танк?

Мать:

- Танк убивает.

Артём:

- А папа?

Мать замолчала. Посмотрела на него. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом отвернулась. К окну. К улице. К жизни. Которая идёт. Не ждёт. Не останавливается. Не смотрит на неё. Не понимает. Не знает. Просто идёт. Как шла всегда. Как будет идти. Как идёт сейчас. Без неё. С ней. Рядом. Везде.

Она не знала, что сказать. Не знала, как объяснить. Не знала, как - правду. Потому что правда была сложной. Потому что правда была страшной. Потому что правда была - не для детей. Не для него. Не для Артёма. Пока не для него. Пока он не вырастет. Пока не поймёт. Пока не увидит. Пока не - узнает.

Артём не знал. Он просто сидел. Смотрел на рисунок. На танк. На солнце. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Киев, 2014 год. Комната Максима

Комната пахла бумагой и красками. Стол. Бумага. Карандаши. Фломастеры. Всё простое. Всё понятное. Всё - своё. Максим сидел. Рисовал. Молча. Сосредоточенно. Как все дети. Как все. Как всегда.

Он рисовал дом. Большой. С крышей. С окнами. С дверью. С трубой. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Он не знал, зачем. Не знал, почему. Просто рисовал. Потому что хотел. Потому что - дом. Потому что - хорошо. Потому что - как надо.

Дед зашёл. Посмотрел. На рисунок. На дом. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Спросил:

- Почему дом?

Максим:

- Чтобы все дома были.

Дед долго смотрел. На рисунок. На дом. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом ушёл. Молча. Без слов. Без объяснений. Без всего.

Максим:

- Дед, тебе не нравится?

Дед:

- Нравится. Просто… дома не всегда есть.

Максим не понял. Не понял, почему «не всегда». Не понял, почему «просто». Не понял, почему - не есть. Он думал: «Дом - это же хорошо. Дом - это же всегда. Дом - это же - дом». Он не знал, что у деда был дом, который сгорел. Что дед видел, как дома исчезают. Что дед помнит, как это - терять. Всё. Что было. Что есть. Что будет. Что - навсегда.

Максим повесил рисунок на стену. На гвоздик. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Дед вернулся. Посмотрел на рисунок. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом сказал:

- Хороший дом.

Ушёл. Молча. Без слов. Без объяснений. Без всего. Максим не понял, почему дед сказал это так, будто прощается. Не знал, что дед видит в этом рисунке свой дом. Которого нет. Который он не может вернуть. Который - только в памяти. Только в рисунке. Только в том, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он просто смотрел на рисунок. На дом. На то, что нарисовал. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. И молчал. Как дед. Как все. Как всегда.

Параллель

Два рисунка. Танк и дом. В Москве мать прячет рисунок Артёма. В ящик. В темноту. В то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. В Киеве дед вешает рисунок Максима на стену. На гвоздик. На свет. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Оба ребёнка не понимают, почему взрослые так реагируют. Они просто рисуют то, что чувствуют. Артём чувствует, что папа где-то там, где война. Максим чувствует, что дед где-то там, где боль. Оба правы. Оба не знают, что их чувства - об одном и том же. О том, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. О том, что будет. Через восемь лет. В подвале. С автоматами. С врагами. С тем, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Они не знали. Они просто рисовали. И это - правильно. Потому что дети рисуют. Даже когда всё рушится. Даже когда всё падает. Даже когда всё - против них. Они рисуют. Потому что не знают. Что это - больно. Что это - страшно. Что это - навсегда.

В Москве Артём смотрит на рисунок. На танк. На солнце. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. И думает: «Я не буду танкистом. Я буду кем-то другим. Кем-то хорошим. Кем-то, кто не убивает. Кем-то, кто - как папа. Но не так. Лучше. Правильнее. Чтобы мама не плакала. Чтобы никто не плакал. Чтобы - как надо».

Оба мальчика засыпали. В разных городах. В разных комнатах. С разными мыслями. С разными страхами. С разными надеждами. Но с одним чувством. Что что-то не так. Что что-то будет. Что что-то - не то. И что это «не то» - везде. В телевизоре. В новостях. В словах. В молчании. В том, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Глава 6. «Дед и внук»

Москва, 2016 год

Артём за столом. Четырнадцать лет. Уже не ребёнок. Ещё не взрослый. Что-то между. Что-то, что нельзя назвать. Что-то, что нельзя понять. Что-то, что нельзя забыть. Он ел. Молча. Смотрел в тарелку. На борщ. На сметану. На хлеб. На то, что было. На то, что будет. На то, чего нет.

