Вторая семья

— Где ты был в прошлую пятницу? — спрашиваю.

И почему ты здесь, а не в Екатеринбурге?

— В пятницу? — пауза. — У Игоря. А командировку отменили в последний момент. Мы обсуждали новый контракт с «Евростроем».

— До скольки?— До... одиннадцати. Может, до половины двенадцатого. Ты же спала, когда я пришёл.

— А позавчера?

— На работе допоздна. — В голосе появляется напряжение. — Оля, что случилось? Ты какая-то... странная.

Странная. Конечно. Адекватная жена — это та, которая верит вранью.

— А три дня назад? — продолжаю тем же тоном.

— Три дня назад? — он хмурится, трудно жонглировать версиями. — Тоже работа. У нас сейчас аврал с проектом...

— Врёшь.

Слово падает тяжело, как кирпич. Дима замирает с открытым ртом.

— Что?

— Я была на улице Рябиновой, — говорю тихо, глядя прямо в глаза. — У дома номер восемь.

Воздух в комнате становится вязким. Время останавливается. Дима не шевелится. Только мышца на скуле дёргается. Раз. Два. Три.

— Рябиновой? — наконец выдавливает он. Голос фальшивый, деревянный. — Не припомню такой улицы. Это где?

— В Северном районе. Посёлок «Рассвет».

— А, может, один из клиентов там живёт? — он пожимает плечами, но жест выходит дёрганым. — У меня много объектов...

— У твоего «объекта» во дворе стоят красные детские качели. И садовый гном в синей шапочке.

Хризантемы выскальзывают из его рук. Падают на ковёр. Белые лепестки рассыпаются, как конфетти на похоронах.

— Оля... — он наклоняется, чтобы поднять цветы, но пальцы дрожат. — О чём ты говоришь?

— Там живёт женщина, — продолжаю методично вбивать гвозди в крышку гроба нашего брака. — Темноволосая. Примерно моего возраста.

Дима поднимает голову. Маска сползла. Передо мной не уверенный бизнесмен, а загнанный зверь. В глазах — животный страх.

— Окна её дома выходят во двор, — продолжаю. — На подоконнике занавески в мелкий цветочек. А во дворе — песочница. И розовый велосипед.

— Оля, ты меня пугаешь, — шепчет он, но глаза бегают по комнате, ищут выход.

— А ещё там есть мальчик, — добавляю, и в голосе звенит сталь. — Года три-четыре. Темноволосый.

— О чём ты...

— И знаешь, что самое интересное? — Встаю. Подхожу к окну, поворачиваюсь к нему спиной, потому что смотреть на него противно. — У этого мальчика точно такие же карие глаза, как у тебя. Такая же ямочка на подбородке. Когда он смеётся, у него так же морщится нос.

Тишина. Мёртвая, ватная тишина. Только часы тикают на стене.

Оборачиваюсь. Дима сидит неподвижно, вжавшись в кресло. Лицо серое. Губы шевелятся, но звука нет.

Секунда растягивается в вечность.

Две.

Три.

Он пытается что-то сказать — рот открывается, закрывается. Слова застревают в горле.

А потом взрывается:

— Ты за мной следишь?!

Вскакивает с кресла так резко, что опрокидывает журнальный столик.

— Ты что, наняла детектива?! — голос переходит в рёв. В тоне больше нет мягкости, только агрессия пойманного вора. — Господи, Оля, до чего ты докатилась! Ревность, паранойя, слежка!

Он атакует. Это его единственная защита. Но уже поздно.

— У мальчика твои глаза, Дима, — повторяю тихо.

И он замирает на полуслове. Слова застревают в горле.

Внутри меня что-то лопается. Последний трос, который удерживал лавину шестнадцать лет.

— Я понимаю всё, — вырывается из меня, голос срывается, становится хриплым, обжигающим. От него закладывает уши.

Дима шарахается к стене.

— Понимаю, что последние годы жила с чужим человеком! — наступаю на него, слова вылетают, как раскалённые угли. — Что целовала губы, которые лгали мне каждый день! Каждый божий день, Дима! Когда ты говорил «люблю» — ты лгал! Когда клялся в верности — лгал!

Горло дерёт огнём. Но не могу остановиться.

