Роковая сделка

Теперь дочь Соколова сидит в моей компании и ищет виновного. Если я дам ей полный архив сейчас, то рискую не только расследованием утечки. Я дам человеку в состоянии мести набор сложных документов и позволю самой выбрать из них удобный приговор. Нет. Сначала канал. Потом правда.

Я повторяю это как деловой принцип. Почему-то звучит как оправдание. Я возвращаюсь к реестру защищённого архива 2017 года. Полный комплект пока не открываю. Мне достаточно описаний.

Сделка Соколова. Переписка. Векселя. Внутренние заключения. Фамилия Самарина повторяется чаще, чем должна.

Фамилия моего отца — реже, чем Диана, вероятно, ожидает. И есть мои старые письма. Я помню их смутно. Я тогда только вошёл в операционный контур и спорил с отцом по поводу сделок, которые считал токсичными. Теперь они могут стать частью приманки.

Не полные документы. Не доказательства. Я отдельно убираю из выборки всё, что способно назвать виновного до проверки контекста: заключения юристов, полную цепочку согласования, внутренние комментарии отца. Остаётся только то, что подтверждает существование старой связи и заставляет задавать вопросы. Только ограниченная историческая выборка: индекс, несколько сканов, фрагмент переписки.

Достаточно, чтобы «Икар» выглядел связанным со старой схемой финансирования. И достаточно, чтобы Диана захотела смотреть глубже. Я не люблю использовать чужую травму как инструмент. Но ещё меньше люблю не понимать, на кого она работает.

— Добавим исторический сегмент, — говорю.

Марина резко поднимает глаза.

— Настоящий?

— Ограниченный. Только то, что не раскрывает полный архив и не создаёт юридического ущерба.

— Зачем?

— Чтобы приманка была убедительной именно для неё.

— То есть ты сознательно подбрасываешь дочери Соколова кусок истории её отца.

— Да.

Марина долго молчит.

— Это грязно.

— Знаю.

— И тебя это устраивает?

Нет.

— Это контролируемо.

— Я спросила другое.

Я смотрю на экран.

— Меня устраивает меньше, чем утечка, которая может стоить компании контроля.

Она отводит взгляд первой. Не соглашаясь — просто понимая, что спор закончен. В половине второго приезжает Кирилл. Без предупреждения. Конечно.

Он входит в кабинет, пока безопасник уже уехал, а Марина отключилась.

— Ты работаешь в субботу дома. Это уже диагноз.

— Что тебе нужно?

— Доброе утро тоже отменили?

— Время вышло.

Он проходит к бару, наливает себе воду без спроса.

— Слышал, у нас новый большой проект.

Я не двигаюсь.

— Мы каждый месяц смотрим десятки проектов.

— Этот особенный.

— Кто сказал?

Кирилл улыбается.

— Люди разговаривают.

— Плохая привычка.

— А у тебя плохая привычка держать семью за дверью.

— Ты член Совета. Получаешь всё, что положено члену Совета.

— Когда уже поздно что-то изменить.

— Ты хочешь менять операционные решения?

— Я хочу понимать, что происходит с моими деньгами.

— Твоими?

Он ставит стакан чуть громче. Попал. Кирилл никогда не любит, когда ему напоминают, что компанию строил не он.

— Смешно, — говорит он. — Отец оставил нам обоим.

— Доли. Не должности.

— Ты всегда очень любил эту разницу.

— Потому что она существует.

Его улыбка исчезает.

— Дай мне материалы «Икара».

Вот теперь интересно. Я не меняю лица.

— Откуда название?

Кирилл моргает. Всего один раз. Потом пожимает плечами.

— Услышал у Марины.

Ложь. Марина не произносила название вне защищённого канала. СБ создала папку сегодня утром. Внутри компании о проекте знают четыре человека. Я.

Марина. Начальник СБ. И сотрудник, который технически оформил контур под контролем СБ. Кирилл не должен знать. Пульс не меняется.

Внутри всё становится на место. Не ответ. Направление.

— На Совет получишь пакет, когда он будет готов.

— Я акционер.

— Уже говорил.

— Ты мне не доверяешь?

— В бизнесе доверие не является уровнем доступа.

Он смеётся коротко.

— Вот поэтому тебя никто не любит.

— Переживу.

