Вторая семья

Вторая семья

Глава 1

Ольга

Щелчок ключа в замке – и спина сама выпрямляется, будто меня дёрнули за нитку.

В зеркале прихожей – женщина с аккуратной прической и правильной улыбкой. Я провожу пальцами по виску, приглаживаю непослушную прядь. Улыбка держится. Глаза – нет. Глаза всегда выдают чуть раньше, чем успевает сработать привычка.

Восемнадцать тридцать. Почти в ту же минуту каждый день. Дмитрий любит порядок – даже когда притворяется, что живёт “на импровизации”.

– Оля, я дома! – голос бодрый, чуть громче, чем нужно для квартиры. Не приветствие, а объявление о выходе на сцену.

Я втягиваю воздух медленно, как перед погружением, и иду в коридор.

Он стоит в дверях – красивый, собранный, безукоризненный. Костюм сидит идеально, волосы уложены, улыбка уверенная – та, которую так хорошо знают его партнёры, клиенты, знакомые. В руках – картонная коробочка с логотипом деликатесного магазина: белый картон, тиснение, ленточка. Всё как должно быть.

– Привет, дорогая, – он наклоняется, касается щекой моей щеки. Быстрый “чмок”, без лишней нежности, но с нужной отметкой: “я проявил внимание”.

От него пахнет дорогим парфюмом. И ещё чем-то чужим – лёгким, сладковатым, почти невидимым… но я его ловлю, как ловят дым на одежде. Горло на секунду стягивает, будто я вдохнула слишком сухой воздух.

Я не морщусь. Я не отстраняюсь. Я улыбаюсь.

– Смотри, что я тебе принёс.

Он открывает коробку с видом фокусника, который заранее знает, что зал аплодирует. Внутри – сыр с прожилками трюфеля в тонкой вощеной бумаге. Мягкая роскошь в упаковке “я о тебе подумал”.

– Дима… это же безумно дорого, – говорю я и слышу в собственном голосе идеально поставленную благодарность. Ровную. Правильную. Без восторга. Без удивления. Мы оба давно выучили реплики.

– Ерунда, – он отмахивается и снимает пиджак.

Кашемир тяжёлый, тёплый, пахнет офисом и его кожаным салоном. Я беру пиджак обеими руками, как положено брать дорогую вещь, и вешаю на плечики.

Шестнадцать лет этих движений. Плечики – на место. Обувь – по линии. Смех – вовремя. Молчание – тоже.

Даже трюфельный сыр – не сюрприз. Ритуал: “я хороший муж”. Мой ответ: “я ценю”.

– Дети дома? – он поправляет галстук, не глядя на отражение. Ему не нужно проверять: он и так знает, что выглядит правильно.

– Да. Егор делает алгебру, Света рисует. Ужин готов.

– Моя волшебница, – он целует меня в лоб. Слишком осторожно, чтобы не смять прическу, и достаточно тепло, чтобы это выглядело как любовь. – Что бы я без тебя делал?

Я улыбаюсь чуть шире. Это безопаснее, чем отвечать.

Мы проходим в гостиную. В ней всё выверено до миллиметра: итальянская мебель, ковёр, который нельзя трогать в уличных носках, свежие цветы – не просто “букет”, а композиция. Дом пахнет полиролью, кофе и дорогим текстилем. Иногда кажется: здесь можно жить, только если ты тоже часть интерьера.

– Дети! Папа дома!

Егор спускается первым – худощавый, высокий, с привычной подростковой хмуростью, будто мир ему задолжал. Следом – Света, босиком по мраморным ступеням, лёгкая, шумная, живая. Она бежит к Дмитрию – и он подхватывает её, как на рекламном плакате: успешный мужчина и любимая дочь.

– Как дела в школе, чемпионы? – Дмитрий усаживает Свету на колени, свободной рукой притягивает к себе Егора. Егор не сопротивляется – просто замирает рядом, как человек, который пережидает.

– Нормально, – бурчит сын.

