Роковая сделка

— Не торгуйтесь со мной за пять минут.

— Я не торгуюсь. Я планирую.

Я почти улыбаюсь. Почти.

— Восемь ноль-ноль, Веретьева.

— Будет.

Я ухожу. В кабинете кладу её незаконченную распечатку рядом с утренней повесткой. На первой странице красным отмечена строка, которую три других аналитика не заметили. Второй раз за два дня. В семь пятьдесят восемь приходит письмо.

Тема: «Гранит. Финальный анализ». Я открываю. Три страницы. Без украшений.

Вывод неприятный. И правильный. Актив нельзя покупать на условиях, которые уже одобрил руководитель группы. Я перечитываю расчёт. Потом ещё раз.

В восемь ноль три звоню Марине.

— Отменяй предварительное согласование по «Граниту».

— Почему?

— Веретьева нашла дыру.

Пауза.

— Большую?

— Достаточную.

— И что теперь?

Я смотрю на окно. Город только просыпается.

— Теперь узнаем, как она держит удар, когда ей скажут, что она испортила чужую сделку.

В семь двадцать я получаю от неё короткое сообщение в корпоративном чате:

«Пересчёт почти готов. Есть вопрос по долговому графику. В исходнике досрочное погашение стоит без штрафа, в договоре — 1,5%. Оставлять договор?»

Я отвечаю сразу:

«Всегда договор».

Через минуту:

«Тогда базовый сценарий хуже ещё на 18 млн».

Я смотрю на цифру. Не на неё. На цифру.

«Включайте».

«Даже если это убивает сделку?»

«Если факт убивает сделку, убила её не вы».

Ответа нет.

Через несколько секунд появляется:

«Принято».

Я закрываю чат. Вот за это я беру людей в команду. Не за послушание. За способность принести плохую новость до того, как она станет катастрофой. Проблема в том, что с Веретьевой профессиональные причины уже начинают смешиваться с непрофессиональными.

Я читаю её вывод медленно, уже без скидки на первый рабочий день. Она не просто нашла ошибку. Она перестроила причинность модели. Убрала оптимистичное допущение по поставщику. Вернула штраф за досрочное погашение. Развела кассовый разрыв и реальную потерю стоимости. В финале не пишет «сделка плохая».

Пишет:

«Вход возможен только при изменении структуры риска. Иначе доходность не компенсирует вероятность потери контроля».Хорошо. Очень хорошо. Это язык человека, который понимает разницу между страхом и риском. Я ставлю на полях один вопрос:

«Что изменит ваш вывод?»

Через десять минут приходит ответ:

«Гарантия по ключевому контракту минимум на 24 месяца или снижение цены входа на 12%. Иначе — ничего».Не пытается угадать, что я хочу услышать. Ещё один плюс. И ещё одна причина держать её ближе. Я вызываю руководителя группы по «Граниту».

Он приходит через пять минут и уже выглядит раздражённым.

— Александр Викторович, модель согласована с клиентом.

— Была.

Я протягиваю ему расчёт Дианы. Он читает первую страницу. Потом вторую.

— Это слишком консервативно.

— Нет.

— Она здесь два дня.

— Цифрам всё равно.

— Мы потеряем неделю.

— Лучше неделю, чем деньги.

Он сжимает папку.

— Кто будет объяснять Громову, что мы меняем позицию?

Я смотрю на фамилию автора внизу. Диана Веретьева.

— Она.

— Новенькая?

— Автор анализа.

— Громов её съест.

— Тогда посмотрим, кто подавится.

Он уходит недовольный. Нормально. Решения, которые нравятся всем, обычно никому не нужны. Я добавляю Диану в список участников пятничной презентации. Не для проверки.

По делу. Но в этом есть и другое преимущество. Громов — человек, который давит, если чувствует слабость. Неумно. Иногда грязно. Зато быстро.

Под давлением люди перестают редактировать себя. Я хочу увидеть, что останется от Дианы Веретьевой, когда у неё не будет времени выбирать правильные ответы. Почти сразу приходит сообщение от Марины:

«Ты серьёзно ставишь её перед Громовым на первой неделе?»

Пишу:

«Она нашла риск. Она и объяснит».

Ответ:

«Это уже похоже на испытание».

Я смотрю на экран.

«Работа и есть испытание».

Три точки набора появляются, исчезают. Потом Марина присылает только:

«Не перепутай проверку сотрудника с желанием доказать себе, что ты прав».