Мать у плиты. Стояла. Спиной. Готовила. Или делала вид. Или просто стояла. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что - мать. А мать - это не слово. Это не роль. Это не профессия. Это - всё.

Артём поднял голову. Посмотрел на неё. На спину. На седину. На то, как она стоит. Медленно. Тяжело. . Спросил:

- Мам, а дед воевал с украинцами?

Мать не обернулась. Не вздрогнула. Не остановилась. Просто ответила. Тихо. Спокойно. Как будто ждала. Как будто знала. Как будто - навсегда.

- В Отечественную все были вместе. Русские, украинцы, белорусы. Все.

Артём:

- А потом?

Мать:

- А потом - не знаю. Он не любил рассказывать. Говорил: «Что там рассказывать. Воевали - и всё».

Артём:

- А он вообще рассказывал?

Мать:

- Никогда. Только говорил, что дошёл до Берлина. И что там были все. Он говорил: «Там не было разницы».

Артём:

- А сейчас есть?

Мать замолчала. Долго. Стояла. Спиной. Не двигалась. Потом сказала:

- Сейчас - есть.

Артём:

- Почему?

Мать:

- Потому что кто-то решил, что есть.

Артём:

- А дед бы что сказал?

Мать:

- Дед бы сказал: «Не лезь». Или: «Это не твоё дело».

Артём:

- А это моё дело?

Мать обернулась. Посмотрела на него. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом сказала:

- Теперь - да.

Артём не понял. Не понял, почему «теперь». Не понял, почему не раньше. Не понял, почему - да. Он думал: «Почему не раньше? Почему не тогда, когда я не спрашивал? Почему не тогда, когда было можно? Почему - теперь? Когда уже поздно. Когда уже нельзя. Когда уже - не спросить».

Он не знал, что «раньше» - это когда он не спрашивал. А «теперь» - это когда он спрашивает. И что ответа нет. Потому что дед умер. И потому что мать не знает. И потому что никто не знает. Кроме тех, кто молчит. И тех, кто в прошлом. И тех, кто - навсегда.

Мать снова отвернулась. К плите. К борщу. К тому, что было. К тому, что будет. К тому, чего нет. Она думала: «Он спрашивает. Как я. Когда-то. И я не знаю. Как мама. Когда-то. И никто не знает. Как всегда. Как везде. Как - навсегда».

Москва, 2016 год. Комната Артёма

Шкаф. Большой. Тёмный. С резьбой. С дверцей, которая скрипела. С полками, которые прогибались. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Артём открыл дверцу. Медленно. Осторожно. Чтобы не скрипнула. Чтобы не услышали. Чтобы не узнали. На верхней полке - коробка. Старая. Картонная. С надписью. Неразборчивой. Стёртой. Как всё. Что было. Что есть. Что будет.

Он достал коробку. Поставил на пол. Открыл. Внутри - фотографии. Много. Чёрно-белые. Пожелтевшие. С загнутыми углами. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Дед в военной форме.

Артём смотрел. Долго. Молча. На молодого человека. На усталые глаза. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Он знал: ВОВ. Берлин. Но не знал, где. С кем. Как. Почему. Он не знал ничего. Кроме факта. Кроме слова. Кроме того, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он пошёл к отцу. В комнату. Отец сидел в кресле. Смотрел телевизор. Новости. Что-то про Украину. Про войну. Про то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Артём встал рядом. Спросил:

- Пап, а где дед воевал?

Отец не обернулся. Не оторвался от экрана. Сказал:

- Дед дошёл до Берлина. Это главное. Остальное - неважно.

Артём:

- А если важно?

Отец:

- Тогда спроси у деда.

Артём:

- Деда нет.

Отец:

- Тогда не спрашивай.

Артём замолчал. Посмотрел на отца. На затылок. На седину. На то, как он сидит. Прямо. Жёстко. Как солдат. . Потом сказал:

- Я не могу не спрашивать.

Отец обернулся. Посмотрел на него. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом сказал:

- Тогда спрашивай. Но ответа не будет. Потому что дед молчал. И я молчу. И ты будешь молчать. Потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что - так.

Артём не понял. Не понял, почему «надо». Не понял, почему «правильно». Не понял, почему - «так». Он думал: «Почему молчать? Почему не рассказать? Почему не объяснить? Почему - не правда? Почему - не жизнь? Почему - не всё?»