– У меня сегодня контрольная по математике! – щебечет Света. – Я всё решила!

– Умница моя, – Дмитрий улыбается широко, по-настоящему гордо. – А ты, Егорка? Как алгебра?

– Сказал же – нормально.

Я стою чуть в стороне и наблюдаю, как будто это не моя семья, а сценка для гостей. Снаружи всё безупречно. И именно поэтому мне вдруг не хватает воздуха – как будто окна здесь никогда не открывают.

– Ужинать, – говорю я. Слово звучит как команда. И все послушно переключаются.

Столовая встречает белой скатертью, серебром, тяжёлыми бокалами. Мы едим красиво даже тогда, когда никто не смотрит. На кухне у нас не едят. В халатах не ходят. Громко не смеются. И уж точно не спорят так, чтобы это выглядело некрасиво.

Мы рассаживаемся: Дмитрий во главе, я напротив, дети по бокам – как на семейном портрете.

Лосось уже пахнет лимоном и травами. Я раскладываю овощи, наливаю Дмитрию вино, детям – сок, себе – воду. Вода безопаснее: от вина теплеют щёки и язык становится слишком честным.

– Лосось великолепен, – Дмитрий говорит мягко, с той интонацией, которая одновременно похвала и подтверждение: “ты соответствуешь”. – Оля, ты волшебница.

– Спасибо. Рецепт дала Юля.

Юля умеет всё легко. У неё даже “быстрый ужин” получается так, будто она не потела у плиты, а просто щёлкнула пальцами. Я сегодня щёлкала не пальцами – таймером, духовкой и собственными нервами. Но Дмитрий не должен это знать. В нашей семье усилия не показывают. Показать усилия – значит признать слабость.

– А у нас Машка Петрова опять двойку получила, – сообщает Света между ложками супа. – По русскому. И плакала.

– Надо было лучше готовиться, – ровно говорит Дмитрий.

– Она готовилась! – возражает Света. – Но всё равно не получилось. Мне её жалко.

Я ловлю себя на том, что пальцы сами сильнее сжимают ручку ножа. Не больно – просто крепче. Как будто металл может удержать разговор в рамках.

– Иногда правда бывает сложно, даже если стараешься, – говорю я тихо. Слишком тихо, чтобы звучало как спор. Но достаточно, чтобы Дмитрий услышал.

Он поднимает взгляд. Не резко – всего на мгновение. И мне хватает этого мгновения, чтобы внутри неприятно похолодело.

В нашей семье жалость допускается только к тем, кого мы выбрали “жалеть”: к Свете, к больной собаке соседей, к дальним родственникам “в тяжёлой ситуации”. Но не к тем, кто провалился.

– Конечно, – Дмитрий улыбается, но улыбка тоньше прежнего. – Но важно не сдаваться и продолжать работать. Правда ведь, Оля?

Вот оно. Не вопрос. Петелька.

– Конечно, – отвечаю я сразу. Слишком быстро, чтобы это было искренне. Но правильно.

Егор что-то бормочет себе под нос. Я даже не разбираю слова, но слышу интонацию: сухую, колючую.

Дмитрий медленно поворачивает голову.

– Что ты сказал, сын?

– Ничего.

– Говори нормально, когда с тобой разговаривают.

В голосе появляется металл. Не громко. Не грубо. Просто так, что воздух становится плотнее. Света замирает с ложкой у рта.

Егор поднимает глаза. И это уже не “подростковая хмурость”. Это усталость человека, которому пятнадцать, но который давно понял, что спорить бесполезно.

– Я сказал: “Легко говорить”. Ты не учишься в школе. Ты не знаешь, как там сейчас.

Тишина падает ровно, как крышка на кастрюлю.

Дмитрий кладёт вилку. Звук фарфора под металлом звучит слишком чётко.

– Егор, – говорит он очень спокойно, и от этого спокойствия хочется отодвинуться. – Я работаю по двенадцать часов в день, чтобы ты учился в хорошей школе, жил в хорошем доме и ни в чём не нуждался. И да, я имею право давать тебе советы.

