Вторая семья

Мелочь. Первая граница.

Я встаю и ложусь на узкую кровать, не раздеваясь. Простыня холодная, подушка тонкая. Здесь нет его запаха.

Дом ночью разговаривает шёпотом: гудит холодильник, тикают часы, в трубах проходит вода. Обычно я засыпала под его дыхание — и считала это спокойствием.

Теперь рядом только тишина.

Я думаю о мальчике. О том, как он смеялся между Дмитрием и той женщиной. О том, что он стоял там уверенно, как дома.

Завтра Дмитрий «улетает в Екатеринбург». Он сказал это легко, между тарелками. А если не туда?

Я тянусь к телефону — своему, обычному — и включаю экран на самой минимальной яркости, чтобы свет не бил в глаза. Руки всё ещё дрожат, но уже не так, как в спальне. Дрожь уходит в кончики пальцев, оставляя в голове холодную ясность.

Я открываю заметки и пишу одно предложение, коротко, без эмоций — как список покупок:

«Второй телефон. Фото: женщина + мальчик. Разговор: “подстава”, “гормоны”.»

Потом ставлю будильник на раннее утро.

Если я снова усомнюсь в себе — я прочту это. Если он снова начнёт говорить, что я «забыла» — у меня будет запись. Не доказательство для суда. Доказательство для меня.

Я выключаю экран и лежу в темноте, вслушиваясь в дом.

И держусь за одно: я закрыла дверь.

Глава 3

Ольга

Просыпаюсь от того, что не могу вдохнуть. Секунду думаю — сердечный приступ. Потом понимаю: это просто утро. Первое утро в новой жизни.

Лежу на спине, уставившись в чужой потолок гостевой комнаты. Серые стены, мёртвая тишина. Здесь пахнет пылью и забытьём — когда мы последний раз пускали сюда гостей? Даже простыня прелая, музейная.

Голова раскалывается. Веки опухшие, глаза режет от света. Вчера я проревела пол-ночи, зажав лицо в подушку, чтобы дети не услышали. Закрываю глаза — и сразу всплывает вчерашний кошмар: светящийся экран телефона, та фотография… а потом его голос, спокойный, почти заботливый: «Милая, это фотошоп. Ты так устала».

Его слова против того, что я видела.

В груди сдавливает так, что хочется свернуться клубком и не разворачиваться. Но за дверью — дети. Они проснутся, будут искать завтрак, собираться в школу. Они не должны знать.

Встаю. Ноги ватные, держат через силу. Подхожу к зеркалу — и вздрагиваю. Отражение чужое: красные, залитые глаза, волосы слиплись, лицо серое, постаревшее за ночь лет на десять.

Умываюсь ледяной водой. Брызгаю на лицо, на запястья. Холод режет кожу, но хоть возвращает в реальность. Тональный крем, консилер под глаза — замазываю следы катастрофы. В зеркале женщина с нормальным лицом. Почти убедительно.

Замираю у двери. Рука на дверной ручке дрожит — металл ледяной. За этой дверью начинается спектакль. Я — главная актриса в пьесе "У нас всё хорошо". И если сорвусь — дети пострадают.

Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

Выхожу.

На кухне пахнет кофе и солнцем. Дмитрий стоит у окна в свежей белой сорочке, держит кружку, смотрит в сад. Плечи расслаблены. Он даже напевает что-то под нос — какую-то радиомелодию.

Словно вчера не было.

Он поворачивается и улыбается. Та самая улыбка, в которую я влюблялась шестнадцать лет назад. Сейчас она как удар под дых.

— Доброе утро, Оль. Спала хорошо? — Голос обычный, тёплый. — Кофе налить?

От этого тепла меня бросает в озноб. Он не злится, не извиняется, не прячет глаза. Он притворяется, что ничего не случилось. И это страшнее крика.

Прохожу мимо, к плите. Избегаю даже случайного касания. Включаю конфорку — огонь вспыхивает синим языком.

— Яичницу будешь? — спрашиваю ровно, не оборачиваясь.

— Конечно. Как обычно.

Как обычно. Эти два слова режут острее ножа.

Достаю яйца. Руки дрожат — пальцы не слушаются. Разбиваю яйца в сковороду. Желтки растекаются, шипят, пузырятся. Масло стреляет, обжигает запястье. Даже не морщусь.

