РАСКОЛ

Башня падает. Кубики разлетаются. По полу. Под диван. За шкаф. Везде. Артём смотрит на них. Не плачет. Просто смотрит. Долго. Молча. Как дед. Как все. Как всегда.

Бабушка заходит. Видит. Садится рядом. На пол. Тяжело. Колени хрустят. Она старая. Усталая. Но садится. Потому что нужно. Потому что он - здесь. Потому что он - внук. Потому что он - всё.

Артём смотрит на неё. Спрашивает:

- А дед вернётся?

Бабушка молчит. Долго. Смотрит на кубики. На пол. На то, что рассыпалось. На то, что можно собрать. На то, что нельзя. На то, что будет. На то, что уже было. На то, что никогда не будет.

Потом плачет. Тихо. Чтобы не испугать. Но плачет. Слёзы текут. По щекам. По морщинам. По тому, что было. По тому, что будет. По тому, чего нет.

- Нет, - говорит она. - Не вернётся.

Артём не понимает, почему она плачет. Не понимает, почему «нет». Не понимает, почему дед не вернётся. Он просто запоминает. Слова. Интонацию. Слёзы. Всё. Как запоминают дети. Как запоминают все. Как запоминают навсегда.

Он берёт кубик. Ставит на другой. Башня растёт. Снова. Он старается. Смотрит. Не дышит. Чтобы не упала. Чтобы не рассыпалась. Чтобы не исчезла.

Он не знает, что «Берлин» - это город. Что дед дошёл до него. Что там были другие люди. Что среди них были украинцы. Что они были вместе. Что они делили хлеб. Что они спасали друг друга. Что они молчали. Как все. Как всегда.

Он не знает. Он просто строит. И это - правильно. Потому что дети строят. Даже когда всё рушится. Даже когда всё падает. Даже когда всё - против них. Они строят. Потому что не знают. Что это - больно. Что это - страшно. Что это - навсегда.

Бабушка смотрит на него. И думает: «Он строит. Как будто ничего не случилось. Как будто дед не умер. Как будто всё хорошо. И это - правильно. Пусть строит. Пусть не знает. Пусть будет ребёнком. Пусть будет счастливым. Пусть будет. Хотя бы он. Хотя бы сейчас. Хотя бы немного».

Киев, 2007 год

Комната пахла табаком и старыми книгами. Запах въелся в обои, в шторы, в ковёр. Его не выветривали. К нему привыкли. Как привыкают ко всему, что нельзя изменить. Как привыкают к боли. Как привыкают к молчанию.

Максим на диване. Ноги болтаются. Не достают до пола. Он смотрит на деда. Дед в кресле. Молчит. Смотрит в стену. Он не двигается. Не говорит. Просто сидит. И это - его способ быть. Его способ жить. Его способ ждать.

Максим дёргает его за рукав:

- Расскажи.

Дед не оборачивается. Не смотрит. Не отвечает. Долго. Молчит. Потом:

- Нечего рассказывать.

Максим:

- А про войну?

Дед:

- Нечего.

Встаёт. Выходит. Медленно. Тяжело. Колени хрустят. Он старый. Усталый. Но встаёт. Потому что не может. Потому что не хочет. Потому что не умеет. Говорить. Рассказывать. Вспоминать. Всё. Что было. Что есть. Что будет.

Мать на кухне. Слышала. Говорит:

- Он же спрашивает. Расскажи ему что-нибудь.

Дед качает головой:

- Что я ему расскажу? Что там было? Он не поймёт.

Мать:

- Он поймёт.

Дед:

- Нет. Он не должен понимать. Пока не должен.

Максим слышит из-за двери. Не понимает, что значит «пока». Запоминает. Слово. Интонацию. Всё. Как запоминают дети. Как запоминают все. Как запоминают навсегда.

Он не знает, что дед боится не того, что Максим не поймёт. А того, что он поймёт. И осудит. И что там были русские. И что они были вместе. И что они делили хлеб. И что они спасали друг друга. И что они молчали. Как все. Как всегда.

Дед стоит в коридоре. Смотрит на дверь. За которой - внук. Который спрашивает. Который хочет. Который ждёт. И он не может. Не умеет. Не хочет.