Я блокирую телефон. Марина сегодня необычно разговорчива. После звонка приходит системное уведомление. Не тревога. Обычный отчёт службы безопасности за ночь.

По группе «Гранит» включено расширенное корпоративное журналирование. Я закрываю его. Всё правильно. Так надо. Но мысль возвращается туда, куда не должна.

В лифт. К секунде, которая длилась дольше положенного. Диана Веретьева опасна. Пока не для компании. Для моего контроля.

Глава 5. Публичная казнь

К пятнице я ненавижу три вещи.

Проект «Гранит».

Мужчин, которые пишут «давайте созвонимся на пять минут» и исчезают через час.

И собственную память.

Последнее — из-за лифта. Я стою в большой переговорной, раскладываю материалы и в третий раз проверяю порядок слайдов. Стоит остановиться — и я снова вспоминаю руки Александра на своей талии. Снова. Непродуктивно.

— Веретьева, вы маркер насмерть задушите.

Я разжимаю пальцы. Девушка из аналитической группы — теперь я помню, её зовут Лена — ставит рядом со мной бутылку воды.

— Спасибо.

— За воду или за диагноз?

— За воду. Диагноз спорный.

Она усмехается. За стеклянной стеной собираются участники встречи. Марина говорит с юристом. Руководитель группы листает распечатку, которую уже знает наизусть. Кирилл сидит в дальнем кресле и что-то пишет в телефоне.

Александра пока нет. Это хорошо. Так проще. Я подхожу к проектору. Свет бьёт в глаза.

На экране первая страница:

«ГРАНИТ. СТРЕСС-СЦЕНАРИЙ И УСЛОВИЯ ВХОДА».Моя фамилия стоит внизу мелким шрифтом. Веретьева. Чужое имя, которое за семь лет стало почти своим. Я думаю об архиве Level 3.

О письме Александра. О том, что он вызвал меня не из-за запроса. Значит, журнал либо ещё не смотрели, либо мой интерес пока никого не заинтересовал. В любом случае сегодня нельзя дать ни одного нового повода. Ночью я спала три часа.

После пересчёта я увидела ещё один риск и полезла проверять его до конца. В половине третьего мне пришло сообщение от руководителя группы:

«Хватит. Остальное утром».

Я ответила:

«Это и есть утро».

Он не оценил. Теперь усталость сидит где-то за глазами и делает свет проектора особенно ярким. За моей спиной двое аналитиков разговаривают достаточно тихо, чтобы формально не считать это сплетней.

— Громов её размажет.

— Черногоров сам поставил.

— Тем более.

Я не оборачиваюсь. Пусть. Недоверие коллег — не проблема. Проблема начинается, когда они оказываются правы. Я ещё раз смотрю на двадцать третий слайд. Там моя главная развилка: либо клиент снижает объём сделки, либо мы не входим.

Это неприятный вывод. Поэтому он правильный.

— Готовы? — спрашивает Марина.

— Да.

— Громов неприятный человек.

— Это часть брифа?

— Это предупреждение.

— Поздновато.

Она смотрит мне в лицо.

— Не пытайтесь победить его.

— Я думала, у нас презентация.

— Именно.

Дверь открывается. Входит Громов. Я узнаю его сразу: владелец группы компаний, шестьдесят с небольшим, тяжёлое лицо, дорогой костюм и привычка не здороваться с теми, кого считает обслуживающим персоналом. За ним двое мужчин. А потом Александр.

Он занимает место не во главе стола, а сбоку. Хуже. Так он сможет видеть меня всё время.

— Начинаем, — говорит Громов. — У меня сорок минут.

Я включаю первый слайд.

— Тогда уложимся в тридцать пять.

Он впервые смотрит на меня.

— А вы кто?

— Диана Веретьева. Аналитик проектной группы. Я готовила стресс-сценарий.

Громов переводит взгляд на руководителя группы.

— У вас теперь стажёры решения принимают?

Первый удар. Ожидаемый. Я не смотрю на Александра.

— Решение принимаете вы, — говорю я. — Моя задача — показать цену каждого варианта.

— Я цену знаю.

— Тогда мы быстро закончим.

Тишина. Кирилл опускает телефон. Марина не двигается. Громов откидывается в кресле.

— Давайте, девушка. Удивите.