— А помнишь пятый день рождения Светы? — слёзы брызжут из глаз, но голос не дрожит. — Ты обещал прийти к трём. Она сидела у окна в нарядном платье и ждала папу. До восьми вечера ждала! А ты где был? У неё?!

— Оля, успокойся...

— Не смей, — обрываю его, и слова режут, как лезвия. — Не смей мне указывать! Шестнадцать лет! Шестнадцать лет я жила твоими планами, твоими желаниями! Я хотела учиться — ты сказал: «Зачем? У тебя есть муж». Я хотела работать — ты сказал: «Место женщины дома».

Руки трясутся. Ногти впиваются в ладони до боли.

— Я стала тенью! Приложением к твоей успешной жизни! Удобной дурой, которая не задаёт вопросов! А когда я плакала от усталости — ты был у неё!

— Оля, дай мне объяснить...

— Объяснить?! — истерический смех вырывается из груди. — Что? Как ты водил меня за нос? Как играл в семью там, пока наши дети спрашивали, почему папа вечно занят?

Хватаю со стола вазу — тяжёлый хрусталь, в который он, наверное, собирался поставить эти проклятые хризантемы.

— Сколько их, Дима?! — слова вылетают одно за другим, обжигая горло. — Сколько ещё семей? Сколько детей с твоими глазами бегают по городу?!

— Это была ошибка, — хрипит он, вжимаясь в стену. — Случайность...

— Случайность?! — размахиваюсь и швыряю вазу в стену рядом с его головой.

Звон оглушает. Осколки хрусталя разлетаются по комнате сверкающим дождём. Вода течёт по обоям.

— Ребёнку три года, Дима! Три года! Какая к чёрту случайность?!

Силы кончаются так же внезапно, как и появились. Ноги подкашиваются. Опускаюсь на диван, закрываю лицо руками. В груди — пепелище.

— А знаешь, что самое страшное? — шепчу в ладони. — Не измена. Не другая баба. Самое страшное — что я сижу здесь и думаю: «А может, это я виновата? Может, я была плохой женой?»

Дима молчит. В его взгляде нет раскаяния. Только досада. Досада игрока, которого поймали с тузом в рукаве.

Тишина. Только капает вода со стены на паркет.

— Я подаю на развод, — говорю. Тихо. Твёрдо.

Дима вздрагивает, будто его ударили током.

— Оля, не делай глупостей...

— Это не глупость. Это единственная умная вещь за последние годы.

Он выпрямляется. Поправляет пиджак. В глазах появляется холодный блеск. Он больше не видит во мне жену. Он видит врага.

— Дети... — начинает он с угрозой.

— Дети узнают правду, — перебиваю, поднимая голову. — Всю правду. О том, какой у них отец.

Он смотрит ещё секунду. Потом делает шаг ко мне, наклоняется так, что его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

— Ты пожалеешь, — шепчет он. В голосе яд. — Без меня ты никто. Ты не справишься одна. Ты вернёшься ползком и будешь умолять меня простить.

Наши глаза встречаются.

Молчу. Просто смотрю на него. Спокойно. Без слёз. Без страха.

И это молчание добивает его сильнее любых слов.

Он выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери. Хлопает входная дверь.

Остаюсь одна.

Раздавленные хризантемы на полу. Осколки вазы. Мокрое пятно на стене.

В гостиной пахнет кладбищенскими цветами и озоном после грозы.

Делаю вдох. Глубокий, до самого дна лёгких. Больно, но воздух проходит.

Стою среди руин своей жизни. Но впервые за шестнадцать лет дышу. По-настоящему дышу.

Пахнет кладбищенскими цветами.

Но это не моя могила.

Глава 6

Ольга

Утро встретило меня мёртвой тишиной. Той, что остаётся после взрыва, когда пыль уже осела, а руины ещё дымятся.

Дмитрия нет.

Иду в спальню — шкаф открыт нараспашку, на штанге зияют пустые места. Он вернулся за вещами, пока я спала? Или забрал всё ещё вечером, пока я сидела в гостиной среди осколков вазы?

В ванной пусто: зубной щётки нет, бритвы нет, его одеколона нет. Он вымел себя из нашей жизни, как мусор.

Но тапочки стоят у кровати — он забыл их в спешке. На тумбочке — очки для чтения и недочитанная книга с загнутым уголком. Вчера утром он ещё читал её, не подозревая, что вечером всё рухнет.