— Погода отличная, — продолжает он за спиной. — Может, на выходных съездим на дачу? Дети соскучились.

Он говорит о планах. О нашем общем будущем. Я молчу, переворачиваю яичницу. Молчание — единственное оружие, которое у меня сейчас есть.

— Слушай, насчёт вчерашнего... — начинает он тише.

— Не надо, — обрываю через стиснутые зубы. — Дети проснутся.

Он замолкает. Я чувствую его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий. Но не оборачиваюсь. Моя маленькая победа.

Он подходит сзади. Кладёт руки мне на плечи. Всю передёргивает — как от удара током.

— Оль, не надо так, — шепчет в ухо. — Мы же взрослые люди.

Резко выворачиваюсь из его рук, отстраняюсь.

— Не трогай меня.

— Но, детка...

— Я сказала — не трогай.

В его глазах мелькает раздражение. Наконец-то. Маска треснула.

— Хорошо, — говорит холодно. — Как хочешь.

В кухню врывается Света — вихрь в розовой пижаме с единорогами, волосы растрепаны, в руках старый потёртый плюшевый заяц.

— Мамочка! — бросается ко мне, обхватывает ноги.

Под рёбрами больно. Глажу её по голове, вдыхаю запах детского шампуня. Хоть что-то чистое в этом доме.

— Привет, солнышко. Садись, завтрак почти готов.

— А папа не на работу сегодня? — удивляется она, карабкаясь на стул.

— Иду уже, иду, — смеётся Дмитрий. — Просто хотел с вами позавтракать.

Света сияет. Болтает ногами, прижимает зайца к груди.

— Папочка, а мы сегодня пойдём в кино? Ты же обещал!

— Конечно, принцесса.

Ставлю перед ней тарелку с яичницей. Света смотрит то на меня, то на отца. В её больших карих глазах появляется тревога — дети чувствуют фальшь острее взрослых.

— Мам, — тихо спрашивает она, — а почему ты не спала в спальне?

Мир замирает. Кровь отливает от лица.

Дмитрий откашливается, но молчит. Ждёт, что скажу я.

— Мама храпела, — говорит он наконец с улыбкой. — Пришлось выселить её в гостевую.

Света хихикает. Простое объяснение. Привычная семейная шутка. И ложь въедается в её сознание, как масло.

— Мам, а ты правда храпишь?

— Иногда, — отвечаю. — Когда простужена.

Ещё одна ложь. Они сыплются из меня, как из мешка с песком.

Появляется Егор — сонный, в одних боксёрах и футболке. Плюхается на стул, зевает так, что скулы ломит.

— Привет, — буркает.

— Доброе утро, сынок, — бодро говорит Дмитрий. — Как дела в школе?

— Нормально.

Ставлю перед ним тарелку. Егор поднимает глаза — изучает моё лицо слишком внимательно, слишком взросло.

— Мам, ты чего такая... — начинает он, откладывая вилку. — Лицо опухшее. Ты плакала?

Дмитрий быстро вклинивается:

— У мамы просто настроение плохое. Бывает у женщин.

Он говорит это с такой мужской снисходительностью, что хочется швырнуть в него сковородкой.

Егор кивает с видом знатока жизни.

— А, понятно. Месячные, да?

— Егор! — возмущается Света. — Фу, как грубо!

— А что? Это же естественно.

Дмитрий смеётся, треплет сына по волосам.

— Ты у нас совсем взрослый стал.

Сажусь за стол. В тарелке остывает моя яичница, но в горло не лезет — каждый кусок застревает комом. Дмитрий рассказывает детям о планах на день, шутит. Света снова смеётся. Егор включается в разговор.

А я сижу среди них как призрак. Они говорят, смеются — а я слышу их голоса сквозь вату.

— Мам, а мы на выходных к бабушке поедем? — спрашивает Света.

— Не знаю, — отвечаю машинально. — Посмотрим.

— Почему не знаешь? — удивляется Дмитрий. — Мы же вчера договорились..

Я не помню. Но, может, и правда говорили. В прошлой жизни.

— Да, — киваю. — Поедем.

— Ура! — радуется Света. — Бабуля обещала пирог!

Дмитрий встаёт, подходит. На секунду замирает. Потом наклоняется и целует меня в макушку — привычный жест. Всю передёргивает, но я не отстраняюсь. Дети смотрят.

