Вторая семья

Не трогаю их. Вместо этого беру с соседней полки потрёпанный томик «Грозового перевала» – зачитанный, с загнутыми уголками. Мой. Тот, что читала до замужества, когда ещё верила в настоящую любовь. Кладу книгу в сумку поверх свитеров.

Иду в детскую к Свете. На стене висят её рисунки – мы все вчетвером под ярким солнцем, с улыбками до ушей. На одном из них она подписала неровными буквами: «Моя семья».

Семья. Нет больше семьи. Есть только осколки.

В углу сидит огромный плюшевый медведь – подарок Димы на последний день рождения. Дорогой, красивый, с атласным бантом. Света его обожает. Но он не поместится.

Захожу в комнату Егора. На стене постер панк-рок группы, которую Дима называет «шумом для дебилов». Егор повесил его тайком, когда отца не было дома. Маленький акт бунта.

Мой сын уже давно знает, что такое жить под контролем. Он просто привык.

– Мам, а что мы делаем?

Оборачиваюсь так резко, что в шее стреляет. Светка стоит в дверном проёме в пижамке с единорогами, протирая заспанные глаза. Мой маленький ангел. Моя девочка, которую я сейчас обману.

– Мы… мы поедем к тёте Ире. На несколько дней. – Голос дрожит, несмотря на все усилия.

– А почему так поздно? – Света подходит ближе, и в её глазах проступает тревога. Дети чувствуют ложь кожей.

– Потому что… – глотаю, пытаясь найти слова, которые не разрушат её доверие окончательно. – Потому что так получилось, детка.

– А папа знает?

Очередной удар ножом. Папа знает. Папа знает всё – мои мысли, мои чувства, мои страхи. Папа всегда всё знает лучше меня. Но сейчас папа не узнает ничего, пока не вернётся домой и не найдёт пустые комнаты.

– Папа… папа приедет позже.

– Мамочка, – Света хватает меня за руку, и в её голосе слышится плач. – А мы вернёмся? Я не хочу к тёте Ире. Я хочу домой.

Её маленькие пальчики сжимают мою ладонь, и меня разрывает на части. Она не понимает. Не может понять. Для неё этот дом – безопасность, любовь, семья. Она не знает, что семья может быть тюрьмой, а любовь – цепями.

– Конечно, вернёмся, – лгу, и каждое слово обжигает горло. – Это ненадолго.

Но Света не успокаивается. Она начинает плакать – тихо, жалобно, и этот звук разрывает меня пополам. Падаю на колени перед ней, обнимаю, чувствуя, как её маленькое тело содрогается от рыданий.

– Тише, тише, солнышко. Всё будет хорошо.

Как же я устала от этой лжи. От необходимости постоянно говорить, что всё хорошо, когда всё рушится.

В коридоре появляется Егор. Рюкзак через плечо, куртка в руках. Он готов. Но его лицо… Боже, его лицо. Он смотрит на меня так, словно видит впервые. И то, что он видит, ему не нравится.

– Что происходит? – Его голос сухой, взрослый. Слишком взрослый для пятнадцати лет.

Встаю, всё ещё обнимая Свету, которая уткнулась мне в плечо.

– Мы едем к тёте Ире. Ненадолго.

– Сколько это «ненадолго»? – В его глазах читается холодный скептицизм. – Неделя? Месяц? Навсегда?

Последнее слово он произносит с особой интонацией, и понимаю – он знает. Мой сын знает, что это не временная поездка. Что мама окончательно сошла с ума и тащит их в неизвестность.

– Егор…

– Не надо, – обрывает он меня. – Не надо объяснять. Я понял.

И в этом «я понял» слышится такое презрение, такое разочарование, что хочется исчезнуть. Мой собственный сын смотрит на меня, как на предательницу. И он прав. Я и есть предательница. Предаю его привычный мир, его отца, его дом.

– Собирайте вещи, – говорю, и голос звучит чужим. – Сейчас же.

Егор смотрит на меня ещё несколько секунд, потом разворачивается и уходит в свою комнату. Слышу, как он швыряет что-то в рюкзак – резко, со злостью. Каждый звук как пощёчина.

Света всё ещё плачет, но теперь тише – устало, безнадежно. Беру её за руку и веду в детскую.

– Что тебе взять, солнышко?

Она показывает на полку с игрушками. Там их десятки – плюшевые звери, куклы, конструкторы, которые Дима привозил из командировок.