Беру книгу в руки. Волна боли — резкая, внезапная. Опускаюсь на край кровати.

Ставлю книгу обратно. Иду в ванную, встаю перед зеркалом. Отражение смотрит чужими глазами — опухшими, с тёмными кругами, с затравленным выражением.

— Мы с папой больше не будем жить вместе, — говорю своему отражению. Голос звучит ровно, по-учительски. — Но это не значит, что мы любим вас меньше.

Слова мёртвые. Правильные, но мёртвые.

— Вы не виноваты в том, что происходит между взрослыми, — продолжаю, и собственный голос кажется отвратительным. — У вас по-прежнему есть мама и папа...

Замолкаю. Кого я пытаюсь обмануть? Эти пластиковые фразы не объяснят ничего.

Из детской доносится сонное бурчание:

— Мам, а где папа? Он забыл меня разбудить.

У Светы была священная утренняя традиция — заползать в родительскую постель и валяться между мамой и папой пять минут. Эта традиция существовала девять лет.

С сегодняшнего дня она мертва.

— Дети, — зову, выходя из ванной. В горле встаёт ком. — Идите сюда. Мне нужно с вами поговорить.

Мы садимся в гостиной. Света инстинктивно прижимается к моему боку — маленький тёплый комочек, в руках сжимает потёртого плюшевого зайца. Егор напротив, скрестив руки на груди в оборонительной позе.

Тишина звенит. Света теребит край розовой кофточки. Егор барабанит пальцами по колену — точь-в-точь как Дмитрий, когда нервничал. Этот жест бьёт так больно, что дыхание перехватывает.

Где-то тикают часы. Капает кран на кухне. За окном проехала машина.

— Мы с папой... — начинаю и замолкаю. Слова застревают комом. Сглатываю. Пытаюсь ещё раз: — Мы с папой больше не будем жить вместе.

Слова режут горло, оставляя привкус крови.

Тишина становится оглушающей. Света моргает раз, другой — как будто пытается прогнать плохой сон. Егор застыл.

— А где я буду жить? — очень тихо спрашивает Света.

Этот вопрос — простой, детски-эгоистичный — бьёт сильнее любых обвинений.

— С мамой, — шепчу, притягивая её ближе. — Ты будешь жить с мамой.

— А с папой? — голосок дрожит.

— С папой тоже. По выходным. Или... мы ещё не решили.

— А мы больше не поедем на море все вместе? — продолжает Света, и каждый вопрос загоняет нож глубже. — А кто будет читать мне сказки на ночь? А кто будет делать со мной домашнее задание по математике? А папа нас больше не любит? А почему он ушёл? А я виновата?

— Нет, малышка, — под рёбрами сдавливает. — Ты ни в чём не виновата. И Егор тоже. Это только между мной и папой.

Света кивает, но в её глазах видно — не верит. В детской логике всё проще: если семья разрушилась, значит, кто-то был плохим.

А Егор молчит. И это молчание пугает больше любых криков.

— Егор? — зову тихо.

Он поднимает голову. В его глазах боль. Но вместе с болью — ярость. Холодная, взрослая ярость.

— Это всё из-за тебя, — говорит он наконец.

Голос ровный, отчуждённый. Почти взрослый.

— Это ты во всём виновата. Ты рушишь семью.

Слова обжигают, как раскалённый металл.

— Егор, ты не понимаешь...

— Понимаю! — он вскакивает с дивана так резко, что Света вздрагивает. — Я же вижу, что происходило! Ты постоянно с ним скандилила! Ты никогда его не слушала! Папа работает для нас с утра до вечера! Он обеспечивает семью, а ты всегда чем-то недовольна! То ему некогда, то он что-то не так сказал! А теперь рушишь всё!

Каждое слово бьёт наотмашь. В них звучит голос Дмитрия — его логика, его аргументы.

— Ты думаешь только о себе! — голос срывается. — У всех в классе родители вместе, а у нас теперь будет как у лузеров! Если бы ты действительно хотела сохранить семью, нашла бы способ! Все находят, а ты — нет!

— Я много лет пыталась...

— Недостаточно! — перебивает он. — Ты эгоистка! Тебе плевать на нас! Тебе плевать, что Света будет плакать каждую ночь! Тебе плевать, что меня в школе будут спрашивать, почему у меня нет отца!

