Грехи богов

Ее истерический смех снова разорвал тишину, визгливый и неровный.

– Я пришла с миром, дорогой Видящий! Просто поинтересоваться… по какому такому праву ты присвоил мою скромную должницу? Девчушку с пшеничными кудряшками и глазками цвета весеннего неба?

Сладость в голосе стала приторной, а в глазах мелькнул холодный, змеиный блеск.

Адрестель медленно поправил перчатку. Лицо – маска льда.

– Твоя должница? – он произнес слова с ледяной иронией. – В моем городе, в моей Обители, я обнаружил существо, пропитанное твоей… энергией. Оно пыталось проникнуть в запретные зоны. По праву хозяина этих мест и судьи Скверны, я взял ее под стражу. Разве это не служение «порядку» Вальгора? Или твои рабыни вне закона?

Вопрос повис в воздухе как обвинительный акт. Мелиора парировала с театральной легкостью, кружась так, что полупрозрачные ткани взметнулись, открывая мимолетные, дразнящие проблески тела.

– Рабыня? Какие страсти! Она просто… была мне должна услугу. Исполняла маленькое, невинное поручение. И вдруг – пропала! Я, как добрая покровительница, забеспокоилась.

Женщина приблизилась к трону, не касаясь ступеней, зависнув неподалеку. Ее запах – смесь тяжелых духов со шлейфом увядших цветов и тлена – стал гуще.

– Отдай ее, милый. Она же всего лишь дроль. Бледная, невзрачная, никчемная. Что ты в ней нашел? – в ее медовом голосе прозвучала едва сдерживаемая зеленая нотка – зависть к его могуществу, пусть он этого и не просил. А еще злило подозрительное внимание к этой никчемной смертной.

– Занимательно, – произнес градоначальник тихо, почти задумчиво. – Ты, богиня Тысячи Масок, тратишь силы, чтобы явиться сюда и вымаливать какую-то… бледную, невзрачную, никчемную дроль. Что она действительно должна была для тебя достать, Мелиора? – Взгляд Видящего Скверну впился в ее переливчатые глаза, скальпелем вскрывая слои лжи, пытаясь прочесть истину в ядовито-зеленых всполохах ее ауры.

Женщина замерла. Ее сладкая маска на зерно дрогнула. В глазах мелькнул истинный, животный страх, тут же прикрытый напускной игривостью, но ядрено-зеленые всполохи в ее ауре выдавали яростную вспышку чувств.

– Достать? – она фыркнула, но фальшь резанула слух. – Какие фантазии! Я просто… ценю своих помощников. Но если уж она тебе так приглянулась… – Мелиора махнула рукой с преувеличенным безразличием. – Оставь ее! Надеюсь, птенчик не надоест тебе раньше времени. Хотя… – ее взгляд скользнул к арке, но не просто в пространство, а прицельно, прямо в то слепое пятно, ту тихую аномалию в восприятии Адрестеля, где пряталась Лираэль, – …она все равно ко мне вернется. Рано или поздно.

Видящий Скверну не ответил. Он открыл платиновый портсигар. Достал сигарету. Щелчок – холодное магическое пламя на кончике пальца. Закурил. Первая затяжка серебристого дыма, чистого и режущего, была его единственной реакцией.

Мелиора надула губки в преувеличенной обиде.

– Фу, скукотища! Вечно ты в своем ледяном коконе! Ладно, не буду мешать твоему… созерцанию грязи, – богиня сделала насмешливый реверанс. – Но не вздумай забыть: сегодня вечером – мой бал. Жду тебя, Ксиреха… – ее взгляд снова метнулся к арке, – …и твою новую забаву. Не опаздывайте! Обещаю, будет… незабываемо.

Последнее слово прозвучало, как шепот кошмара. Ее визгливый смех, как скрежет стекла по камню, прокатился по залу – и она растворилась, оставив после себя лишь приторную вонь и ощущение липкой, невидимой паутины.

Тишина вернулась, отягощенная ее визитом. Адрестель медленно выдохнул дым, глядя в пустоту. Его лицо оставалось непроницаемым. Но тень, пробежавшая в глубине карих глаз, говорила о многом. Об угрозе. И о том, что Мелиора слишком много знает о его поисках.

За аркой, прижавшись спиной к ледяному обсидиану, стояла Лираэль. Она сжимала медный поднос для графинов, порученный Шаирой. Девушка слышала каждое слово. Каждую нотку фальши в голосе богини. Каждый визг смеха.

– Моя скромная должница… – слова обжигали унижением, но глубже, в самой сердцевине, шевельнулось что-то темное и гордое, смутная тень памяти о том, что ее никогда и никто не смел называть своей. Это было не просто оскорбление; это было кощунство. Должница. Пешка. Расходный материал для какого-то «поручения».