Я начинаю. Первые десять минут он молчит. Я показываю базовую модель, долговую нагрузку, сценарий при снижении маржи. На двенадцатой минуте он перебивает.

— Откуда вы взяли падение выручки на восемь процентов?

— Из чувствительности к трём крупнейшим клиентам. У двух уже снижен объём закупок.

— Чушь.

— Данные за четыре квартала.

— Я знаю свой бизнес лучше ваших таблиц.

— Не сомневаюсь. Но таблицы фиксируют то, что уже произошло.

Его взгляд задерживается на мне.

— Вы работаете здесь сколько?

— Пять дней.

Кто-то у стены шевелится. Я слышу тихий скрип кресла. Громов улыбается.

— Пять дней.

— Да.

— И за пять дней решили, что понимаете мой бизнес?

— Нет. За пять дней я поняла модель, которую мне дали.

— Значит, модель плохая.

— Поэтому я её пересчитала.

На этот раз тишина длится дольше. Я переключаю слайд.

— Если сохранить исходные допущения, ковенант нарушается во втором квартале следующего года. Если вернуть капитализированные расходы в операционные — раньше.

Громов берёт распечатку. Листает. Бросает на стол.

— Это бухгалтерская игра.

— Нет.

— Девушка, я двадцать пять лет управляю предприятиями.

— Поэтому я не объясняю вам, как управлять предприятием.

— А что вы делаете?

— Показываю, при каких условиях финансирование перестаёт быть устойчивым.

Он стучит пальцем по столу.

— Вы всё это сами придумали?

Вот теперь вопрос не про цифры.

— Расчёты мои.

— Конечно.

Я чувствую, как пересыхает рот. Не от страха. От злости. Он разворачивается к Александру.

— Саша, ты серьёзно? Ты мне привёл девочку, которая вчера университет закончила, и она рассказывает, что мой бизнес не стоит ваших денег?

Внутри меня что-то щёлкает. Александр остаётся неподвижным. Не вмешивается. Правильно. Пока правильно.

Я кладу маркер.

— Я закончила университет семь лет назад.

Громов поворачивается.

— Это должно меня впечатлить?

— Нет. Но если вы хотите спорить с расчётом, давайте спорить с расчётом.

— Я спорю с квалификацией.

— Тогда укажите ошибку.

Он смотрит на экран.

— Ошибка в том, что вы не знаете отрасль.

— Возможно. Покажите, где это изменило цифры.

— Вы дерзите.

— Я уточняю.

Марина опускает взгляд. Она скрывает реакцию, и дело явно не в неловкости. Громов медленно улыбается.

— Сейчас женщины очень любят называть хамством всё, что им не нравится.

Вот теперь личное. Я чувствую это почти физически. Как смену температуры.

— Я ничего не называла хамством, — говорю я.

— Пока.

— Я вообще стараюсь работать с проверяемыми категориями.

Кирилл тихо выдыхает смешок. Плохо. Громов слышит.

— А вы остроумная.

— Иногда.

— Красивым девушкам это обычно прощают.

В комнате становится совсем тихо. Я вижу Александра боковым зрением. Он не двигается. Но лицо меняется. Едва.

Челюсть. Взгляд. Нет. Я справлюсь.

— Моя внешность не входит в финансовую модель, — говорю я. — Поэтому предлагаю вернуться к долгу.

Громов усмехается.

— Вот и вернитесь. А решения пусть обсуждают взрослые.

Я открываю рот.

— Достаточно.

Александр говорит тихо. Громов смотрит на него.

— Что?

— Вы услышали.

Ни повышения голоса. Ни жеста. От этого становится хуже.

— Александр, мы с тобой двадцать лет знакомы.

— Поэтому я дал вам возможность спорить с цифрами.

— А я и спорю.

— Нет. Последние три минуты вы спорите с возрастом и внешностью моего сотрудника.

Моего. Слово цепляет сильнее, чем должно. Громов хмурится.

— Не делай из этого цирк.

— Цирка не будет. Будет простое условие.

Александр кладёт ладонь на стол.

— Диана Евгеньевна — автор этой аналитики. Если у вас есть профессиональные возражения, она ответит. Если хотите обсуждать её внешность, встреча закончена.

Перевожу взгляд на него. Он даже не поворачивается ко мне. Не спасает. Не смягчает. Просто ставит границу.

Громов молчит. Все ждут. Это момент, когда можно потерять клиента. Я понимаю это так ясно, будто вижу сумму на экране. Наконец Громов откидывается назад.