Кирилл идёт к двери. Останавливается.

— Кстати, твоя новая аналитик вчера выглядела эффектно.

Оставляю это без ответа.

— Слишком эффектно для человека, которого ты держишь просто из-за цифр.

— Закрой дверь с той стороны.

— Попал?

Смотрю ему в лицо. Не повышаю голос.

— Кирилл.

Он поднимает ладони.

— Всё. Ухожу.

Дверь закрывается. Я жду три секунды. Потом звоню начальнику СБ.

— Название «Икар» уже ушло наружу внутреннего контура.

— Кому?

— Кирилл его знает.

Пауза.

— Проверим источник.

— Не спугнуть.

— Понял.

Я отключаюсь. Теперь ловушка нужна не как теория. Она уже работает. Диане я звоню ближе к четырём. Она отвечает после второго гудка.

— Александр Викторович?

Голос настороженный. После вчерашнего бала неудивительно.

— У вас есть доступ к рабочему компьютеру?

— Сейчас?

— Это сложный вопрос?

— Нет. Я дома.

— Откройте корпоративный клиент.

Пауза.

— Если это проверка на готовность работать в выходные, я её проваливаю из принципа.

— Поздно. Вы уже ответили.

Она тихо выдыхает.

— Что искать?

— Новый проект. «Икар».

Тишина. Совсем короткая. Но я уже знаю её достаточно, чтобы услышать изменение.

— Почему я?

— После «Гранита» вы получили право на более сложные задачи.

— Это похоже на повышение.

— Не обольщайтесь.

— Не успела.

Я почти улыбаюсь. Почти.

— Доступ ограниченный. Только чтение. В понедельник будете включены в закрытое совещание.

— Поняла.

— И, Веретьева.

— Да?

Я смотрю на её настоящее имя в открытом отчёте. Диана Соколова.

— В этом проекте не делайте ничего, что не готовы потом объяснить мне лично.

Пауза становится длиннее.

— Это угроза?

— Инструкция.

— Тогда формулируйте яснее.

— Я сформулировал.

Она отключается первой. Смелая. Или напуганная настолько, что смелость становится единственным способом не показать страх. Я оставляю открытым журнал доступа.

Через семь минут появляется запись. Пользователь: D.VERETEVA.Проект: IKAR.Действие: просмотр обзорной карточки.Ещё через минуту — первый файл. Она открывает его. Закрывает. Переходит к структуре.

Никаких попыток экспорта. Никаких скриншотов, которые система способна зафиксировать. Только чтение.

Через пять минут она доходит до раздела:

Исторические риски / 2017.И замирает там почти на четыре минуты. Я смотрю на строку журнала и неожиданно чувствую не удовлетворение охотника. Что-то другое. Стыд? Нет.

Слишком удобное слово. Я сознательно положил перед ней кусок прошлого её отца и теперь наблюдаю, как она на него реагирует. Это эффективно. И отвратительно. Оба факта могут существовать одновременно.

На телефоне появляется сообщение от Марины:

Доступ активирован?Пишу:

Да.

Через секунду:

Если она ничего не передаст, что будешь делать?Я не отвечаю сразу. До этой минуты я думал только о противоположном варианте. Если передаст — получим канал. Если не передаст… Тогда придётся признать, что я использовал её ради подозрения, которое не подтвердилось. И дальше станет только сложнее. Уволить за скрытую фамилию легко объяснить регламентом, но невозможно — фактами, если она не нарушила ни одного правила. Оставить рядом — значит работать с человеком, чью личную цель я уже знаю. Рассказать всё сейчас — значит раскрыть расследование утечки до того, как понятен канал.

Три решения. Ни одного чистого. И каждое изменит не только расследование, но и то, кем я окажусь после него. Я закрываю глаза на миг и слышу тиканье часов. В обычной сделке можно попросить ещё данные, отложить комитет, пересчитать сценарий. Здесь дополнительное время само меняет поведение людей. Чем дольше я жду, тем больше шансов, что противник сделает ход первым.

Так обычно и выглядит настоящий выбор: не между правильным и неправильным, а между несколькими ценами, каждая из которых неприятна и всё равно потребует ответа. Пишу:

Тогда пересмотрю гипотезу.Марина отвечает:

Это почти человеческая фраза. Сохрани.Я блокирую телефон. В журнале Диана закрывает последний файл. Сеанс завершён. Ничего не ушло наружу.