— Вечером заеду за вещами и сразу в аэропорт, — говорит он, берёт портфель. — Люблю тебя.

Слова повисают в воздухе. Дети ждут ответа. Света перестала жевать. Егор напрягся. Пауза затягивается.

— И я тебя, — выдавливаю наконец. Каждое слово — как битое стекло.

Дмитрий уходит. Хлопает входная дверь, заводится машина, отъезжает. Дети доедают в тишине.

— Мам, — тихо говорит Света, откладывая вилку, — вы с папой поругались?

Смотрю на её испуганное лицо, на широко раскрытые глаза. Она сжалась, прижала к себе зайца. Что-то внутри окончательно ломается.

— Нет, солнышко, — шепчу. — Всё хорошо.

Но голос дрожит. Света слышит.

Егор резко встаёт.

— Пойду собираться, — бросает он и смотрит на меня с упрёком. — Мам, ты чего вообще? Ведёшь себя как ненормальная. Папа старается, а ты сидишь как каменная. Он же сказал, что любит тебя, а ты еле-еле ответила.

Он уходит, громко топая. Хлопает дверь. Света смотрит на меня испуганно.

— Мамочка, не плачь.

А я и не заметила, что опять плачу. Слёзы текут сами.

— Всё хорошо, солнышко, — стираю слёзы. — Мама просто устала.

Света встаёт, гладит меня по руке своей маленькой ладошкой.

— Хочешь, я тебе песенку спою? Когда мне грустно, ты всегда поёшь.

И запускает тонким голоском: "В лесу родилась ёлочка..."

Обнимаю её, прижимаю к себе.

— Спасибо, солнышко. Мне уже лучше.

Она убегает. Я остаюсь одна с грязной посудой и звенящей тишиной.

Собираю тарелки. Дмитриева чашка выскальзывает, разбивается в раковине — белая, с синими цветочками. Мы покупали эту посуду ещё молодожёнами.

Поднимаю осколки. Один острый кусок врезается в ладонь. Кровь выступает яркой каплей, смешивается с мыльной водой, стекает. Странно — физическая боль почти успокаивает. Она настоящая.

Заклеиваю порез пластырем. Мою посуду медленно, автоматически. Это помогает не думать.

Дети уходят в школу. Света целует меня в щёку, Егор буркает "пока". Дверь хлопает.

Оглушающая тишина.

Стою посреди кухни и не знаю, что делать дальше.

Беру телефон. Нахожу номер Ирины — моя лучшая подруга десять лет. Если кто и поймёт, то она.

Набираю. Долгие гудки.

— Алло, Оля? — голос сонный, удивлённый. — Что-то случилось? Ты же знаешь, я сова.

Открываю рот. Слова не идут.

— Ира, — только и выдавливаю. Голос чужой, хриплый.

— Что? Оля, говори быстрее, ты меня пугаешь!

— Я... — Голос ломается. — Не могу.

— Не можешь что? Оля, какие загадки!

Молчу. Дышу в трубку. Хочется кричать, но крик застрял в горле.

— Приезжай ко мне, — говорит Ирина серьёзно. — Прямо сейчас. Что бы ни случилось, разберёмся.

— Не могу. Дети...

— Они же в школе! Или я забыла расписание?

— Не надо. Я... всё нормально.

— Какое нормально? Ты рыдаешь в трубку!

А я и не заметила, что плачу. Зажимаю рот рукой.

— Оля, что происходит? Это Дмитрий? Он тебя бьёт?

— Нет, — выдавливаю. — Хуже.

— Что может быть хуже? Оля!

— Потом расскажу, — шепчу. — Потом.

Отключаюсь. Стою с телефоном в руке. Даже подруге не смогла сказать правду. Потому что произнести вслух — значит признать.

Телефон выскальзывает, падает на пол. Не поднимаю.

Медленно иду в гостиную. Шаги гулко отдаются в пустоте.

Подхожу к стеллажу с фотографиями. Свадебное фото — мы молодые, счастливые, смеющиеся. Его рука на моей талии, мой букет белых роз.

Касаюсь рамки. Стекло холодное, как лёд.

Рядом — фото с отпуска в Турции. Мы загорелые, сидим в кафе на берегу. Дмитрий что-то говорит, я смеюсь. Помню тот день. Было так хорошо.

Было.