Он идёт на кухню. Садится. Закуривает. Дым поднимается. К потолку. К тому, что было. К тому, что будет. К тому, чего нет. Он смотрит на дым. И думает: «Может, потом. Может, когда вырастет. Может, когда поймёт. Может, когда я смогу. Когда-нибудь. Потом».

Максим выходит из комнаты. Идёт на кухню. Садится рядом. Молчит. Дед смотрит на него. Сверху вниз. Как на что-то маленькое. Но важное. Что-то, что нужно защитить. Что-то, что нужно сохранить. Что-то, что нужно спасти.

- Ты чего? - спрашивает дед.

Максим:

- Ничего. Просто сижу.

Дед:

- Иди играй.

Максим:

- Не хочу.

Дед:

- Почему?

Максим:

- Хочу с тобой.

Дед молчит. Долго. Смотрит на него. Потом:

- Сиди.

Максим сидит. Молчит. Дед сидит. Молчит. Оба молчат. Потому что иногда молчание - это единственное, что остаётся. И иногда - это лучшее, что можно дать. Просто быть рядом. Просто сидеть. Просто молчать. Вместе.

Мать заходит. Смотрит на них. На деда. На сына. На то, как они сидят. Молчат. Понимают. Без слов. Без объяснений. Без всего. Просто - понимают. Потому что рядом. Потому что вместе. Потому что - семья.

Москва. Похороны

Кладбище пахло землёй и венками. Свежими. С мокрыми лентами. С буквами. С чем-то, что нельзя прочитать. Что-то, что нельзя понять. Что-то, что нельзя забыть.

Люди в чёрном. Много. Старые. Молодые. С палочками. С детьми. С лицами. С глазами. С тем, что нельзя назвать. Они стояли. Молчали. Смотрели. На гроб. На фотографию. На то, что было. На то, что будет. На то, чего нет.

Артём стоял в стороне. Держал бабушку за руку. Крепко. Чтобы не упала. Чтобы не ушла. Чтобы не исчезла. Бабушка плакала. Тихо. Чтобы не пугать. Но плакала. Слёзы текли. По щекам. По морщинам. По тому, что было. По тому, что будет. По тому, чего нет.

На фотографии деда - военная форма. Молодой человек. Усталые глаза. Без наград. Без подписи. Без всего. Просто - человек. Который воевал. Который дошёл до Берлина. Который молчал. Как все. Как всегда.

Все говорили:

- Ветеран.

- Воевал.

- Дошёл до Берлина.

Артём знал эти слова. Слышал раньше. Много раз. Каждый год. Девятого мая. Но не понимал, что они значат. Не понимал, что за ними стоит. Не понимал, что за ними - жизнь. И смерть. И всё. Что за ними - дед. Который умер. Который не рассказал. Который молчал. Как все. Как всегда.

Он смотрел на фотографию. Долго. Молча. На молодого человека в форме. На усталые глаза. На то, что нельзя понять. На то, что нельзя забыть. На то, что нельзя простить.

Он знал: это его дед. Но не помнил голоса. Не помнил лица. Не помнил слов. Только запах табака. Только тяжёлую руку на голове. Только что-то смутное. Что-то, что нельзя назвать. Что-то, что останется. Навсегда.

Он отвернулся. Пошёл к бабушке. Она плакала. Он не понимал. Стоял рядом. Молчал. Как дед. Как все. Как всегда.

А за кладбищем - город. Люди. Машины. Жизнь. Которая идёт. Не ждёт. Не останавливается. Не смотрит на него. Не понимает. Не знает. Просто идёт. Как шла всегда. Как будет идти. Как идёт сейчас. Без деда. С ним. Рядом. Везде.

Киев. Шкаф

Шкаф был старый. Тёмный. С резьбой. С дверцей, которая скрипела. С полками, которые прогибались. С чем-то, что нельзя назвать. Что-то, что нельзя понять. Что-то, что нельзя забыть.

Максим открыл дверцу. Медленно. Осторожно. Чтобы не скрипнула. Чтобы не услышали. Чтобы не узнали. На верхней полке - коробка. Старая. Картонная. С надписью. Неразборчивой. Стёртой. Как всё. Что было. Что есть. Что будет.

Он достал коробку. Поставил на пол. Открыл. Внутри - фотографии. Много. Чёрно-белые. Пожелтевшие. С загнутыми углами. С чем-то, что нельзя назвать. Что-то, что нельзя понять. Что-то, что нельзя забыть.