Страх перед Мелиорой, перед расплатой за провал и неявку, смешивался с горьким осознанием: проклятие сегодня молчит.

– Почему? Почему именно сейчас, когда я здесь, в его ледяной крепости, боль отступает? Бал… ее «милость» для игры?

Мысль, что боль снята лишь для того, чтобы она была «пригодна» для какого-то представления, вызывала спазмы тошноты.

– Она все равно ко мне вернется. Рано или поздно, – прозвучало, как приговор без срока.

Лираэль сжала поднос до побелевших костяшек.

Холод артефакта-браслета, звон цепочки – вечные напоминания о ловушке.

– Бежать? От богов? От полубога? От трещин под кожей? И… почему он ее не отдал? Защитил от Мелиоры? Или просто не захотел уступать, втягивая в какие-то свои божественные игры?

Вопросы вихрем носились в голове, не находя ответа.

– Ты, – голос Шаира прозвучал как удар кнута, заставив ее вздрогнуть и едва не уронить поднос. Бесстрастный страж смотрел пустыми глазами. – Господин трапезничает через три тика. Кухня. Что встала? Иди, готовь обед.

Девушка очнулась от оцепенения, кивнула, сглотнув ком страха, не дающий нормально ответить. Мысли о бале, об иллюзиях, о возможной пытке отступили перед более простым, но не менее жутким кошмаром.

Готовить. Она не умела. Никогда. Ее жизнь была борьбой с болью и поиском Зеркальной Пыли, а также существованием от заказа до заказа.

Глава 8

Мысль: Иллюзия – сладкий яд. Истина – лезвие, режущее по живому. А необходимость – цепь, связывающая жертву и палача в одном порыве.

Треск углей в камине столовой Обители был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину. Он не согревал, а лишь подчеркивал мертвенную стужу, исходившую от хозяина.

Адрестель сидел за длинным столом из черного полированного дерева, на который, как на застывшей воде, отражались багровые всполохи Игнисара за высоким окном. Перед ним стояли две тарелки: одна с мутной жидкостью, где плавали бледные, недоваренные крупинки жемчужного зерна и розовые, скользкие ломтики мяса; другая – с подгоревшими серебристыми кореньями, больше похожими на угли, выловленные из пепла. Запах стоял специфический – смесь гари, пережаренного жира и чего-то неестественно мыльного, словно в котле варили не пищу, а алхимическую ошибку.

Лираэль стояла у буфета, руки, спрятанные в складках грубого служебного передника, мелко дрожали. Она только что поставила перед полубогом плоды своих кулинарных мучений. Теперь же взялась за тяжелый графин с соком «Лунные Слезы» – напитком из редких голубых ягод Лаимир, что росли только при свете Никтелы в ее саду. Сок был густым, мерцающим слабым серебристым светом даже в багровых отсветах Игнисара. Его аромат – холодный, с нотками металла и горького миндаля – должен был перебить кухонные запахи. Но ее руки тряслись так, что сок плескался о стенки графина, едва не проливаясь.

Девушка подошла к столу. Шаги казались громче пушечных выстрелов. Цепочка между кольцом на среднем пальце и браслетом на запястье мягко позванивала при каждом движении, напоминая о ее положении звена в этой пищевой цепи. Лираэль наклонилась, стараясь не дышать, и налила сок в высокий стеклянный бокал. Капля упала на скатерть цвета воронова крыла, оставив темное, стыдливое пятно. Девушка чуть не вскрикнула.

Адрестель не глядя взял ложку. Он не сразу начал есть. Сначала его взгляд, холодный и аналитический, медленно скользнул по тарелкам, будто изучая вещдоки на месте преступления. Полубог видел не просто несъедобное блюдо – он видел в этой слизистой взвеси следы паники, в этих обугленных кореньях – отпечаток беспомощности, а в общем мыльном душке – зловоние полной бытовой несостоятельности.

Градоначальник зачерпнул ложку мутного бульона, поднес ее к губам и сделал крошечный, едва заметный глоток. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но в глазах, на зерно, промелькнуло не отвращение, а нечто более глубокое – безмолвное изумление перед тем, как многообразно может проявляться хаотическая бездарность. Он отложил ложку, взял вилку, ткнул в подгоревший корень, и тот с сухим треском раскололся.

– Твоя хозяйка приходила, – произнес мужчина, наконец, не поднимая глаз от тарелки с кореньями. Голос был ровным, холодным, как скольжение лезвия по мрамору. – Требовала тебя назад.

Лираэль сглотнула комок страха. Ее губы задрожали, предательски выдавая внутреннюю бурю.