Перехожу к детским рисункам. "Моя семья" — домик с красной крышей, четыре фигурки держатся за руки. Под рисунком неровными буквами: "Самая лучшая семья в мире".

Смотрю на эти счастливые рожицы и понимаю — это ложь. Иллюзия.

Отворачиваюсь. Взгляд падает на его кресло — широкое, кожаное, продавленное по форме его тела. От него исходит запах его одеколона. Раньше этот запах успокаивал. Теперь мутит.

На подлокотнике — пульт от телевизора. Его пульт. Он всегда держал его у себя. "Не трогайте, сломаете". Как будто это корона короля.

Прохожу к книжному шкафу. Наши книги стоят рядом — мои романы, его научные журналы. Когда мы последний раз обсуждали прочитанное? Год назад? Два? Пять?

Достаю "Грозовой перевал" — потрёпанный, зачитанный. Читала его в юности, перечитывала снова и снова. Мечтала о такой любви — всепоглощающей, вечной.

Вместо этого получила удобный, налаженный, мёртвый быт.

Ставлю книгу на место. Иду к окну. За стеклом серый день, тучи, мокрый асфальт. Соседка выгуливает собаку. Почтальон несёт письма. Жизнь продолжается.

А у меня внутри всё сгорело.

Оборачиваюсь. Вся наша жизнь разложена тут по полочкам. Аккуратно. Красиво. Мёртво.

Диван, на котором мы смотрели фильмы. Ковёр, который выбирали вместе — он хотел серый, я настояла на бежевом. Торшер в углу — подарок на годовщину. Десять лет назад? Не помню уже.

Всё это — декорации. Дорогие декорации к спектаклю, который длился шестнадцать лет. А я — главная актриса, которая играла роль счастливой жены так убедительно, что поверила сама.

Но спектакль закончен.

Замираю посреди комнаты.

Где-то глубоко внутри, в самом центре, что-то меняется. Холодное. Отчаянное. Бесповоротное.

Не жалость к себе. Не слёзы.

Злость.

Чистая, выжигающая злость.

Я шестнадцать лет строила этот дом. Рожала его детей. Стирала его рубашки. Ждала его по ночам. А он...

Руки сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони — там, где порез, вспыхивает боль.

Хватит гадать. Хватит верить в «командировки» и «фотошоп».

Я должна знать точно.

Я должна увидеть это своими глазами.

Глава 4

Ольга

Адрес, мелькнувший во всплывающем уведомлении на экране того телефона, выжжен в памяти, как клеймо.

Коттеджный посёлок «Рассвет». Пальцы дрожат на руле, когда я ввожу адрес в навигатор. Дважды исправляю ошибки. Двигатель заводится с третьего раза.

«Маршрут построен. Время в пути — сорок три минуты».

Сорок три минуты до истины.

Еду на автопилоте. Светофор — стоп. Зелёный — газ. Поворот направо. Но руль сводит от напряжения — костяшки побелели, вены вздулись под кожей.

«Через два километра поверните направо», — говорит навигатор.

Может, развернуться? Может, это ошибка?

Нет. Хватит врать себе.

Но мозг не сдаётся. Подбрасывает воспоминания, как наживку: Дима, покупающий мне цветы просто так. Дима, собирающий конструктор со Светой на полу. Дима, гладящий мне волосы, когда болела голова.

А следом — как пощёчина: «Может, и с ней он так же нежен? Может, и ей покупает цветы? Может, и с её ребёнком собирает конструктор?»

Под ложечкой мутит. Приоткрываю окно, глотаю холодный воздух. Не помогает.

«Поверните направо».

Дорога сужается. По сторонам — первые коттеджи. Аккуратные заборчики, подстриженные газоны, детские велосипеды во дворах. С каждым домом накрывает новой волной тошноты.

Это не трущобы и не дворцы. Это типовые постройки. Семейные. Как моя.

На спине выступает холодный пот. Рубашка липнет к коже. Между лопаток стекает струйка влаги. Включаю кондиционер на полную — холод обжигает мокрую кожу, от этого ещё хуже.

«Через километр поверните налево».

Сердце колотится так громко, что заглушает звук мотора. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Последний поворот. Медленно еду, всматриваясь в номера. Два, четыре, шесть...

«Вы прибыли к пункту назначения».

Вот он. Дом восемь.