Он не спорил. Не возражал. Не настаивал. Просто ушёл. В комнату. К шкафу. К коробке. К фотографии. К тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он положил фотографию обратно. В коробку. Закрыл. Поставил на полку. Закрыл шкаф. Медленно. Осторожно. Чтобы не скрипнула. Чтобы не услышали. Чтобы не узнали. Но что-то внутри говорило: «Ты ещё вернёшься к ней». И он возвращался. Через год. Через два. Каждый раз - открывал. Смотрел. Закрывал. Пока не понял. Что за шкафом - не просто фотографии. Что за шкафом - тайна. Которую дед не может рассказать. Которую отец не может объяснить. Которую он не может понять. Пока не может. Пока не увидит. Пока не узнает. Пока не - навсегда.

Киев, 2016 год

Кухня. Максим за столом. Молча. Смотрел в тарелку. На борщ. На сметану. На хлеб. На то, что было. На то, что будет. На то, чего нет.

Дед у окна. Стоял. Спиной. Курил. Или делал вид. Или просто стоял. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что - дед. А дед - это не слово. Это не роль. Это не профессия. Это - всё.

Максим поднял голову. Посмотрел на него. На спину. На седину. На то, как он стоит. Медленно. Тяжело. . Спросил:

- Дед, а ты воевал?

Дед не обернулся. Не вздрогнул. Не остановился. Просто ответил. Тихо. Спокойно. Как будто ждал. Как будто знал. Как будто - навсегда.

- Воевал.

Максим:

- А в какой войне?

Дед:

- В одной.

Максим:

- В какой?

Дед:

- Не твоё дело.

Максим:

- Почему?

Дед:

- Потому что ты не поймёшь.

Максим:

- А если пойму?

Дед замолчал. Долго. Стоял. Спиной. Не двигался. Потом сказал:

- Тогда будет хуже.

Максим не понял. Не понял, почему «хуже». Не понял, почему не «лучше». Не понял, почему - так. Он думал: «Что может быть хуже, чем не знать? Что может быть хуже, чем молчание? Что может быть хуже, чем - ничего?»

Он не догадывался, что дед боится не того, что Максим не поймёт. А того, что он поймёт. И осудит. И что там были русские. И что они были вместе. И что они делили хлеб. И что они спасали друг друга. И что они молчали.

Дед молчал. Максим ушёл. В комнату. К столу. К тетради. К тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Он не знал, что делать. Не знал, что думать. Не знал, что чувствовать.

Дед стоял у окна. Смотрел на улицу. На людей. На машины. На то, что было. На то, что будет. На то, чего нет. Он думал: «Он спрашивает. Как я. Когда-то. И я не знаю. Как мой отец. Когда-то. И никто не знает. Как всегда.

Киев, 2016 год. Комната деда

Комната пахла пылью и старыми фотографиями. Шкаф. Большой. Тёмный. С резьбой. С дверцей, которая скрипела. С полками, которые прогибались. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Дед один. Сидел на кровати. Потом встал. Медленно. Тяжело. Колени хрустнули. Подошёл к шкафу. Открыл дверцу. Медленно. Осторожно. Чтобы не скрипнула. Чтобы не услышали. Чтобы не узнали.

На верхней полке - коробка. Старая. Картонная. С надписью. Неразборчивой. Стёртой. Как всё. Что было. Что есть. Что будет. Он достал коробку. Поставил на кровать. Открыл. Внутри - фотографии. Много. Чёрно-белые. Пожелтевшие. С загнутыми углами. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он взял одну. Долго смотрел. На фотографии - двое. Он и ещё один человек. Молодые. Смеются. Обнимаются. Счастливые. Как будто войны не было. Как будто смерти не было. Как будто всё было хорошо. И это было самое страшное. Потому что это было не так. Потому что война была. И смерть была. И всё было плохо. Но на фотографии - смеялись. Потому что были молодыми. Потому что не знали. Потому что думали, что всё впереди. А впереди было только молчание.

Максим зашёл. Тихо. Неслышно. Как все дети. Как все. Как всегда. Он увидел. Через плечо деда. Фотографию. Двух молодых людей. Которые смеялись. Которые были вместе. Которые - навсегда.

Дед обернулся. Увидел. Замер. Молчал. Долго. Смотрел на Максима. На его глаза. На его лицо. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом сказал:

- Иди.

Максим:

- Кто это?

Дед:

- Никто.

Максим:

- Это ты.

Дед:

- Иди.

Максим ушёл. Молча. В комнату. К столу. К тетради. К тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Дед остался. С фотографией. С прошлым. С тем, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он смотрел на фотографию. Долго. Молча. На двух молодых людей. Которые смеялись. Которые были вместе. Которые - навсегда. Он думал: «Ты был мне братом. Больше, чем братом. Ты был - мной. А я - тобой. И мы были вместе. И мы делили хлеб. И мы спасали друг друга. И мы молчали. ».