– Дима… – я пытаюсь смягчить, не защищая сына напрямую. Осторожный шаг по тонкому льду. – Он не то имел в виду.

Дмитрий даже не смотрит на меня.

– Я сам разберусь, Оля. – И снова к Егору, без повышения голоса: – Ты хочешь что-то добавить?

Егор мотает головой.

Я вижу в его лице то выражение, которое иногда ловлю в зеркале: раздражение, бессилие и привычка проглатывать слова.

– Хорошо, – Дмитрий снова берёт вилку. – Тогда закрыли тему.

И тема закрывается. В нашей семье темы вообще закрываются легко. Вопросы – тоже.

Остаток ужина идёт ровно. Ровно – значит плохо.

Света притихла и ковыряется в тарелке. Егор ест молча, будто по уставу. Дмитрий рассказывает о работе – контракты, московские партнёры, совещания. Я киваю там, где нужно. Улыбаюсь там, где безопасно.

Воздух становится тяжёлым. Звон приборов раздражает. Смех Дмитрия – слишком громкий, слишком уверенный. Его голос заполняет столовую, как музыка в ресторане: не для нас, а чтобы не было слышно других.

– Кстати, – говорит он, отпивая вино, – в субботу съездим к моим родителям. Мама передаёт привет.

– Конечно, – отвечаю я автоматически.

– И оденься поприличнее. Не как в прошлый раз.

Я моргаю. Вспоминаю прошлый раз – и не нахожу там “неприличного”. Было платье. Был макияж. Было моё желание исчезнуть, потому что свекровь смотрела так, будто оценивает товар.

– Хорошо, – говорю я. И добавляю улыбку. Улыбка – универсальная валюта.

Дети просят разрешения встать из-за стола. Дмитрий кивает, как будто дарит милость. Егор исчезает сразу. Света задерживается – ей надо обнять папу.

– Спокойной ночи, принцесса, – Дмитрий целует её в макушку.

– Папа, ты мне почитаешь?

– Сегодня не смогу. Важные дела. Завтра – обязательно.

“Завтра” у Дмитрия всегда звучит убедительно. Он умеет обещать так, чтобы в это хотелось верить.

Света убегает наверх. Дмитрий достаёт телефон и проваливается в экран. Я собираю посуду. Тарелки, бокалы, приборы – всё должно исчезнуть быстро и тихо. Чистота у нас тоже беззвучная.

– Оль, – не поднимая глаз от телефона, говорит он, – завтра с утра улетаю в командировку. В Екатеринбург. Дня на три-четыре.

Слова падают между тарелками, как мелочь на кассе.

– Понятно, – отвечаю я. – Вещи собрать?

– Не надо. Сам соберу. – Он встаёт. – Пойду в кабинет, поработаю. Кстати, вылет перенесли на вечер, так что утром я заеду в офис.

Проходит мимо, мимолётно касается моего плеча. Лёгкое касание – знак: “всё хорошо”. Я улыбаюсь ему. Он улыбается в ответ. Ритуал закрыт.

Я остаюсь одна в столовой – красивой, просторной, пустой. За окном темно, в стекле отражается люстра, и кажется, будто за окнами есть ещё одна такая же комната, ещё одна жизнь, в которой я тоже могла бы сидеть – но не с этой правильной улыбкой.

Я убираю механически: посудомойка, стол, салфетки. Всё ровно. Всё идеально.

Потом вспоминаю про пиджак Дмитрия. Он, как всегда, бросил его где попало – на спинку кресла в спальне. А моя часть спектакля – убрать следы чужой неаккуратности так, будто её не было.

В спальне тихо. Пахнет его одеколоном и свежим бельём. Пиджак висит на кресле, чёрный, тяжёлый.

Я беру его – и ладонь натыкается на что-то твёрдое во внутреннем кармане.