Он взял одну. Дед в военной форме. Молодой. Усталые глаза. Без наград. Без подписи. Без всего. Просто - человек. Который воевал. Который дошёл до чего-то. Который молчал. Как все. Как всегда.

Дед зашёл. В комнату. Тихо. Неслышно. Как все старики. Как все, кто привык не мешать. Он увидел. Коробку. Фотографии. Внука. На полу. С тем, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Максим поднял голову. Спросил:

- Дед, а это кто?

Дед молчал. Долго. Смотрел на фотографию. На себя. Молодого. Усталого. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

- Это я, - сказал он.

Максим:

- А где?

Дед:

- Далеко.

Забрал фотографию. Кладёт обратно. В коробку. Закрывает. Ставит на полку. Закрывает шкаф. Медленно. Осторожно. Чтобы не скрипнула. Чтобы не услышали. Чтобы не узнали.

Максим смотрел на шкаф. На дверцу. На резьбу. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Он знал, что дед воевал. Это не секрет. Но в какой войне - он не помнил. Думал: может, Афганистан. Может, что-то ещё. Дед никогда не уточнял.

Максим пытался вспомнить, слышал ли он когда-нибудь от деда слово «война». Нет. Дед никогда не говорил этого слова. Он говорил «там». Или «тогда». Или ничего. Или молчал. Как все. Как всегда.

Максим смотрел на закрытый шкаф. Что-то внутри говорило: «Ты ещё вернёшься к нему». И он возвращался. Через год. Через два. Каждый раз - открывал. Смотрел. Закрывал. Пока не понял. Что за шкафом - не просто фотографии. Что за шкафом - тайна. Которую дед не может рассказать. Которую Максим не может понять. Которую они оба чувствуют. Но не могут. Не умеют. Не хотят. Потому что слова - это слишком. Слишком много. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком - навсегда.

Дед стоял в коридоре. Смотрел на дверь. За которой - внук. Который спрашивает. Который хочет. Который ждёт. И он не может. Не умеет. Не хочет. Потому что слова застревают в горле. Как застревали у его отца. Как застревают у всех. Кто видел. Кто помнит. Кто не может.

Он думал: «Может, потом. Может, когда вырастет. Может, когда поймёт. Может, когда я смогу. Когда-нибудь. Потом».

Параллель

В Москве Артём смотрел на фотографию деда на стене. Долго. Молча. На молодого человека в форме. На усталые глаза. На то, что нельзя понять. На то, что нельзя забыть. На то, что нельзя простить.

Он спросил мать:

- А он был хорошим?

Мать ответила:

- Да. Он был хорошим.

Артём:

- А почему он не рассказывал?

Мать:

- Потому что война - это не то, о чём говорят просто так.

Артём не понял. Не понял, почему «не то». Не понял, почему «просто так». Не понял, почему нельзя. Он просто запомнил. Слова. Интонацию. Всё. Как запоминают дети. Как запоминают все. Как запоминают навсегда, что «война» - это не слово. Это - жизнь. И смерть. И всё. Что за этим словом - дед. Который умер. Который не рассказал. Который молчал. Как все. Как всегда.

В Киеве Максим смотрел на закрытый шкаф. Долго. Молча. На дверцу. На резьбу. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он спросил деда:

- А ты был хорошим?

Дед молчал. Долго. Смотрел на него. Сверху вниз. Как на что-то маленькое. Но важное. Что-то, что нужно защитить. Что-то, что нужно сохранить. Что-то, что нужно спасти.

Потом сказал:

- Я был разным. Как все.

Максим не понял. Не понял, почему «разным». Не понял, почему «как все». Не понял, почему нельзя просто сказать «да» или «нет».

Глава 4 «Первый класс»

Москва, 2009 год

Первое сентября пахло краской и мокрым асфальтом. Ночью прошёл дождь, и теперь двор школы блестел лужами. В лужах отражалось небо - серое, низкое, осеннее. Дети с портфелями. Банты. Гладиолусы. Галстуки. Всё новое. Всё наглаженное. Всё непривычное.

Мать вела Артёма за руку. Крепко. Как будто боялась, что он вырвется. Убежит. Исчезнет. Но он не вырывался. Шёл. Ровно. Спокойно. Смотрел на других. На их лица. На их страх. На их радость. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он не волновался. Не боялся. Не радовался. Просто шёл. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что все идут. Потому что - первый класс. Потому что - начало. Чего? Он не знал. Никто не знал. Но все шли. И он шёл.