— Хорошо.

Пауза.

— Продолжайте, Диана Евгеньевна.

Извинением это не назвать. Но достаточно. Я беру маркер. Рука не дрожит.

— На двадцать третьем слайде — три сценария реструктуризации.

Я продолжаю. Первые минуты голос звучит суше. Потом возвращается ритм. Громов задаёт вопросы. Теперь по делу.

Я отвечаю. На одном месте он ловит меня на неточности в отраслевой сезонности. Я признаю. Исправляю вывод. Не защищаю ошибку только потому, что он неприятен.

— Подождите, — говорит Громов уже ближе к концу. — Вы заложили снижение цены сырья на пять процентов. Откуда?

Я переключаю приложение.

— Не снижение цены сырья. Снижение скидки поставщика.

— Это одно и то же.

— Для денежного потока — нет. Цена может вырасти, а скидка исчезнуть быстрее.

Он прищуривается.

— Кто вам дал договор с поставщиком?

— Никто. В рабочем пакете были три последних спецификации.

Я вывожу строки.

— Здесь условия меняются каждый квартал. В базовой модели заложена максимальная скидка как постоянная. Я убрала её.

Громов смотрит на руководителя группы. Тот листает бумаги.

— Она права, — говорит он нехотя.

Это важнее любой похвалы. Главное не победа: мой вывод теперь принадлежит не моему характеру, возрасту или способности огрызаться. Он подтверждён. Я снова поворачиваюсь к экрану.

— Поэтому предлагаю считать этот сценарий не пессимистичным, а рабочим.

Через двадцать минут мы приходим к новому варианту. Не тому, который команда готовила изначально. Условия жёстче. Объём входа меньше. Контроль выше.

Но сделка остаётся возможной. Громов закрывает папку.

— Пришлите пересчёт к понедельнику.

— К субботе, — говорит Марина.

Он смотрит на неё.

— Вы все здесь ненормальные.

— Это не входит в договор, — отвечаю я.

На этот раз он смеётся. Коротко. Не дружелюбно. Но достаточно, чтобы напряжение в комнате сломалось. Встреча заканчивается.

Когда Громов уходит, шум возвращается не сразу. Сначала закрывается дверь. Потом кто-то двигает кресло. Лишь после этого люди снова начинают говорить. Я стою у экрана и чувствую, как усталость догоняет меня одним тяжёлым валом.

Лена подходит ближе.

— Ты сумасшедшая.

— Диагноз уже второй за неделю.

— Я серьёзно. На фразе про взрослых я думала, ты ему стакан в лоб запустишь.

— Стакан корпоративный. Ущерб пришлось бы возмещать.

Она смеётся. Руководитель группы, тот самый, который ещё вчера считал мой сценарий чрезмерно консервативным, задерживается рядом.

— По сезонности проверим ещё раз.

— Уже отметила.

Он коротко кивает.

— А по скидке поставщика ты права. Я пропустил.

Признание звучит буднично. Для меня это важнее аплодисментов. Он не хвалит меня. Он меняет мнение о расчёте. Вот так и выглядит профессиональная победа, когда убираешь красивую упаковку.

Люди начинают собирать бумаги. Руководитель группы подходит ко мне первым.

— Хорошо держались.

— Спасибо.

— Я бы на вашем месте не спорил с Громовым.

— Я заметила.

Он усмехается. Лена из аналитиков показывает мне большой палец. Марина просто говорит:

— Пересчёт к субботе.

Для неё это похвала. Кирилл проходит мимо.

— Красиво.

— Что именно?

— Вы.

Смотрю ему в лицо.

— Ошиблись адресом комплимента.

— Опять?

— Системная проблема.

Он улыбается и уходит. Марина задерживает меня, когда остальные уже выходят.

— На минуту.

Я останавливаюсь. Она закрывает дверь переговорной, оставляя Александра у окна и нас троих внутри.

— Диана, с понедельника вы остаетесь в группе «Гранита» до закрытия пересчёта.

— Поняла.

— И подключитесь к ещё одному блоку. После сегодняшнего у меня больше нет причин держать вас только на технической части.

Это повышение не по должности. По доверию. Небольшое. Но реальное.

— Хорошо.

Марина смотрит на меня внимательно.

— И ещё. Громов будет проверять вас снова. Люди его типа не любят проигрывать публично.