Не кошелёк. Не ключи. Прямоугольник, плотный, увесистый.

Я замираю. На секунду даже дыхание сбивается, будто я наступила на край ступеньки.

Не моё дело.

Не моё.

У мужчины могут быть документы. Визитки. Служебные пропуска. Что угодно.

Но пальцы уже скользят внутрь, будто сами – без моего разрешения.

Телефон.

Небольшой, простой. Не его привычный дорогой айфон – другой. Дешевле. Чужой на ощупь. И я его раньше не видела.

Во рту пересыхает. Сухость такая, что язык цепляется за нёбо.

Зачем Диме второй телефон?

Экран тёмный. Заблокирован.

Я держу его на ладони и вдруг чувствую, как кожа на ладони становится влажной – пот проступает быстро, без стыда. Я смотрю на телефон несколько секунд, в которых умещается целая жизнь: “положить обратно” и “узнать”.

Положить обратно – это остаться в прежнем мире. Узнать – разрушить его.

Любопытство побеждает. Всегда побеждает, когда ты слишком долго живёшь по правилам.

Я нажимаю боковую кнопку.

Экран вспыхивает.

И комната как будто съёживается – до размера этого света.

На заставке – фотография.

Не голая женщина. Не переписка. Не номер с сердечками.

Хуже.

Дмитрий обнимает женщину. Темноволосую, ухоженную, примерно моего возраста. Она улыбается – не “для камеры”, а так, как улыбаются рядом с тем, кого любят.

Между ними – мальчик года три, может четыре. Копия Дмитрия: тот же разрез глаз, та же упрямая линия подбородка. Мелкий, но уже с его выражением лица – уверенным, будто мир обязан.

На фоне – небольшой загородный дом. Солнце светит им в лица. Они щурятся и смеются.

Счастливы.

Как семья.

Как… настоящая семья.

Я смотрю и не понимаю, что именно произошло – не в их жизни, а в моей. Будто мне показали чужую фотографию и сказали: “это ты”.

Мысль пытается ухватиться за спасительное: ошибка. Фотошоп. Коллега. Племянник. Любая нелепица – лишь бы не правда.

Но мальчик… у него глаза Дмитрия. Не “похож”. Его. И это знание входит в меня не словом – холодом под рёбрами.

Пальцы немеют. Телефон тяжелеет. Дыхание становится коротким, как после бега, хотя я стою на месте.

Шестнадцать лет.

Шестнадцать лет я была “Олей”: женой, матерью, хозяйкой дома, которая знает, где лежит всё. Шестнадцать лет я строила этот порядок, подстраивала себя, сглаживала углы, вытирала следы, улыбалась вовремя…

А у него – другой дом. Другие углы. Другая женщина. Другой ребёнок.

Телефон выскальзывает из пальцев.

Глухой стук по паркету звучит так громко, будто кто-то хлопнул дверью в полной тишине. Я вздрагиваю всем телом. Экран остаётся светиться на полу, и эта троица продолжает улыбаться мне снизу, как из ямы.

Я не двигаюсь. Не потому что “не могу”. Потому что любое движение – признание. Шаг – и придётся жить дальше с тем, что я увидела.

Из коридора доносится Дмитриев голос:

– Всё, чемпионы, спать!

Тёплый. Заботливый. Тот же, что был за ужином. Тот же, которым он, наверное, говорит спокойной ночи и там – в другом доме.

Шаги.

Сначала далеко, потом ближе. Мягкая поступь по ковру, потом по дереву – уже у двери.

Меня обдаёт ледяным потом. Я слышу собственное сердце – не “в груди”, а прямо в ушах: глухо, тяжело, как стук по крышке.

Дмитрий идёт сюда, в спальню. И времени спрятать телефон, стереть выражение лица, вернуть себе правильную улыбку – почти не остаётся.

Глава 2

Ольга

Шаги в коридоре замедляются. Дмитрий идёт неторопливо и тихо напевает – привычка, которая раньше казалась домашней, почти милой.