Пока. Я смотрю на её имя. Месть — плохой инвестиционный план. Слишком высокая цена, слишком мало контроля над результатом. Но люди редко считают доходность, когда платят прошлым.

Я знаю это лучше, чем хотел бы.

В понедельник Диана войдёт глубже. Увидит достаточно, чтобы захотеть ещё. А я посмотрю, кому она понесёт то, что считает правдой. Если понесёт Самарину — игра закончится быстро. Если нет…

Тогда опаснее станет уже не она.

Тогда придётся признать, что я выбрал врага до того, как проверил факты.

Глава 9. Трещина в зеркале

В понедельник утром у меня появляется человек, которого не должно быть в моей жизни.

Он пишет в восемь двенадцать.

Игорь Самарин. Ваш отец был бы рад, что вы дошли так далеко. Паркинг B2, 09:10. Одна.

Я перечитываю сообщение пять раз.

Понимаю с первого. Поэтому продолжаю смотреть на экран. Самарин. Фамилия из открытого реестра. Бывший партнёр отца.

Человек, которого я последние два дня пытаюсь аккуратно вытащить из прошлого по публичным следам. Он сам нашёл меня первым. И это меняет расстановку сил сильнее, чем мне хочется признавать. Я смотрю на экран телефона. Номер неизвестный.

Никаких объяснений. Только парковка и время. Во-первых, он знает, кто я. Во-вторых, знает, где работаю. В-третьих, уверен, что я приду.

Последнее раздражает сильнее всего. Я всё равно иду. Семь лет я искала людей, которые знали отца в последние месяцы, и один из них только что сам открыл дверь. На B2 пахнет бетоном, бензином и холодным металлом. Шаги отдаются под потолком.

Я прихожу в девять ноль семь и вижу его сразу. Мужчина стоит у чёрного седана, не прислоняясь к машине. Тёмное пальто, серый шарф, аккуратные волосы. Никакой демонстративной роскоши. Лицо знакомое по старым фотографиям, только взрослее и тяжелее.

Игорь Петрович Самарин. Сорок два. На семь лет старше, чем на снимках рядом с отцом. Уголок его рта дрогнул. Тепло.

Почти по-родственному. Мне сразу становится неприятно.

— Диана.

Я останавливаюсь в трёх шагах.

— Мы знакомы?

— Лично — нет.

— Тогда не называйте меня по имени так, будто держали на руках.

Улыбка не меняется.

— Характер Евгения.

— Вы знали моего отца?

— Лучше многих.

— Настолько хорошо, что исчезли после его смерти?

На этот раз улыбка становится уже.

— Вы быстро переходите к обвинениям.

— Экономим время.

Он смотрит на камеры под потолком.

— Здесь неудобное место для долгого разговора.

— Вы его выбрали.

— Потому что здесь безопасно.

— Для кого?

Он тихо смеётся.

— Действительно Евгеньевна.

Мне хочется уйти. Это хороший сигнал. Инстинкт редко формулирует доказательства, зато быстро считает угрозу.

— Зачем вы написали?

Самарин перестаёт улыбаться.

— Потому что вы наконец внутри.

Холод проходит по спине.

— Внутри чего?

— Не играйте со мной. Не стоит.

Голос остался мягким. Смысл — нет.

— Вы сменили фамилию. Получили образование. Вошли в доверие к Черногорову. Семь лет — серьёзная работа.

Я молчу. Он знает слишком много. Откуда? В компании мою личность могли установить СБ и Александр. Снаружи — человек, имеющий доступ к старым данным.

Или к Кириллу.

— Вы следили за мной?

— Наблюдал за тем, как дочь моего друга пытается добиться справедливости.

— Очень благородно. Особенно издалека.

Самарин вздыхает.

— Вы были ребёнком.

— Мне был двадцать один год.

— Для тех дел — ребёнком.

Я сжимаю пальцы в карманах пальто. Не кулаки. Просто пальцы.

— Что вы знаете о смерти отца?

Он не отвечает сразу.

— Знаю, что Черногоровы уничтожили его бизнес.

Старая версия. Моя версия. Почему от его губ она звучит хуже?

— Какие Черногоровы?

В его взгляде что-то меняется.

— Что?