– А Мишку можно? – Она показывает на огромного медведя.

– Мишка не поместится, детка.

– Но он будет очень одинокий! И грустный! – Новые слёзы катятся по щекам.

– Мишка останется здесь. Будет охранять дом, – говорю, и ложь режет горло.

Набиваем её маленький чемоданчик самым необходимым. Она берёт старого потёртого зайца – с одним глазом, которого таскает с собой с трёх лет. Зайца, который пережил бесчисленные стирки, которого Дима называл «рвань» и требовал выбросить.

За окном снова гудит машина. Бросаюсь к окну, пульс стучит в висках. Опять мимо.

– Пошли, – говорю детям. – Быстро.

Мы спускаемся вниз. В прихожей хватаю ключи от машины. Руки дрожат так сильно, что ключи звенят, как колокольчики. На секунду замираю у зеркала – бледное лицо, безумные глаза, растрёпанные волосы. Не женщина, а привидение.

Егор молча берёт чемоданчик Светы. Света прижимает к груди своего потёртого зайца и оглядывается на дом.

– А если папа вернётся и не найдёт нас?

– Папа поймёт, – говорю, и даже сама не знаю, что это должно означать.

Мы выходим на крыльцо. Ночной воздух холодный, пахнет осенью. Света дрожит в тонкой курточке, и обнимаю её за плечи.

Машина заводится с первого раза – хороший знак. Дети садятся сзади. Света сразу же сворачивается калачиком, прижимая зайца к щеке. Егор надевает наушники и смотрит в окно. Отгораживается от меня, от всего этого кошмара.

Включаю задний ход и медленно выезжаю с подъездной дорожки. В зеркале заднего вида наш дом выглядит как картинка – ухоженный, красивый, теплый. Дом мечты. Моя золотая клетка.

Выезжаю на главную дорогу. Адреналин всё ещё бурлит в крови, каждые фары в зеркале заставляют напрячься. Разумом понимаю – он на встрече, он даже не знает, что я уехала. Но тело не слушает разум. Оно всё ещё в режиме бегства.

Белый седан сзади – такой же, как у него. Сжимаю руль сильнее, слежу за ним в зеркало. Проезжаю перекрёсток, седан поворачивает налево. Выдыхаю.

Света спит, прижимая к себе зайца. Егор надевает наушники и отворачивается к окну. Молчит. Наказывает меня своим молчанием.

Огни дома уже далеко позади. Точка в зеркале – и исчезает.

Шоссе пустынно. Только редкие фуры проносятся мимо с включёнными фарами. Адреналин постепенно отпускает. Руки всё ещё дрожат на руле, но уже не так сильно. Дыхание выравнивается.

Воздух из приоткрытого окна пахнет осенью и свободой. Он кажется другим – не домашним, не знакомым. Руль в руках – единственная реальность в этом хаосе. Дорога впереди – единственная определённость.

Я свободна. Впервые за шестнадцать лет никто не контролирует меня. Никто не объясняет, что я чувствую неправильно. Никто не превращает мою реальность в бред.

Я свободна.

И я никогда в жизни не чувствовала себя более одинокой и напуганной.

Телефон вибрирует на соседнем сиденье. Ирина. Она ждёт нас.

Отвечаю на звонок.

– Я еду, – шепчу. – Мы едем к тебе.

Глава 9

Ольга

Лифт дёргается на седьмом этаже, и желудок подскакивает вместе с ним. Дети жмутся ко мне: Света цепляется за рукав моей куртки, а Егор стоит с каменным лицом, глядя в потолок кабины. Пальцы дрожат, когда я нажимаю кнопку восьмого этажа.

– Мама, а мы долго будем жить у тёти Иры? – шепчет Света.

Не знаю, что ответить. Сглатываю ком в горле и глажу её по голове.

– Пока что да, солнышко.

– А папа знает, где мы? – Егор не поворачивается, но в его голосе что-то новое. Не просто обида – страх.

Дверь лифта открывается прежде, чем я успеваю соврать.

Квартира Ирины встречает нас запахом кофе, книг и её духов – терпких, с нотами сандала. Стою в прихожей, держа в руках наши убогие сумки, и мгновенно понимаю: мы в другом мире.

Здесь тесно. Очень тесно. Старый паркет потрескался у окна, на подоконнике – штабеля книг вперемешку с горшками фиалок. Диван стоит почти вплотную к журнальному столику, на котором громоздятся журналы, бумаги и кружка с недопитым чаем.