Мать остановилась у ворот. Присела. Поправила воротник. Гладиолусы. Портфель. Всё. Как надо. Как правильно. Как у всех.

- Ты не бойся, - сказала она.

Артём посмотрел на неё. Сверху вниз. Как на что-то маленькое. Но важное. Что-то, что нужно успокоить. Что-то, что нужно защитить. Что-то, что нужно спасти.

- Я не боюсь, - сказал он.

И это была правда. Он не боялся. Не потому, что был смелым. А потому, что не понимал. Чего бояться. Что может случиться. Что будет. Он просто стоял. И смотрел. И ждал. Когда начнётся. Когда кончится. Когда всё будет. Как всегда.

Мать улыбнулась. Через силу. Потому что надо. Потому что он смотрит. Потому что он ждёт. Потому что он - сын. А сын не должен видеть. Не должен знать. Не должен понимать. Пока не должен.

Она поцеловала его в лоб. Отпустила руку. Подтолкнула к воротам. Он пошёл. Не оборачиваясь. Потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что так - взрослые. Они не оборачиваются. Они идут вперёд. Даже когда не знают, что там. Даже когда боятся. Даже когда хотят обернуться. Но не оборачиваются. Потому что - взрослые. Потому что - надо.

Класс пах мелом и новыми учебниками. Парты. Стулья. Доска. Цветы на столе. Всё новое. Всё чужое. Всё непривычное.

Артём сел за парту. У окна. Чтобы видеть двор. Чтобы видеть, как мать уходит. Чтобы видеть, как она оборачивается. Один раз. Второй. Третий. Пока не исчезнет. Пока не станет маленькой точкой. Пока не растворится в городе. В жизни. В том, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он открыл тетрадь. Новую. Чистую. Белую. С запахом бумаги. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Зачем он здесь. Не знал, что будет. Не знал, что писать. Но он был здесь. И это - правильно. Потому что иногда просто быть - это уже достаточно. Просто сидеть. Просто смотреть. Просто ждать. Когда начнётся. Когда кончится. Когда всё будет.

Учительница вошла. Молодая. Улыбающаяся. С журналом. С указкой. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Она встала у доски. Посмотрела на них. На детей. На их лица. На их страх. На их радость. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

- Здравствуйте, дети, - сказала она. - Я ваша учительница.

Они ответили хором. Нестройно. Кто-то громче. Кто-то тише. Кто-то молчал. Как всегда. Как все. Как везде.

Она начала перекличку. Читала фамилии. Дети поднимали руки. Или говорили «я». Или молчали. Пока не дошли до него.

- Артём Соколов.

Он поднял руку. Не сразу. Медленно. Как будто не был уверен. Как будто не знал. Как будто не хотел. Но поднял. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что - он.

Учительница посмотрела на него. Улыбнулась. Спросила:

- Кто твой дед?

Артём не понял. Почему дед? Почему сейчас? Почему здесь? Но ответил. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что - дед.

- Ветеран, - сказал он. - Дошёл до Берлина.

Учительница кивнула. Записала что-то в журнал. Спросила:

- А где воевал?

Артём:

- На фронте. Как все.

Учительница:

- А подробнее?

Артём:

- Не помню. Он умер, когда мне было пять.

Учительница:

- А родители не рассказывали?

Артём:

- Говорят: «Это святое. Не спрашивай».

Учительница замолчала. Посмотрела на него. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом кивнула. Перешла к следующему. К другой фамилии. К другой жизни. К другой судьбе. К тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Артём молчал. Смотрел в тетрадь. На чистую страницу. На белое. На пустое. На то, что можно заполнить. На то, что можно испортить. На то, что можно оставить. Как есть. Как было. Как будет.

Он знал факт. Ветеран. Берлин. Война. Но не помнил человека. Не помнил голоса. Не помнил лица. Не помнил слов. Только запах табака. Только тяжёлую руку на голове. Только что-то смутное. Что-то, что нельзя назвать. Что-то, что нельзя понять. Что-то, что нельзя забыть.

Киев, 2009 год

Школьный двор пах мокрым асфальтом и опавшими листьями. Первое сентября. Но листья уже падали. Как будто осень пришла раньше. Как будто знала. Как будто ждала. Как будто - навсегда.