– Она… она мне не хозяйка… – прошептала девушка едва слышно, и тут же пожалела, что вообще раскрыла рот.

Адрестель поднял взгляд. Его карие глаза, лишенные тепла, впились в нее, словно скальпели, готовые вскрыть ткани грудной клетки.

– Разве? – он слегка наклонил голову, и в этом движении была смертельная усталость. – Тут же примчалась, как только поняла, что ее любимая игрушка исчезла с радаров. Он ткнул вилкой в подгоревший корень, и тот с сухим треском раскололся, выпустив запах пепла и горечи. – Что вы задумали, Мотылек?

Горькая обида, захлестнувшая все тело, разливаясь по нему желчью, подкатила к горлу. Лираэль вцепилась в край передника, кусая нижнюю губу до крови, заламывая пальцы, пытаясь физической болью заглушить унижение.

– Мое имя не Мотылек, – выдохнула она чуть громче, но голос все равно предательски дрожал.

– Что? – Видящий Скверну прищурился, делая вид, что не расслышал. Игра дракона с крэхом… – Громче, я тебя не слышу. Что ты там бормочешь?

Девушка собрала всю волю, всю оставшуюся в ней гордость. Подняла подбородок, ощущая, как натягивается кожа на ее шее. Голубые глаза, полные слез и упрямства, встретились с его карими, бездонными и пустыми.

– Мое имя не Мотылек. Меня зовут Лираэль.

Полубог не удостоил ее ответом. Он медленно перевел взгляд на Шаиру, стоявшего в дверях, как будто только что услышал что-то важное от него, а не от нее.

– Принеси чай. Чистый. Без всего. – И лишь затем, уже как второстепенную, незначительную деталь, он добавил, кивнув на тарелки: – И убери это. Отвратительно.

Его полное игнорирование ее имени было хуже насмешки; это было стирание. В этот момент девушка поняла: для него ее не просто не существует – ее имя, ее попытка самоутверждения были настолько ничтожны, что даже не заслуживали того, чтобы быть услышанными. Наёмница была пустым местом, шумом за окном. Лираэль молча схватила тарелки, едва не уронив их от дрожи, и выбежала на кухню, чувствуя, как жгучие, беспомощные слезы, наконец, прорываются и текут по щекам, оставляя соленые дорожки на коже. Он даже не удостоил ее гневом. Она была просто… неудобством. Мотыльком, залетевшим не в то окно.

***

Через два тика Шаира привел Лираэль в просторную гардеробную, соседствующую с покоями Адрестеля. Воздух здесь пахнет кедром и холодным металлом. Сам полубог уже стоял перед высоким зеркалом из дымчатого кварца, и его отражение казалось призраком, пойманным в ловушку камня.

Его костюм для бала был воплощением мрачной элегантности – камзол и брюки из глубокого черного бархата, поглощающего свет, как беззвездная ночь. Идеальный крой подчеркивал его высокую, стройную фигуру, созданную для власти, а не для празднеств. Тончайшая серебряная нить вышивала искусную паутину на груди камзола, в центре которой сидел небольшой, но отчетливый паук с рубиновыми глазами, похожими на капли запекшейся крови. Такие же пауки – стражники иллюзий – замерли на манжетах.

Рубашка из черного тончайшего шелка с высоким стоячим воротником была расстегнута, обнажая бледную кожу на груди – не вызывающе, а скорее как пренебрежение к условностям. Его неизменные черные кожаные перчатки безупречно сидели на руках, скрывая все, что могло бы выдать хоть какую-то теплоту. Он был похож на саму ночь, воплотившуюся в аристократа – холодный, безупречный, несущий тихую погибель.

Для Лираэль выбрали наряд, балансирующий на грани между гостьей и дорогой игрушкой, подчеркивающий ее хрупкость и временность ее статуса: платье из многослойной полупрозрачной газовой ткани цвета мерцающей лунной пыли. Оно облегало фигуру, оставляя плечи и спину до лопаток открытыми, но скрывая ноги длинной, струящейся юбкой, что делало каждый шаг осторожным. Ткань переливалась серебристо-голубыми оттенками при движении, словно облекала ее в осколки разбитого зеркала. Талию подчеркивал тонкий пояс из матового серебра в виде цепи с крошечными хрустальными каплями – слезами, застывшими навек.

Пшеничные волосы уложены в небрежно-элегантный узел, высвобождая несколько прядей, которые мягко обрамляли бледное, испуганное лицо. В волосы вплетены тонкие серебряные нити и крошечные мертвенно-белые цветы, похожие на звезды на утреннем небе. На ее правой руке, поверх перчатки из тончайшей серебристой кожи, доходящей до локтя, оставалось кольцо на среднем пальце и браслет на запястье, соединенные короткой, но заметной серебристой цепочкой.