— Отец или сын?

— Семья — это система.

Не ответ. Я отмечаю автоматически.

— У вас есть документы?

— Были.

— Где?

— После смерти Евгения архив сгорел.

Это я знаю. Пожар на складе через двое суток после похорон. Официально — неисправность проводки.

— Тогда зачем я вам?

Он делает полшага ближе.

— Потому что часть следов осталась у них.

Я не двигаюсь.

— В «Икаре».

Сердце ударяет слишком сильно. Один раз. Второй.

— Не знаю, о чём вы.

— Знаете.

Самарин наклоняет голову.

— Вам дали доступ в субботу. Сегодня будет закрытое совещание. Нужны материалы проекта.

Не просьба. Утверждение.

— Откуда вы знаете?

— Это не важно.

— Для меня важно.

— Диана, не теряйте цель из-за любопытства.

Вот теперь отвращение становится ясным. Не из-за угрозы. Из-за интонации. Он говорит со мной так, будто моя жизнь — проект, который он курировал семь лет.

— Моя цель — не ваша собственность.

— Ваша цель — справедливость для отца.

— Вы не имеете права говорить за него.

— А Черногоров имеет?

Не отвечаю. Самарин замечает. Конечно.

— Он уже начал вас обрабатывать?

— Мы говорим о документах.

— Мы говорим о мужчине, который умеет превращать контроль в заботу. Его отец делал то же самое с партнёрами.

Фраза попадает слишком точно. Я злюсь на себя за это.

— Если у вас есть доказательства — дайте.

— Доказательства получите, когда принесёте «Икар».

— Нет.

Слово выходит раньше мысли. Самарин щурится.

— Простите?

— Я не буду выносить данные компании человеку, которого вижу впервые.

— Компании, которую вы пришли уничтожить.

— Я пришла найти правду.

Я впервые формулирую это так. Не месть. Правда. Разница пугает. Самарин смотрит на меня долго.

— Осторожнее, Диана. Черногоровы умеют заставить людей забыть, кого они хоронили.

— А вы умеете отвечать вопросом на вопрос.

Я разворачиваюсь.

— Твой отец ждёт справедливости.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Мой отец мёртв. Не используйте его как аргумент.

И ухожу. Только в лифте понимаю, что дрожу. Не от страха. По крайней мере, не только. У Самарина есть канал внутри компании.

Он знает про «Икар» раньше, чем должен. И он слишком уверен, что моя ненависть принадлежит ему. Я не сразу поднимаюсь наверх. Сажусь в машину на другом конце парковки и пишу Ольге одно сообщение:

Самарин сам вышел на меня. Ничего ему не передаю. Проверь только открытые связи с компаниями вокруг Черногоров Капитал за последние полгода. Не лезь глубже.Она звонит через десять секунд. Я сбрасываю.

Сообщение приходит следом:

Ты совсем с ума сошла?Пишу:

Возможно. Но пока документально не подтверждено.Это не смешно.Знаю.Я убираю телефон. Самое неприятное в Самарине не то, что он знает про меня. А то, что он говорит словами, которыми я сама объясняла себе последние семь лет. «Справедливость». «Отец». «Черногоровы».

Будто кто-то взял мой внутренний монолог и начал использовать его как инструкцию. До сегодняшнего утра это должно было вызвать доверие. Вместо этого вызывает подозрение. Значит, изменился либо Самарин. Либо я.

К закрытому совещанию я прихожу с папкой и пустой головой. Последнее ненадолго. Марина раздаёт задачи. Александр почти не смотрит на меня. На экране — структура «Икара», риски, модель финансирования, несколько блоков исторической проверки.

Я делаю вид, что вижу это впервые. Частично так и есть. Субботний доступ позволил прочитать только обзор и несколько приложений. Сегодня мой read-only профиль расширяют до терминала защищённой зоны — строго на конкретный сегмент проекта. Доступ оформляет Марина.

Персонально. С токеном. С журналом. Никаких чудес.

— Работаете только в выделенном разделе, — говорит она. — Любая попытка выйти за контур фиксируется.

— Я читала правила.

— Я тоже. Поэтому повторяю.

Александр поднимает взгляд. На мгновение. Что он ищет на моём лице? Я не знаю. И это начинает раздражать почти так же, как Самарин.