Он подходит ближе, наклоняется, и в его лице — такая взрослая злость, что становится страшно.

— Ты хоть знаешь, сколько стоит моя школа? — выплёвывает он. — Папа платит! А ты чем будешь платить? Своими слезами?!

Света всхлипывает и крепче вцепляется в мою руку, прижимая к себе зайца. Машинально глажу её дрожащие плечи. Мой сын смотрит на меня как на врага.

— Егорушка, — протягиваю к нему руку. — Пожалуйста, попробуй понять...

Он резко отшатывается, словно моё прикосновение может обжечь.

— Не трогай меня! — срывается на крик. — Ты всё разрушила! Всё!

Разворачивается и выбегает из комнаты. Дверь его спальни хлопает с такой силой, что дрожат стёкла в серванте. За стеной раздаётся глухой удар — он швырнул что-то о стену. Потом ещё один.

Он громит свою комнату, изживая боль и ярость.

Остаюсь сидеть на диване, прижимая к себе рыдающую Свету. Глажу её мягкие волосы, качаюсь из стороны в сторону, шепчу бессмысленные утешения.

А в ушах звенят слова сына: "Ты всё разрушила".

Света постепенно успокаивается, устало прижавшись к моему боку. За окном кто-то косит траву, завёл машину, хлопнул калиткой. Соседский мир продолжает жить, не подозревая о катастрофе в нашем доме.

А во мне растёт ледяное сомнение.

Вчера вечером я была уверена в своей правоте. Думала о свободе, о праве на счастье, о том, что дети поймут и простят.

Но сейчас, глядя на заплаканное лицо дочери и слушая глухие удары за стеной, задаюсь другими вопросами.

Имела ли я право разрушить их детское счастье ради собственной свободы? Имела ли право причинить боль тем, кого любила больше жизни?

Может быть, Егор прав? Может, я должна была попробовать ещё?

Света засыпает у меня на руках, обессилённая слезами. Лицо даже во сне печальное, губы чуть подрагивают. Зайца прижимает к груди так крепко, будто боится, что и его отнимут.

Осторожно переношу её на диван, укрываю пледом.

Стою у окна, глядя на пустую подъездную дорожку, где ещё вчера стояла машина Дмитрия.

Имела ли я на это право?

Глава 7

Ольга

Тишина в доме стоит такая, что слышно собственное дыхание. Егор и Света ушли к себе, оставив меня одну с эхом их слов. «Ты разрушила нашу семью, мама». Фраза крутится в голове, как заезженная пластинка, царапая что-то внутри с каждым повтором.

Сижу на диване в гостиной. Кожа под пальцами гладкая, дорогая — итальянская мебель, которую Дима выбирал сам. Говорил, что только лучшее достойно нашей семьи. Теперь этот диван кажется чужим, как будто принадлежит другой жизни, другой Ольге.

Высокие потолки давят. Хрустальная люстра висит надо мной — тяжёлая, готовая рухнуть в любую секунду. Дом огромный, но воздуха в нём нет. Стены сжимаются, сдавливая грудь, и ловлю себя на том, что дышу поверхностно.

Резкий звук телефона разрывает тишину. Вздрагиваю, сердце подскакивает к горлу. На экране высвечивается «Мама». Рука тянется к трубке автоматически — привычка многих лет. Когда плохо, звони маме.

— Алло, мам...

— Олечка! — голос матери дрожит от волнения, но в этом дрожании нет тепла. Есть что-то другое — растерянность, страх. — Дочка, что происходит? Дима мне звонил, сказал... Господи, я не могу поверить! Как такое могло случиться?

В животе холодеет. Конечно, он уже добрался до неё. Конечно, представил всё так, как нужно ему.

— Мама, я... мне нужно объяснить...

— О чём ты думала, Оля? — голос становится выше, истеричнее. — Ну как же так можно? Такой муж, такая семья! Он столько для вас делает, работает как проклятый, дом, машины, всё эти поездки...

— Мам, подожди, дай мне сказать...

— Нет, Оленька, ты меня послушай! — она перебивает, не давая вставить слово. В голосе звучит что-то знакомое, что-то из детства, когда она пыталась объяснить, почему папа больше не живёт с нами. — Ты же умная девочка, ты должна понимать — мужчинам нужно разнообразие. Это их природа! Они не могут иначе, это не значит, что они не любят семью.