— Я не выиграла.

— Отлично. Значит, поняли главное.

Она уходит. Я остаюсь собирать листы и только тогда замечаю, что Александр всё ещё здесь. Вот теперь профессиональная часть заканчивается. И начинается та, которую я контролирую хуже. Я собираю листы.

В комнате остаётся Александр. Я чувствую это раньше, чем поднимаю голову. Он стоит у окна.

— Хорошая работа.

— Спасибо.

— Вы ошиблись в сезонности.

— Уже исправила.

— И почти назвали клиента идиотом.

— Не называла.

— Глазами.

— Это не протоколируется.

— Не будьте уверены.

Я замираю. На долю секунды. Протоколируется. Журнал. Level 3.

Но он уже продолжает:

— В следующий раз не ведитесь на провокацию.

Я заставляю себя вернуться в разговор.

— Я не повелась.

— Вы хотели.

— Хотеть и делать — разные статьи расходов.

Уголок его рта двигается. Едва.

— Уже говорите моими метафорами?

— Это профессиональное заболевание.

Он подходит ближе. Не слишком. Но я сразу вспоминаю лифт. Тело тоже. Ненавижу его за хорошую память.

— И ещё, Веретьева.

— Да?

— Не думайте, что я вмешался ради ваших красивых глаз.

Я смотрю на него. Вот оно. Фраза, которую любой другой мужчина сделал бы невыносимой. У него она звучит почти как предупреждение.

— А ради чего?

— Я защищал актив.

— Какой именно?

Он смотрит прямо. Пауза на мгновение длиннее нужного.

— Проект.

Лжёт. Не в слове. В паузе. Киваю.

— Разумеется.

Собираю папку и выхожу. В коридоре делаю десять шагов, прежде чем позволяю себе выдохнуть. Он защищал не проект. Не только. И это опаснее любой грубости Громова.

Потому что врага легко ненавидеть, пока он ведёт себя как враг.

Гораздо сложнее, когда он первым в комнате ставит границу, которую остальные мужчины даже не заметили.

Глава 6. Двойное дно

В понедельник в восемь сорок семь служба безопасности присылает мне ответ, которого я не просил формулировать так прямо.

Диана Евгеньевна Веретьева. Ранее — Соколова.

Я перечитываю строку дважды.

Смысл я понял сразу. Меняется слишком многое.

Соколов. Семь лет назад это имя несколько месяцев не сходило с повестки Совета. Сначала — как партнёр по сделке, потом как должник, потом как человек, который умер прежде, чем успел объяснить собственные решения. Я откидываюсь на спинку кресла.

На экране открыт отчёт СБ. Никаких незаконных баз. Никаких фотографий из спальни и прослушанных телефонов. Юридическая история смены фамилии, трудовые записи, старые публикации, реестры компаний, цифровые следы, которые человек оставляет, даже когда очень старается начать жизнь заново. Веретьева — фамилия матери.

Соколова — отца. Один и тот же человек. Моя новая сотрудница. Женщина, которая смотрела на меня в первый день так, будто ждала этой встречи семь лет. Теперь всё становится проще.

И хуже. Я листаю дальше. Диплом настоящий. Работа настоящая. Рекомендации настоящие. Лондон — тоже. В те же годы, когда я учился там на программе для управленцев, она была студенткой в другом корпусе и на другом конце города. Мы не пересекались.

И всё же её цифровой след до двадцати одного года выглядит иначе, чем после. Не поддельным. Отредактированным жизнью. Удалён старый аккаунт. Закрыты фотографии. Сменена фамилия. Несколько лет почти никакой публичности. Потом аккуратно выстроенная профессиональная биография.

Человек имеет право исчезнуть из интернета. Но человек, который потом устраивается именно ко мне, перестаёт быть статистикой. Я открываю приложение к отчёту. Архивная фотография из деловой хроники. Благотворительный вечер. Десять лет назад.

Евгений Соколов стоит рядом с моим отцом и ещё тремя мужчинами. Молодой, уверенный, с той улыбкой, которую люди надевают для фотографов, когда знают, что через минуту снова начнут спорить о деньгах. Рядом — девочка лет восемнадцати. Зелёные глаза. Тёмные волосы.

Упрямо поднятый подбородок. Мне не нужно увеличивать снимок. Диана. Я закрываю фотографию. В кабинете тихо. Синеватый свет мониторов делает стекло окон почти чёрным, хотя за ним уже давно утро.