После восьми офис пустеет. Я остаюсь. Официально — проверить исторические допущения «Икара». Фактически — потому что после встречи на парковке уже не могу ждать. Защищённая терминальная зона находится за двумя дверями и коротким коридором без окон. Доступ по карте и токену. Внутри несколько рабочих мест, закреплённых за разными уровнями допуска.

Мне разрешён один терминал. На экране — только папка «Икар» и связанная с ней историческая выборка. Я открываю индекс 2017 года. Список короткий. Часть строк закрыта.

Некоторые документы доступны в режиме просмотра. Первый — реестровая карточка сделки. Второй — скан векселя. Я увеличиваю подписи. Евгений Соколов.

Игорь Самарин. Я перестаю слышать вентиляцию. Подпись отца знаю лучше своей. Широкая первая буква. Резкий хвост в конце.

Он подписывал так всё. Справки из школы. Мои заявления. Поздравительные открытки. Документы, которые потом убивали его бизнес.

Рядом — Самарин. Ни Черногорова-старшего. Ни Александра. Только две подписи. Я проверяю метаданные.

Файл создан семь лет назад, оцифрован в корпоративный архив вскоре после сделки. Хэш проверки. История миграции между серверами. Я открываю журнал версий: ни одной правки содержания после первичной загрузки, только технические переносы между хранилищами. Это не доказывает правдивость самого векселя, но уничтожает самое удобное объяснение — что документ изготовили специально для меня на выходных. Я проверяю дату электронной подписи архивного оператора и сверяю её с публичным судебным реестром. Даты совпадают. Значит, хотя бы существование сделки нельзя списать на монтаж. И от этого становится не легче, а хуже: настоящие документы оставляют меньше места для удобной ненависти.

Это не документ, который Александр мог придумать в субботу. По крайней мере, не без слишком большого количества соучастников и следов. Я вспоминаю, как семь лет строила свою версию по обломкам. Компания отца рухнула после сделки. Он умер. Архив сгорел. Фамилия Черногоровых оставалась рядом с крупными переговорами того периода. Этого хватило, чтобы из вероятности сделать приговор.

Тогда мне казалось, что я просто умею связывать факты. Теперь впервые вижу обратную сторону этого таланта: если слишком рано выбрать ответ, начинаешь замечать только те связи, которые ведут к нему.

Я пока не снимаю с Черногоровых вину. Но впервые допускаю, что она может быть не той, которую я им назначила. От этой мысли хочется закрыть терминал и уйти. Я остаюсь. Если моя версия ошибочна, тем более нужно дочитать то, что мне разрешено увидеть. Я открываю следующую карточку.

Перед этим записываю номер документа в свой рабочий блокнот — не копирую файл, только идентификатор, разрешённый для текущего задания. Если завтра доступ исчезнет, я хотя бы буду знать, что именно видела. Служебная переписка. Часть цепочки скрыта ограничением доступа, но несколько писем доступны. Отправитель: А. В. Черногоров.

Дата — за несколько недель до краха компании отца. Я читаю. Короткие деловые фразы. Без эмоций. Он возражает против схемы рефинансирования. Пишет, что нагрузка не соответствует денежному потоку, а структура залогов создаёт риск потери контроля. Предлагает остановить сделку до независимой проверки обязательств.

Я читаю второй раз. Потом третий. Нет. Может быть подделка. Может быть письмо для страховки.

Может быть он сначала возражал, потом сделал иначе. Я открываю карточку маршрута согласования. Часть закрыта. Полного ответа нет. Но фамилии Черногорова в доступном векселе действительно нет.

Есть Самарин. Отец. И мои семь лет ненависти, которая вдруг перестаёт стоять на ровном фундаменте. Я ищу следующий документ. Доступ запрещён.

Следующий. Запрещён. Ещё один. Запрещён. Внутри поднимается злость.

На систему. На Александра. На Самарина. На отца. Последнее страшнее всего. Если подпись настоящая, отец участвовал в сделке сам.

Добровольно? Под давлением? Не понимая риска? Я не знаю. А семь лет вела себя так, будто знаю всё.

Я кладу ладони на стол. Раз. Два. Три доступных документа. Пять закрытых строк.