– Оля, проходи, – говорит Ирина спокойно, без лишних слов. Никаких «как дела», никаких объятий. Просто: проходи.

Делаю шаг в гостиную и спотыкаюсь о порог.

– Мама, – Света тянет меня за руку, – а где моя комната?

Под рёбрами сдавливает.

– Комната одна – моя, – объясняет Ирина терпеливо, приседая перед Светой. – А ты будешь спать здесь, на диване. С братом.

– На диване? – Света хлопает глазами. – А где мои игрушки?

– Те, что привезли, те и есть, – Ирина встаёт и идёт на кухню. – Чай кому?

– А где мой стол? Где я буду делать уроки? – продолжает допытываться Света.

Егор резко поворачивается к ней:

– Заткнись! Не видишь, что тётя Ира и так нам помогает?

– Егор, не груби сестре, – одёргиваю, но он уже разворачивается ко мне. В его глазах – злость и отчаяние.

– А что тогда? – почти кричит он. – Мы что, правда будем жить в этой… в этой коммуналке? Лучше бы я с отцом остался!

Последние слова он выкрикивает и бежит к окну, утыкается лбом в стекло. Плечи дрожат. Стою посреди чужой гостиной с сумками в руках.

Что я наделала?

Ирина возвращается с подносом – на нём чайник, кружки, печенье. Ставит всё на журнальный столик, отодвигая бумаги.

– Садитесь, – говорит она просто. – Будем знакомиться заново.

Света робко устраивается на краешке дивана, Егор не отходит от окна. Сажусь рядом с дочкой и проваливаюсь в мягкие подушки. Диван старый, пружины просели.

– Тётя Ира, – тихо спрашивает Света, – а почему у тебя так много книжек?

– Потому что я их читаю, – Ирина наливает чай в кружки с выцветшими картинками. – Хочешь, покажу?

Света кивает. Ирина встаёт, берёт с подоконника тонкую книжку с яркой обложкой.

– Вот. Про принцессу и дракона.

– А можно я буду читать?

– Конечно.

Егор наконец отходит от окна, садится на самый край дивана, как можно дальше от нас.

– А у нас дома библиотека была больше, – бросает он вызывающе.

Краснею, но Ирина только усмехается:

– Да? И часто ты туда заходил?

Егор молчит. Потому что в нашей идеальной библиотеке стояли книги, которые никто не читал. Они были частью интерьера.

– Ну вот и отлично, – кивает Ирина. – А здесь книжки рабочие. Каждую прочитала.

Она наливает себе чай, садится в единственное кресло – тоже старое, обтянутое выцветшим гобеленом.

– Слушайте, – говорит она деловито. – Правила дома. В восемь утра я ухожу на работу. Возвращаюсь около семи. Ключи висят вон там, на крючке. Егор, ты за старшего. После школы – сразу домой.

– А в какую школу мы пойдём? – спрашивает Света.

– В соседнюю. Завтра мама оформит документы.

Мама. Это я. Я должна оформлять документы, устраивать детей в школу, решать бытовые вопросы. А я даже не знаю, с чего начать.

– Ира, – начинаю, – я не знаю, как тебя благодарить…

– Потом спасибо скажешь, – обрывает она. – Сейчас надо дела решать.

Она встаёт, идёт к шкафу, достаёт постельное бельё.

– Вот. Диван раскладывается. Покажу, как.

Ирина действует быстро, чётко, без лишних слов. Раскладывает диван, стелет постель. Стою рядом, руки не слушаются. Не потому, что не умею – я делала это тысячу раз. А потому, что сейчас, в этом чужом доме, привычные действия кажутся бессмысленными.

– Ужинать что будете? – спрашивает она, заправляя подушки в наволочки.

– Мы не хотим вас беспокоить…

– Я спрашиваю, что будете есть. Суп есть, каша. Или макароны сварить.

– Макароны! – оживляется Света.

– Макароны так макароны.

Ужинаем молча. Макароны с сосисками – простая еда, которую Дима называл «едой для бедных». Но сейчас это кажется самым вкусным ужином в мире.

Света засыпает быстро – сказываются усталость и стресс. Егор ворочается ещё долго, но в конце концов сон побеждает. Сижу рядом с их постелью, слушаю дыхание.

– Иди на кухню, – тихо говорит Ирина из дверей. – Поговорим.