Паркуюсь через дорогу. Выключаю двигатель. Тишина обрушивается, как кирпичная стена. Даже птицы поют тихо, по-домашнему.

Двухэтажный коттедж цвета кофе с молоком. Коричневая черепица. Белые рамы, в окнах — занавески в мелкий цветочек. Ромашки. Весёлые, наивные ромашки.

Перед домом — аккуратная лужайка. Детские качели, ярко-красные, явно недавно покрашенные. Рядом — песочница с пластиковой крышкой. У калитки — розовый велосипед с блестящими ручками и корзинкой для игрушек.

На газоне — садовый гном в синей шапочке. Улыбается во весь рот, держит лейку.

Каждая деталь бьёт, как камень. Розовый велосипед — значит, девочка? Качели — значит, катает её. Гном — значит, выбирали вместе в магазине, смеялись. Ромашки на занавесках — значит, она любит простые, домашние вещи.

Как я.

Это не дворец любовницы. Это дом. Семейный дом, где живут, завтракают, читают сказки на ночь, ссорятся и мирятся.

В этой домашности, в этой невыносимой нормальности — весь ужас. Она означает, что это всерьёз. Навсегда. Не интрижка. Это параллельная жизнь, такая же настоящая, как моя.

Входная дверь открывается.

В горле встаёт ком.

Она выходит на крыльцо — та женщина с фотографии. В жизни выглядит... обыкновенно. И это самое страшное.

Среднего роста, чуть полноватая. Каштановые волосы в небрежном хвосте. Светло-голубая рубашка, немного мятая, тёмные джинсы. Белые кроссовки, слегка потёртые.

Она разговаривает по телефону, зажав его между плечом и ухом, одновременно роется в сумке. Находит ключи, смеётся чему-то. Смех звонкий, искренний. У внешних уголков глаз — мелкие морщинки. Смеётся она часто.

Мы могли бы быть сёстрами. Одинаковый рост, одинаковый возраст. Даже джинсы похожие.

Она спускается с крыльца, направляется к белой «Тойоте» на подъездной дорожке. Не новой, не дорогой — стандартная машина, как у половины моих знакомых.

«Артём!» — кричит она в сторону дома, не отрываясь от телефона. — «Артём, иди сюда!»

Из дома выбегает мальчик.

Мир останавливается.

Тот самый с фотографии. Года три, может, четыре. Тёмные волосы торчат во все стороны — точь-в-точь как у Димы по утрам. Карие глаза, такая же форма лица, такая же манера наклонять голову набок, когда недоволен.

Это Дима. Дима в детстве. Точная копия.

Мальчик возмущённо кричит, размахивает руками. Женщина оборачивается, кладёт руку на бедро — жест слегка раздражённой, но не сердитой матери. Говорит строгим тоном, показывает пальцем на дом.

Он надувает щёки, как воздушный шарик. Точь-в-точь как Света, когда я заставляю её убирать игрушки. Плетётся обратно, волоча ноги, демонстрируя всем видом, какая ужасная несправедливость с ним случилась.

Но на крыльце оборачивается и машет ей рукой.

А она, улыбнувшись, прикладывает ладонь к губам и посылает ему воздушный поцелуй.

Всю прошибает ледяной волной.

Потому что я делаю то же самое. Точно то же самое. Когда забываю дома телефон и бегу к машине, а Света выглядывает из окна. Когда опаздываю, но всё равно останавливаюсь и машу дочери. Этот жест — мой. Он связывает нас с малышкой невидимой ниточкой любви и нежности.

А теперь он принадлежит и ей. И её сыну. Сыну моего мужа.

Самую сокровенную роль — роль матери, роль той единственной, кто любит его детей больше жизни — украли. Скопировали. Размножили.

Дыхание сбивается, перед глазами плывут чёрные точки. Хватаюсь за руль, пытаюсь вдохнуть, но лёгкие словно сжались. Воздуха не хватает, в ушах звенит.

Женщина садится в машину и уезжает. Мальчик исчезает в доме, хлопнув дверью.

Двор пустеет.

Сижу в машине ещё несколько минут. Руки дрожат. Потом открываю дверь и вылезаю — ноги подкашиваются, приходится опереться на капот.

Перехожу дорогу. Медленно. Одна нога перед другой.

Останавливаюсь у калитки. Протягиваю руку, касаюсь холодного металла. Калитка чуть приоткрыта — можно зайти. Просто толкнуть и войти во двор, где живёт его вторая семья.