Два имени, которые не должны были стоять рядом. Счёт не помогает. Я закрываю глаза. Вспоминаю отца за неделю до смерти. Он сидел на кухне ночью, когда думал, что я сплю. Рубашка расстёгнута у горла. На столе бумаги. Серебряная ручка лежит поперёк страницы.

Я спросила, всё ли нормально. Он сказал:

«Работа».

Я поверила. Дети часто верят родителям именно там, где потом ненавидят себя за доверие. Сзади открывается дверь. Я резко оборачиваюсь. Александр стоит у входа в терминальную зону.

Без пиджака. Рукава рубашки закатаны. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Я закрываю окно документа.

Бессмысленно. Журнал всё равно видел каждый мой шаг. Он проходит ближе.

— Поздно работаете.

— Вы тоже.

— Я здесь работаю.

— А я, по-вашему, что делаю?

Его взгляд опускается на экран. Потом на мою руку. На серебряную ручку отца рядом с клавиатурой. И снова на лицо. Внутри становится холодно.

Он знает. Я понимаю это раньше слов. Александр останавливается в двух шагах.

— Нашли то, что искали?

— Я работала по «Икару».

— Конечно.

— Если у вас есть претензии к доступу, обратитесь к Марине. Она его оформила.

— К доступу претензий нет.

— Тогда к чему?

Он смотрит прямо. Без улыбки. Без обычной игры.

— К тому, что вы всё ещё думаете, будто я не знаю, кто вы.

Сердце ударяет один раз. Очень громко. Он произносит тихо:

— Добрый вечер, Диана Соколова.

Мир не рушится.

Он просто становится другим.

Глава 10. Запертые

Я произношу её настоящую фамилию и вижу, как лицо Дианы перестаёт быть лицом сотрудника.

Не меняется сильно.

В этом она хороша.

Я успел увидеть эту способность за две недели: на переговорах, в лифте, перед Громовым. Чем сильнее давление, тем меньше движений. Она убирает всё лишнее, как аналитик убирает шум из модели. Сейчас это происходит снова, только спрятаться за цифрами ей некуда.

Но исчезает рабочая маска. На миг передо мной не Веретьева из переговорной, не аналитик «Гранита», не женщина с чёрным платьем и острым языком. Дочь Евгения Соколова.

— Повторите, — говорит она.

Голос ровный. Слишком.

— Вы услышали.

— Откуда?

— Это первый вопрос?

— Единственный, на который вы сейчас ответите.

Цена ошибки для неё сейчас не профессиональная. Личная. Я почти улыбаюсь. Даже загнанная в угол, она пытается определять условия. Именно поэтому я не уволил её в понедельник.

Поэтому должен был.

— Смена фамилии зарегистрирована законно, — говорю я. — Архивные публикации тоже не исчезают полностью. Дальше помогла фотография вашей семьи.

Её взгляд становится жёстче.

— Когда вы узнали? — спрашивает она.

— В понедельник, уже после пятничной презентации Громову. В первый день я не знал.

Она смотрит на меня, словно пересобирает предыдущую неделю по новой шкале.

— Значит, в пятницу вы защищали меня, не зная фамилии. Зачем?

— Громов перестал спорить с вашей работой и начал унижать сотрудника моей компании.

— Очень благородно.

— Очень прагматично. Если я позволяю клиенту уничтожать людей за столом, завтра они начнут скрывать ошибки, лишь бы не оказаться следующими. Это дорого.

Она почти усмехается.

— Вы даже нормальный поступок умеете превратить в финансовую модель.

— Так легче жить.

— Не заметно.

Удар снова точный. Я принимаю.

— А после понедельника? — продолжает она. — Почему не уволили, когда поняли, кто я?

— Потому что увольнение не даёт ответа. Вы бы ушли с тем, что уже знали, и продолжили снаружи. Если вы связаны с утечкой, я потерял бы канал. Если не связаны — наказал бы вас за фамилию отца. Ни один вариант меня не устраивал.

— Поэтому решили держать ближе.

— Да.

— Как подозреваемую.

— Как неизвестную переменную.

— Это должно звучать лучше?

— Нет. Просто точнее.

— Вы копались в моей личной жизни.

— Нет.

— Не лгите.

— Я не трогал ваш дом, телефон, личную переписку или вещи. Проверка была связана с трудовой историей, конфликтом интересов и старой сделкой, которая пересекается с текущей угрозой компании.