На кухне она ставит передо мной не чай и не валерьянку – рюмку коньяка. Себе наливает тоже.

– Пей, – говорит коротко.

Коньяк обжигает горло, но тепло разливается по телу. Делаю ещё глоток – мышцы наконец-то расслабляются.

– Рассказывай, – Ирина закуривает, открывает окно.

И я рассказываю. Всё. Про то, как нашла Диму с этой женщиной. Про его равнодушное «ну и что?». Про то, как он смотрел на меня, когда я собирала вещи, – как на истеричку, которая устраивает сцену.

– Я думала, он остановит меня, – шепчу. – Скажет, что всё исправит. Что она ничего для него не значит.

– А он?

– Помог донести сумки до машины.

Ирина молчит, затягивается сигаретой.

– И что теперь? – спрашивает наконец.

– Не знаю. Разведусь, наверное. Заберу детей…

– На что жить будешь?

Вопрос застаёт врасплох. Моргаю.

– Найду работу…

– Какую? – Ирина наклоняется через стол. – Ты шестнадцать лет домохозяйкой была. Диплом филолога – это не специальность, это хобби. Кому ты нужна в сорок лет без опыта работы?

Каждое слово – как удар. Но я понимаю: она права.

– Алименты…

– А ты думаешь, он будет их исправно платить? – Ирина тушит сигарету. – Ты думаешь, он просто так отдаст тебе детей? Оля, он уже планирует, как тебя уничтожить. Возможно, уже звонит адвокатам.

– Я сбежала с детьми. Это же можно как-то объяснить…

– Можно. Но Дима объяснит по-своему. Скажет, что ты психически неустойчива. Что лишила детей привычного образа жизни – школы, друзей. Что действовала неадекватно.

– Но он изменял!

– И что? Это не лишает его родительских прав. А вот твой побег с детьми… – она закуривает новую сигарету. – Это интереснее.

Накрывает паника. Представляю, как Дима с адвокатом строят план. Как описывают меня истеричкой, похитившей детей.

– Помнишь Лену Краснову? Мы с ней в институте учились.

Киваю. Лена была курсом младше, красивая, весёлая.

– Три года назад развелась с мужем. Тоже бизнесмен, тоже «приличный» человек. Он доказал суду, что она алкоголичка и неблагополучная мать. Привёл свидетелей, купил справки. Она осталась без детей и без копейки.

Мурашки по спине.

– Но это же неправда…

– А какая разница? Суд поверил ему. У него были адвокаты, связи, деньги. А у неё – что?

Молчу, потому что у Лены не было ничего. Как и у меня сейчас.

– Может, мне вернуться? – шепчу. – Попытаться всё наладить?

Ирина смотрит на меня долго, внимательно.

– А что наладить? Он изменял, изменяет и будет изменять. Просто теперь ты знаешь. Вопрос: ты можешь с этим жить?

Молчу.

– Думаешь, Егор не понимает, что происходит? – продолжает она. – Он не зря сказал, что лучше остался бы с отцом. Он злится на тебя за то, что ты разрушила его мир. Но если ты сейчас вернёшься с повинной головой, он будет презирать тебя всю жизнь.

Слова падают в тишину кухни, как камни в воду. Дороги назад нет.

– Что же мне делать? – шепчу.

– Бороться.

– Я не умею…

– Научишься. – Ирина наклоняется через стол, и в её глазах что-то жёсткое, стальное. – У меня есть знакомый адвокат. Хороший. Дорогой. Специализируется на разводах богатых. Это будет война, Оля. Дима попытается доказать, что ты плохая мать. Что детям с ним будет лучше. У него есть деньги, связи, опыт манипулирования людьми.

– А у меня?

– А у тебя есть правда. И адвокат, который умеет с этой правдой работать.

Она встаёт, идёт к окну, смотрит на ночной город.

– Я не хочу, чтобы ты стала такой историей, как Лена, – говорит, не оборачиваясь. – Не хочу, чтобы лет через пять ты работала продавщицей, снимала комнату в коммуналке и видела своих детей раз в неделю.

– А если я не справлюсь?

– Тогда всё будет именно так.

Мы сидим в тишине. За окном шумит ночная Москва – машины, сирены, чьи-то голоса.

– Мне страшно, – признаюсь.

– Это хорошо, – кивает Ирина. – Страх – это инстинкт выживания. Главное – не дать ему парализовать тебя.