Но не могу.

Стою у чужого порога и смотрю. Качели слегка покачиваются на ветру. Садовый гном улыбается. Во дворе валяется забытый мячик — яркий, разноцветный, такой же, какой я покупала Свете на прошлой неделе.

Трогаю розовый велосипед у калитки. Блестящие ручки, корзинка для игрушек. Новый. Любимый.

Отдёргиваю руку, как от ожога.

Разворачиваюсь. Иду обратно к машине. Сажусь за руль.

Тишина звенит в ушах громче любого крика.

В голове медленно, как капли воды, которые точат камень, формируется мысль. Сначала шёпот. Потом всё громче, отчётливее.

Я не единственная.

Я не особенная.

Я просто одна из двух.

Одна из жён. Одна из матерей его детей. Тиражируемая. Заменимая.

Сквозь эту боль, сквозь это унижение, рождается что-то новое. Холодное. Твёрдое. Бесповоротное.

Смотрю на дом, где живёт его вторая семья. На качели, на которых качается его второй ребёнок. На окна, за которыми его вторая жена ждёт его с работы.

И в голове кристаллизуется одна звенящая мысль:

Я хочу развода.

Завожу машину. Разворачиваюсь.

В зеркале заднего вида мелькает коттедж цвета кофе с молоком. Розовый велосипед. Качели. Садовый гном.

Потом он исчезает за поворотом.

И я еду домой. К своему дому. К своим детям. К своей жизни.

Которая уже никогда не будет прежней.

Но теперь хотя бы будет моей.

Глава 5

Ольга

Ключи звенят в замке слишком громко. Металл о металл — скрежет по нервам. Рука дрожит, ключ скользит мимо скважины. Раз. Два. Три. Ладони влажные, хотя на крыльце сквозняк. Сегодня утром я вышла из этого дома послушной женой Дмитрия Казанцева. Сейчас возвращаюсь человеком, которому нечего терять.

Дверь поддаётся. Знакомый запах его одеколона и детского шампуня бьёт в нос. Те же кроссовки у стены, то же зеркало. Музей моей прежней жизни.

Снимаю пальто, вешаю на крючок. Движения автоматические, отработанные годами. Но внутри что-то окостенело. Будто между сердцем и остальным телом встала ледяная стена.

— Оленька? — голос Димы из кухни звучит нарочито беззаботно, но фальшь слышна сразу. — Это ты?

Конечно, он слышал звук ключей. Успел подготовиться. Интересно, сколько времени потребовалось, чтобы выбрать правильную маску?

— Да, — отвечаю. Голос звучит спокойно. Почти равнодушно.

Дима выходит в коридор. Передо мной не муж — чужак. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, он знает, что мне нравится этот небрежный вид. Волосы взъерошены, будто много думал. А в руках — букет. Белые хризантемы.

Хризантемы. Мои нелюбимые цветы. Говорила ему сто раз. Говорила, что они пахнут кладбищем, что их дарят к скорбным датам. А он снова купил их. Потому что дешевле роз? Или за шестнадцать лет так и не потрудился запомнить, что я люблю?

— Дети у мамы, — сообщает он, протягивая букет. Улыбка виноватая и обезоруживающая — его любимое оружие. — Подумал, нам нужно поговорить. Наедине.

Цветы в его руках. Белые лепестки идеальные, мёртвые. Не двигаюсь.

— Оленька... — он делает шаг ближе, голос становится мягким, вкрадчивым. — Понимаю, что в последнее время был невнимателен. Работа, проекты, командировки... Но ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты же знаешь, что ты — единственная.

Единственная.

Слово повисает в воздухе, грязное и липкое. Хочется расхохотаться ему в лицо. Или ударить этим букетом.

Вместо этого обхожу его, не взяв цветы, и иду в гостиную. Каблуки стучат по паркету — чёткий, размеренный ритм. Как обратный отсчёт.

Сажусь на диван, спина прямая, как струна. Его взгляд на мне — удивлённый, настороженный. Он ждал слёз, упрёков, привычного сценария. Получает ледяное молчание.

И это пугает его больше криков.

Он заходит следом, всё ещё сжимая дурацкий букет. Садится в кресло напротив. Хризантемы в его руках нелепые, неуместные.