Дед вёл Максима за руку. Крепко. Как будто боялся, что он вырвется. Убежит. Исчезнет. Но Максим не вырывался. Шёл. Ровно. Спокойно. Смотрел на других. На их лица. На их страх. На их радость. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

У школы остановились. Дед присел. Тяжело. Колени хрустнули. Он старый. Усталый. Но присел. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что - внук. Потому что - начало. Потому что - всё.

Он посмотрел на Максима. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом сказал:

- Учись. Но думай сам.

Максим:

- А как?

Дед:

- Сам. Я не скажу.

Встал. Медленно. Тяжело. Колени хрустнули снова. Отпустил руку. Пошёл. Не оборачиваясь. Потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что так - взрослые. Они не оборачиваются. Они идут вперёд. Даже когда не знают, что там. Даже когда боятся. Даже когда хотят обернуться. Но не оборачиваются. Потому что - взрослые. Потому что - надо.

Максим смотрел вслед. Долго. Молча. На спину. На седину. На то, как дед идёт. Медленно. Тяжело. Как солдат. Как все. Как всегда. Он не понимал. Почему «думай сам». Почему «я не скажу». Почему нельзя просто сказать. Просто объяснить. Просто помочь.

Класс пах мелом и старыми книгами. Парты. Стулья. Доска. Цветы на столе. Всё чужое. Всё непривычное. Всё - новое.

Максим сел за парту. У окна. Чтобы видеть двор. Чтобы видеть, как дед уходит. Чтобы видеть, как он не оборачивается. Чтобы видеть, как он исчезает. За углом. За поворотом.

Учительница вошла. Немолодая. Усталая. С журналом. С указкой. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Она встала у доски. Посмотрела на них. На детей. На их лица. На их страх. На их радость. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

- Здравствуйте, дети, - сказала она. - Я ваша учительница.

Они ответили хором. Нестройно. Кто-то громче. Кто-то тише. Кто-то молчал. Как всегда. Как все. Как везде.

Она начала перекличку. Читала фамилии. Дети поднимали руки. Или говорили «я». Или молчали. Пока не дошли до него.

- Максим Коваленко.

Он поднял руку. Не сразу. Медленно. Как будто не был уверен. Как будто не знал. Как будто не хотел. Но поднял. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что - он.

Учительница посмотрела на него. Спросила:

- Кто твой дед?

Максим не понял. Почему дед? Почему сейчас? Почему здесь? Он не знал. Но ответил. Потому что надо. Потому что так правильно. Потому что - дед.

- Ветеран, - сказал он.

Учительница:

- А где воевал?

Максим:

- Не знаю.

Учительница:

- Спроси у него.

Максим:

- Я спрашивал. Он не говорит.

Учительница замолчала. Посмотрела на него. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом кивнула. Перешла к следующему. К другой фамилии. К другой жизни. К другой судьбе. К тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Максим молчал. Смотрел в тетрадь. На чистую страницу. На белое. На пустое. На то, что можно заполнить. На то, что можно испортить. На то, что можно оставить. Как есть. Как было. Как будет.

Он понимал: она тоже не знает. Учительница. Взрослая. Умная. С журналом. С указкой. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Она тоже не знает. И это было странно. И страшно. И правильно. Потому что иногда не знать - это единственное, что остаётся. Единственное, что объединяет. Единственное, что - правда.

Он открыл тетрадь. Написал что-то. Неважное. Незначительное. Не то. Потому что не знал, что писать. Потому что не знал, зачем. Потому что не знал, что будет. Он просто писал.

Москва. Урок мужества

Урок мужества. Так называлось. Урок. Мужества. Слова. Простые. Понятные. Но за ними - что-то другое. Что-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Учительница у доски. Рассказывала о войне. О Великой Отечественной. О подвигах. О героях. О том, как важно помнить. О том, как важно чтить. О том, как важно - не забывать.

Артём слушал. Не понимал. Не понимал, при чём тут его дед. Не понимал, почему это - про него. Не понимал, почему это - про всех. Не понимал, почему это - про него. Про Артёма. Про мальчика. Который сидел за партой. У окна. С тетрадью. С ручкой. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он поднял руку. Учительница кивнула. Он спросил:

- А мой дед тоже воевал?

Учительница:

- Да. Все воевали.

Артём:

- А где?