Сейчас этот напев царапает нервы. Не громко – хуже: буднично. Как звук работающего холодильника. Как будто всё по-прежнему.

Я стою посреди спальни и не могу решить, что сделать руками. Спрятать за спину? Сжать в кулаки? Прижать к груди, как девчонка? На полу светится телефон – ровный прямоугольник света на тёмном паркете. Между мной и дверью. Между мной и тем, что ещё час назад называлось «наша жизнь».

Спальня вокруг – как дорогая витрина: тяжёлые шторы, мягкий ковёр, глянцевый комод, на котором всегда стоит моя шкатулка. Я машинально замечаю, что крышка закрыта не до конца. Пустяк. Обычно я бы подошла и поправила. Сейчас ноги словно вросли в пол.

– Оль? Ты где? – голос уже близко.

Дверь распахивается. Дмитрий встаёт на пороге – в той самой рубашке, которую я гладила утром. Я разглаживала складки с таким старанием, будто вместе с ними можно разгладить будущее.

На секунду я вижу привычного Дмитрия: усталого после работы, уверенного, красивого.

Потом он замечает телефон.

Он смотрит быстро: на меня – на пол – снова на меня. Улыбка гаснет мгновенно. Лицо собирается в холодное, деловое, как на переговорах, где нельзя показать слабость.

– Что случилось? – спрашивает он мягко и делает шаг в комнату.

Мягкость – его коронный приём. Ею он умеет закрывать острое, пока ты сама не поверишь, что никакого острого нет.

Я открываю рот – и понимаю, что во рту сухо, словно я весь день говорила без воды. Я бы хотела спросить прямо: «Кто это?» – но язык прилипает к нёбу. Сказать вслух – значит признать, что это правда.

Дмитрий наклоняется, поднимает телефон. Экран уже погас, но он нажимает кнопку – и фотография снова вспыхивает.

Женщина. Мальчик. Его рука на её плече – так же уверенно, как на моём. Улыбки, солнце, их чужая лёгкость.

Он смотрит ровно столько, сколько нужно. Ни секунды лишней.

Потом поднимает на меня глаза – уже с привычным спокойствием, будто внутри у него есть отдельная полка «для проблем», и он только что аккуратно положил туда новую.

– Оля, – произносит он тихо, даже ласково. – Милая, где ты это нашла?

И меня словно обдаёт холодом: не «что это», а «где». Не факт важен – нарушение границы.

– В кармане твоего пиджака, – говорю я. Голос выходит хриплым, будто я простыла.

– Понятно, – кивает он. – Сядь, пожалуйста.

Он показывает на кровать. Ладонью. Спокойно. Привычно.

В этом жесте нет просьбы. Есть порядок: «ты – туда».

Я остаюсь стоять. Пальцы сами впиваются ногтями в ладонь – так, чтобы боль была заметной только мне. Я цепляюсь за неё, как за реальность.

– Оля… – Дмитрий вздыхает так, как вздыхают, когда ребёнок упрямится перед врачом. – Ты в последнее время очень вымоталась. Я вижу.

Слово «вымоталась» ложится на меня как ярлык. Удобный. Объясняющий всё.

– Послушай, – он делает ещё шаг, и телефон исчезает у него в кармане брюк. В одно движение. Как будто доказательство не заслуживает лежать на полу моей спальни. – Это подстава. Фотошоп. У меня полно людей, которые мечтают меня укусить. Ты же знаешь, как сейчас.

Он говорит тем же тоном, что и за ужином: спокойно, уверенно, с оттенком терпеливого наставника.

– Подстава… – повторяю я. Слово звучит чужеродно, словно я произношу не своё имя.

– Конечно. – Дмитрий даже улыбается – сочувственно. – Оля, родная, мне жаль, что ты это увидела. Я не хотел тебя расстраивать. Поэтому и не говорил.

Вот оно: забота, подложенная под ложь, как мягкая подушка.