Слова сыплются, как град. Каждое попадание оставляет синяк на душе.

— А женщина должна быть мудрее, терпеливее. Нужно закрыть глаза, сделать вид, что ничего не знаешь. Пережить. Семья важнее твоих...

— Мам, это не просто измена! — выкрикиваю я, не выдерживая потока ее слов. — У него там вторая семья! Дом, быт! У него там сын, мама! Мальчик, которому уже три года! Ты понимаешь? Он жил на два дома годами!

Пауза. Короткая, но я слышу в ней что-то еще более страшное, чем упреки.

— И что? — в голосе матери звучит искреннее удивление, словно я говорю о разбитой чашке. — Ну, ребенок. Дети бывают разные, случайные. Мужчины полигамны. Главное, что он к тебе вернулся! Он выбрал нашу семью! А ты что делаешь? Разрушаешь все из-за какой-то глупой гордости? А тот ребенок... ну, будет помогать деньгами. Ты из-за этого хочешь лишить своих детей отца?

Гордости. Моя боль называется гордостью. Моё унижение — глупостью.

— Мам, ты не понимаешь...

— Да что тут понимать-то? — голос становится резче, в нём появляются нотки раздражения. — Оленька, ты живёшь в сказке! Думаешь, все мужчины святые? Мой отец, твой дед, тоже не был ангелом. И что? Бабушка разводилась? Скандалы устраивала? Она была мудрой женщиной, она понимала, что семья важнее всего.

Вспоминаю бабушку — тихую, всегда печальную, с потухшими глазами. Вспоминаю, как дедушка приходил домой пьяный, как она молча убирала разбитую посуду, как плакала в подушку.

— Послушай меня внимательно, Оленька. Подумай о детях! Им нужна полная семья. Нельзя лишать их отца из-за своих амбиций. Дети должны быть выше твоих обид.

Каждое слово — пощёчина. Не поддержка, не сочувствие. Приговор.

— Мам, мне больно... — шепчу, последняя попытка.

— Всем больно, дорогая, — в голосе появляется покровительственная нежность, которая режет хуже крика. — Жизнь — это не сказка. Настоящая любовь проверяется трудностями. И вообще, Оленька, посмотри на себя со стороны. В твоём возрасте легко найти другого мужчину? Да ещё с двумя детьми? Подумай о будущем. Одной с детьми... это тяжело. Я знаю.

Вот оно. Её главный страх. Она говорит не со мной — она говорит с собой двадцатилетней давности, с той женщиной, которую бросили с ребёнком на руках.

— Обещай мне — ты всё обдумаешь. Остынешь и поймёшь, что я права. Семья — это святое, Оленька. А женщина — это хранительница семьи. Помни об этом.

Она кладёт трубку.

Сижу с телефоном в руке. Пальцы сжимают его так крепко, что костяшки белеют. Материнская поддержка оказалась приговором. Самый близкий человек встал на сторону того, кто растоптал мою душу.

Телефон снова звонит. На экране высвечивается «Галина Борисовна» — свекровь. Сердце ухает вниз. Руки тянутся к трубке. Мазохизм или последняя надежда?

— Алло...

— Ольга, — голос Галины Борисовны звучит как ледяной скальпель. Никакого тепла, никаких эмоций. Только отточенная до совершенства холодность. — Дмитрий рассказал мне о вашем... разговоре.

Она растягивает последнее слово, как будто пробует его на вкус и находит отвратительным.

— Я, честно говоря, в шоке от твоего поведения, Ольга, — каждое слово взвешено, отмерено, нацелено в самое больное место. — Такой эгоизм, такая неблагодарность... Я не ожидала от тебя подобного.

Слова падают ледяными осколками. В голосе свекрови нет материнских причитаний — только холодная, взвешенная оценка. Она не расстроена. Она разочарована, как директор, который обнаружил, что сотрудник не справляется с обязанностями.

— Дмитрий столько сил вложил в эту семью, — продолжает она размеренно. — Столько лет работал на вас всех. Помнишь, в какой квартире ты жила, когда он на тебе женился? Однокомнатная хрущёвка на окраине. А где ты живёшь сейчас? Дом в престижном районе, машины, образование детям в частных школах, отдых за границей — всё благодаря его труду. А ты что делаешь? Устраиваешь скандалы из-за каких-то пустяков.