На столе остывает кофе. Я не притрагиваюсь. Соколов. В памяти всплывает переговорная отца. Я тогда только вернулся из Лондона и слишком часто пытался доказать, что понимаю бизнес лучше людей, которые строили его двадцать лет.

Соколов приходил дважды. Не ко мне. К отцу. Один раз они спорили так громко, что секретарь закрыла дверь в приёмную. Второй раз Соколов вышел молча.

В руке у него была серебряная ручка с тёмной насечкой у зажима. Странная деталь, чтобы помнить семь лет. Но я помню: он вертел её между пальцами так быстро, будто иначе ударил бы кого-нибудь. Телефон вибрирует. Марина.

— Ты уже видел?

— Да.

— Тогда вопрос простой. Когда увольняем?

Я смотрю на закрытый файл.

— Не увольняем.

Пауза.

— Повтори.

— Ты услышала.

— Александр, она пришла под другой фамилией.

— Законно изменённой.

— В компанию, которую её семья обвиняла в разорении.

— Публично обвиняла?

— Не придирайся к словам.

— Я не придираюсь. Я разделяю факты и выводы.

— Отлично. Факт: дочь Соколова работает у нас и уже интересовалась архивным индексом.

Вот это новое. Я выпрямляюсь.

— Откуда?

— Стандартный журнал отказов. В пятницу безопасники свели события недели. Один запрос к Level 3, без доступа. Она открыла карточку раздела и получила отказ.

— Что именно запрашивала?

— Идентификатор старого архива. Без файла. Без скачивания.

Не отвечаю. Марина тоже. Она знает, что я сейчас пересчитываю риски. Диана нашла контур. Не вошла.

Не пыталась обойти защиту. Это может означать осторожность. Или дисциплину. Или то, что ей нужен конкретный документ.

— Увольняем, — повторяет Марина. — Сегодня.

— Нет.

— Почему?

Если Диана пришла за местью, увольнение ничего не решит. Она уйдёт с тем, что уже знает, и продолжит снаружи. Если она связана с утечкой — мы потеряем канал. Если не связана — мы выбросим сильного аналитика только потому, что у её отца была история с моей семьёй. Ни один вариант не оправдывает поспешность.

— Потому что я хочу понять цель, — говорю я.

— Её цель лежит у тебя на экране.

— Это мотив. Не цель.

Марина выдыхает.

— Иногда ты страшно утомляешь.

— Зато предсказуемо.

— Нет. В этом и проблема.

Она отключается. Я остаюсь смотреть на фамилию Соколова. Я вытаскиваю из защищённого архива не документы сделки, а старые протоколы Совета — то, к чему имею право доступа без вскрытия доказательственного пакета.

Семь лет назад я сидел на таких заседаниях у стены и говорил редко. Отец считал, что сначала нужно научиться молчать рядом с людьми, которые знают больше тебя. Я считал это удобным способом не подпускать меня к решениям. В одном протоколе фамилия Соколова появляется дважды. Самарина — семь.

Я читаю формулировки.

«Предлагает альтернативную структуру обеспечения».

«Берёт на себя коммуникацию с кредиторами».

«Гарантирует достижение договорённостей».

Гарантирует. Самарин любил это слово. Оно позволяло продавать влияние как компетентность. Я помню его в кабинете отца: спокойный, внимательный, всегда готовый решить вопрос без лишних бумаг. Тогда мне это казалось признаком силы. Теперь — способом оставить как можно меньше следов.

Моё имя тоже есть в одном протоколе.

«А. В. Черногоров возражает против структуры залогов и рекомендует независимую проверку».

Всего одна строка. Семь лет назад я считал, что сделал достаточно, потому что возразил. Потом вернулся к своим проектам. Сделка ушла дальше без меня. Удобная форма невиновности: сказать «я был против» и не спросить, чем всё закончилось.

Я закрываю протокол. Если Диана пришла обвинить меня именно в этом, спорить будет сложнее, чем с выдуманной версией. И впервые за утро думаю не о том, зачем Диана пришла. А о Самарине.

Игорь Петрович последние недели слишком часто появляется вокруг компаний, которые внезапно начинают давить на наших партнёров. Формально — инвестиционные структуры, фонды, требования по долгам. По отдельности ничего необычного. Вместе — рисунок. Слишком знакомый.