– А мальчик? – спрашиваю я.

– Какой мальчик?

– На фото. Ребёнок. Он похож на тебя.

Дмитрий смотрит на меня так, словно я сказала глупость.

– Оля, там просто ребёнок. Они специально подбирают похожих, чтобы было убедительно. – Он качает головой, и в этом движении есть почти ласковая снисходительность. – Подумай здраво. Зачем мне другая семья? У меня есть ты. Есть наши дети. Есть дом, которым я горжусь.

Эти слова раньше действовали как замок: щёлк – и всё закрыто.

Но внутри поднимается тихое, упрямое: «не закрывайся».

– Тогда зачем второй телефон? – спрашиваю я.

– Второй? – он делает короткую паузу, будто ищет на полке нужную папку. – А… это рабочий. Для отдельных клиентов. Я тебе рассказывал.

Не рассказывал.

И страшно не то, что он врёт, а то, как уверенно он строит эту реальность так, что мне на секунду хочется усомниться в себе.

Перед глазами вспыхивают последние недели: Света с температурой, ночные таблетки, школьные звонки, Егор с его молчаливой злостью, мама с придирками. Я правда устала. Я правда плохо спала.

– Я не помню, – говорю я.

– Вот видишь, – мягко произносит Дмитрий. И я слышу в этой мягкости удовлетворение, словно он только что выиграл маленький раунд. – Ты многое забываешь. Это не твоя вина. Просто стресс.

Он подходит ближе. Воздуха между нами становится меньше. От него пахнет парфюмом – и под ним всё равно держится тонкая чужая сладость. Я ловлю её снова, и живот неприятно сводит.

– Я серьёзно беспокоюсь, Оль, – продолжает он. – Ты нервная, рассеянная. Может, к врачу? Давление, гормоны… такие вещи нельзя запускать.

Внутри поднимается горячее – не слёзы, не обида. Ярость.

– Я не больная, – говорю я.

– Конечно, нет, – торопливо соглашается он. – Просто устала. Давай я помогу.

Он тянет руки, чтобы обнять.

Тысячи раз я позволяла – и это работало. Сильные ладони на плечах. Знакомый вес. Ощущение, что меня держат.

Сейчас его прикосновение кажется чужим. Не грубым – именно чужим. Как будто меня берут в руки не из любви, а чтобы поставить на место.

Я отступаю.

– Не надо.

На его лице на миг проступает раздражение – тонкая тень, почти незаметная. Потом он снова собирает себя.

– Оля, не отталкивай меня. Я пытаюсь помочь.

– Я сказала – не надо.

Он опускает руки и смотрит на меня внимательно, оценивающе. Взглядом человека, который привык выбирать стратегию, а не сомневаться.

– Хорошо, – произносит он примирительно. – Тогда поговорим. Нормально. Сядь.

Я качаю головой.

– Оля… – в голосе появляется металл. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я услышала и запомнила. – Не веди себя как ребёнок.

Слово больно цепляет. Мне всегда было важно быть «взрослой». Удобной. Разумной.

– Я не ребёнок.

– Тогда веди себя по-взрослому, – говорит он ровно. – Без истерик.

– Я не истерю.

– Извини, – сразу смягчает он, будто нажимает кнопку. – Я не так выразился. Просто мне тяжело видеть, как ты себя накручиваешь.

Я смотрю на него и понимаю: он говорит так, будто всё это – во мне. Во мне ошибка. Во мне проблема.

Шестнадцать лет рядом – и только сейчас я вижу, как ловко он переставляет меня: из женщины, которая нашла доказательство, в женщину, которой «надо отдохнуть».

– Оля, – он делает ещё шаг. – Мы семья. У нас дети. Дом. Общая жизнь. Ты готова всё разрушить из-за чьей-то подставы?

Слова «дети» и «дом» врезаются в грудь. Я почти слышу, как наверху может проснуться Света, как спросит сонным голосом: «Мам, что?» И я не смогу ответить.