Пустяков. Его измена — это пустяки. Моё разбитое сердце — мелочь, недостойная внимания.

— Галина Борисовна...

— Я ещё не закончила, — голос становится ещё холоднее. — Ты думаешь только о себе. О своих амбициях, о своей оскорблённой гордости. А дети? Ты подумала о том, что творишь с детьми? Они будут помнить это всю жизнь, Ольга. Будут винить тебя в том, что разрушила их детство, их стабильность. Егор уже винит. Я слышала, как он плакал по телефону, когда звонил дедушке.

Егорово лицо всплывает перед глазами. Его обвиняющий взгляд. «Ты разрушила нашу семью, мама». Неужели он и правда звонил дедушке?

— И что ты им скажешь через год? Через пять лет? Что мама была такой принципиальной, что предпочла гордость счастью детей?

— Я не... я не хотела...

— А что ты хотела? — голос приобретает саркастические нотки. — Хотела наказать Дмитрия? Показать, какая ты неприступная и гордая? Поздравляю, цель достигнута. Дети страдают, семья разрушена, репутация подорвана.

Репутация. Всегда репутация.

— Репутация семьи — это не игрушка, Ольга. Нельзя выносить сор из избы. Есть вещи, которые обсуждаются только дома, за закрытыми дверями. А ты превращаешь личные проблемы в цирк.

— Дмитрий — хороший муж и отец, — голос становится поучительным. — Да, он мужчина, у него есть потребности. Но он никогда не забывал о семье. Он обеспечивал, заботился, был рядом. А ты ведёшь себя как избалованная девчонка, которая не получила желаемое.

Потребности. У него есть потребности, а у меня, значит, нет. У меня только обязанности — быть удобной, терпеливой, незаметной.

— И вообще, Ольга, посмотри на себя трезво, — в голосе появляются нотки презрения. — Тебе тридцать семь лет. У тебя двое детей. Ты думаешь, мужчины будут стоять в очереди, чтобы взять на себя чужих детей? Ты думаешь, в твоём возрасте легко начинать всё сначала?

Каждое слово — точно в цель. Галина Борисовна знает, как бить. Она знает мои самые глубокие страхи и методично их растравливает.

— Я надеюсь, ты одумаешься и принесёшь извинения, — голос становится официально-холодным, как у судьи, выносящего приговор. — Прекратишь этот спектакль и вернёшься к выполнению своих обязанностей. Дмитрий заслуживает лучшего отношения. После всего, что он для тебя сделал, он заслуживает благодарности, а не истерик.

А я что заслуживаю?

— И ещё одно, Ольга, — голос становится особенно ледяным. — Я очень надеюсь, что об этом... инциденте больше никто не узнает. У нашей семьи есть репутация, есть связи, есть статус. И я не позволю тебе всё это разрушить из-за твоих капризов.

Угроза. Завуалированная, но ясная.

— До свидания, Ольга. Надеюсь, к завтрашнему дню ты придёшь в себя и вспомнишь, кем тебе приходится мой сын.

Гудки в трубке звучат как отпевание.

Кладу телефон. Сижу в оглушительной тишине. Два самых близких женских голоса в моей жизни произнесли приговор. Единогласно. Без права на апелляцию. Без права на защиту.

Я виновата. Я разрушительница. Я эгоистка.

Встаю с дивана на ватных ногах. На стене висит фотография — прошлое лето, мы на даче у его родителей. Дима обнимает меня и детей, мы все улыбаемся в камеру. Красивая картинка.

Подхожу ближе. Вспоминаю этот день. Дима постоянно отвлекался на телефон, раздражался, когда Егор просил поиграть с ним в футбол. Говорил: «Оля, сделай что-нибудь с детьми, я занят». А потом, когда свекровь доставала фотоаппарат, он мгновенно превращался в любящего отца — обнимал нас, улыбался.

Сколько таких моментов было? Сколько раз он играл роль?

Беру рамку в руки. Стекло холодное. На фотографии Дима целует меня в щёку, а я улыбаюсь. Но теперь вспоминаю: за секунду до кадра он шепнул: «Улыбайся, мама думает, что мы поругались».