Учительница:

- Это надо спросить у семьи.

Артём:

- У меня нет семьи, которая знает.

Учительница:

- Спроси у мамы.

Артём:

- Мама не знает.

Учительница:

- Тогда у бабушки.

Артём:

- Бабушка плачет.

Учительница замолчала. Посмотрела на него. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом кивнула. Перешла к другому. К другой теме. К другому уроку. К тому, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Артём понял: никто не знает. Никто. Ни учительница. Ни мама. Ни бабушка. Никто. Только дед. Который умер. Который не рассказал. Который молчал.

Он смотрел в учебник. На фотографии. На солдат. На лица. На глаза. На то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Не его дед. Просто фотография. Просто солдаты. Просто люди. Которые воевали. Которые умирали. Которые молчали. Как все. Как всегда.

Его дед - другой. Но не помнил, какой. Не помнил, как выглядел. Не знал, как говорил. Не знал, как молчал. Знал только, что - был. Что - воевал. Что - дошёл. До Берлина. До чего-то. До того, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он закрыл учебник. Положил на парту. Посмотрел в окно. На двор. На детей. На качели. На жизнь. Которая идёт. Не ждёт. Не останавливается. Не смотрит на него. Не понимает. Не знает. Просто идёт. Как шла всегда. Как будет идти. Как идёт сейчас. Без деда. С ним. Рядом. Везде.

Он думал: «Я знаю, что он воевал. Но я не знаю его. Не знаю, какой он был. Не знаю, что он любил. Не знаю, чего боялся. Не знаю, о чём молчал. Я знаю только факт. Ветеран. Берлин. Война. И это - всё. Всё, что осталось. Всё, что есть. Всё, что будет».

Киев. Урок истории

Урок истории. Учитель у карты. Большой. С указкой. С очками. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Рассказывал о казаках. О гетманах. О битвах. О том, как важно знать. О том, как важно помнить. О том, как важно - не забывать.

Максим слушал. Не понимал. Не понимал, при чём тут его дед. Не понимал, почему это - про него. Не понимал, почему это - про всех. Не понимал, почему это - про него. Про Максима. Про мальчика. Который сидел за партой. У окна. С тетрадью. С ручкой. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть.

Он поднял руку. Учитель кивнул. Он спросил:

- А мой дед воевал?

Учитель:

- Спроси у деда.

Максим:

- Он не говорит.

Учитель:

- Тогда не спрашивай.

Максим:

- Почему?

Учитель:

- Потому что не все хотят вспоминать.

Максим замолчал. Посмотрел на учителя. Долго. Молча. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Потом кивнул. Отвернулся. К окну. К двору. К жизни. Которая идёт. Не ждёт. Не останавливается. Не смотрит на него. Не понимает. Не знает. Просто идёт. Как шла всегда. Как будет идти. Как идёт сейчас. Без деда. С ним. Рядом. Везде.

Дом. Кухня. Дед сидит. Молчит. Смотрит в стену.

Максим заходит. Садится рядом. Молчит. Долго. Потом спрашивает:

- Дед, а ты воевал с казаками?

Дед:

- Нет.

Максим:

- А с кем?

Дед:

- Не с казаками.

Максим:

- А с кем?

Дед:

- Потом.

Максим:

- Когда потом?

Дед:

- Когда вырастешь.

Максим:

- Я уже вырос.

Дед:

- Нет. Ещё нет.

Встаёт. Выходит. Медленно. Тяжело. Колени хрустят. Он старый. Усталый. Но встаёт. Потому что не может. Потому что не хочет. Потому что не умеет. Говорить. Рассказывать. Вспоминать. Всё. Что было. Что есть. Что будет.

Максим остаётся. Один. На кухне. С чем-то, что нельзя назвать. Что нельзя понять. Что нельзя забыть. Он не понимает, что значит «ещё нет». Думает: «Я уже большой. Я всё понимаю». Он не знает, что «ещё нет» - это правда. Что он ещё не понимает. Что он ещё не готов. Что он ещё не видел. Что он ещё не знает. Что он ещё не - он.

Но он запоминает. Слова. Интонацию. Всё. Как запоминают дети. Как запоминают все. Как запоминают навсегда. Он запоминает. И это - правильно. Потому что иногда запомнить - это единственное, что можно. Единственное, что остаётся. Единственное, что - правда.

Параллель