И всё же мальчик на фото не даёт отступить. Его глаза слишком точные.

– Я устала, – говорю я. – Пойду спать.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Дмитрий идёт за мной.

– Оля, не уходи. Давай поговорим.

Я молчу. Молчание сейчас безопаснее слов.

В коридоре тёплый свет ночников выхватывает рамки с фотографиями: море, дача его родителей, школьная линейка Егора, Света с огромным бантом. Счастье в глянцевых прямоугольниках. Я иду мимо и ловлю странное ощущение: будто прохожу по чужому дому, где стены увешаны чужими доказательствами.

Я открываю гостевую спальню – маленькую, нейтральную. Здесь пахнет порошком и чистыми простынями, а не нами.

– Оля, – голос Дмитрия становится резче. – Перестань. Какая гостевая? Мы муж и жена.

Я захожу внутрь.

Он замирает в дверях.

– Оля, я требую, чтобы ты вернулась в нашу спальню. Немедленно.

Вот теперь это он – без улыбки.

Я закрываю дверь.

Ключ поворачивается туго. Щелчок получается громким.

Снаружи тишина длится одну-единственную секунду.

– Оля! Открой.

Я прижимаюсь спиной к двери. Дерево холодное. Пальцы дрожат – я прячу их в рукава.

– Оля, открой. Давай поговорим нормально.

Стук. Второй. Третий – сильнее.

– Оля, я не понимаю, что на тебя нашло! Ты ведёшь себя неадекватно!

Слово «неадекватно» шипит в щели двери.

Я сглатываю. Слёз нет. Есть глухая злость и ледяной страх – не того, что он уйдёт, а того, что он останется и убедит меня, что всё это было «в голове».

Стук прекращается. Я слышу, как он ходит по коридору – короткими шагами, как человек, который не привык к сопротивлению.

Потом останавливается.

– Хорошо, – говорит Дмитрий ровно. – Хочешь играть в принцессу – пожалуйста. Но завтра мы поговорим как взрослые люди.

Шаги удаляются. Далеко хлопает дверь нашей спальни.

Тишина.

Я медленно сползаю по двери на пол. Колени подгибаются сами. Ладони чувствуют ворс ковра и сухую пыль ткани.

И вдруг приходит простая мысль, от которой в груди становится чуть легче: я закрыла дверь. И он не вошёл.

Мелочь. Первая граница.

Я встаю и ложусь на узкую кровать, не раздеваясь. Простыня холодная, подушка тонкая. Здесь нет его запаха.

Дом ночью разговаривает шёпотом: гудит холодильник, тикают часы, в трубах проходит вода. Обычно я засыпала под его дыхание – и считала это спокойствием.

Теперь рядом только тишина.

Я думаю о мальчике. О том, как он смеялся между Дмитрием и той женщиной. О том, что он стоял там уверенно, как дома.

Завтра Дмитрий «улетает в Екатеринбург». Он сказал это легко, между тарелками. А если не туда?

Я тянусь к телефону – своему, обычному – и включаю экран на самой минимальной яркости, чтобы свет не бил в глаза. Руки всё ещё дрожат, но уже не так, как в спальне. Дрожь уходит в кончики пальцев, оставляя в голове холодную ясность.

Я открываю заметки и пишу одно предложение, коротко, без эмоций – как список покупок:

«Второй телефон. Фото: женщина + мальчик. Разговор: “подстава”, “гормоны”.»

Потом ставлю будильник на раннее утро.

Если я снова усомнюсь в себе – я прочту это. Если он снова начнёт говорить, что я «забыла» – у меня будет запись. Не доказательство для суда. Доказательство для меня.

Я выключаю экран и лежу в темноте, вслушиваясь в дом.

И держусь за одно: я закрыла дверь.

Глава 3

Ольга

Просыпаюсь от того, что не могу вдохнуть. Секунду думаю – сердечный приступ. Потом понимаю: это просто утро. Первое утро в новой жизни.