Это был ее ярлык, ее ошейник, цинично превращенный в часть образа. Браслет теперь выглядел изящнее, с маленьким бледным кристаллом, но суть его не изменилась. На ногах красовались легкие серебристые сандалии на низком каблуке, в которых она чувствовала себя еще более неуверенной. Девушка выглядела хрупкой, эфирной куклой, вылепленной из страха и лунного света. Ее голубые глаза были огромны и полны немого ужаса.

Градоначальник окинул ее беглым, оценивающим взглядом, без эмоций, как мастер осматривает готовый инструмент. Кивнул Шаире.

– Портал откроется в коридоре. Ждем Ксиреха.

Бог Хаоса ввалился через мгновение, громыхая смехом и перегаром от выпитого по дороге. Он был в своем привычном потертом кожаном доспехе, но явно вычищенном, и с новым плащом цвета буйной синевы. Его синяя, неукротимая аура гнева плясала вокруг него, резко контрастируя с мертвенной сдержанностью Адрестеля.

– Стель и дроль! Готовы к веселью? – он гулко хлопнул друга по плечу. Тот лишь слегка нахмурился, словно отозвавшаяся струна неприязни.

Полубог активировал портал. В воздухе возникло вертикальное зеркало из ртутной жидкости, обрамленное витиеватыми серебряными рунами, пожиравшими свет. За ним виднелся ослепительный, неестественный свет, и слышались приглушенные, сладкие и тревожные звуки музыки.

Лираэль замерла. Страх сжал горло ледяными пальцами. Шаг в неизвестность. В логово богини, которая ненавидела ее за провал и само ее существование. Адрестель, заметив ее заминку, механически протянул ей руку. Не для поддержки – как инструмент для преодоления препятствия, как поводок. Его перчатка была безупречно чистой, без единой морщинки.

– Запомни, Мотылек, ничего не ешь и не пей, – его голос был тихим, но абсолютно четким, словно выгравированным в сознании. – Там все – яд, даже воздух.

Девушка, колеблясь, положила свою дрожащую, закованную в серебро и кожу руку поверх его. Холодная кожа, твердая, безжалостная хватка. Он шагнул в портал, увлекая ее за собой в ослепительную бездну. Ксирех с громким, вызывающим хохотом прыгнул следом, и ртутная поверхность сомкнулась, поглотив их.

Глава 9

Мысль: Между алтарем и полем боя – лишь тонкая грань пота. На чьей стороне упадешь ты?

Обитель Мелиоры была полной противоположностью стерильному порядку Адрестеля – не хаосом, а тщательно срежиссированным безумием. Они вышли в Галерею Искаженных Зеркал, и Лираэль почувствовала, как реальность уплывает у нее из-под ног.

Стены, пол, потолок – все было покрыто зеркалами, но не отражающими мир, а искажающими его с жестокой изобретательностью. В одном она видела себя испуганным ребенком с огромными глазами, в другом – древней, иссохшей старухой с пустыми глазницами, в третьем – чудовищем, покрытым густой шерстью, с клыками, капающими ядовитой слюной. Но самые страшные были иными – в одном ее отражение медленно разлагалось, кожа сползала с костей, а из пустых глазниц на нее смотрела Мелиора. В другом – ее собственное лицо искажалось гримасой низменной страсти, а из приоткрытых губ выползали крошечные обсидиановые пауки. Это был не просто обман зрения; это было насилие над самой ее идентичностью, намек, что под кожей может скрываться любое из этих существ.

Воздух был густым, пропитанным тяжелыми, сладкими ароматами экзотических цветов и чего-то пьянящего, одурманивающего. Музыка – не мелодия, а хаотичное переплетение струнных щипков, томных вздохов и ритмичного, навязчивого биения, похожего на учащенный пульс лихорадящего больного.

Зал для приемов поражал воображение и давил своим иллюзорным простором. Колонны из розового кварца терялись в клубящихся на потолке разноцветных туманах. Плавающие в воздухе светильники в виде обнаженных тел, высеченных из светящегося лунного камня, отбрасывали причудливые, извивающиеся тени. Гирлянды из живых, светящихся в темноте цветов оплетали все, их мерцание было неестественным, пульсирующим, как будто они были сотканы из застывшего света и похоти.

Пестрая, шумная толпа казалась сборищем масок, за которыми не было лиц. Шпионы в элегантных, но практичных костюмах скользили взглядами-щупальцами, выискивая слабости. Куртизанки в струящихся тканях и блестках двигались с томной грацией хищниц, их улыбки были острыми и голодными. Боги поменьше – яркие, кричащие – источали ауру порока, словно дорогие духи.

В центре этой вакханалии – Ксирех, уже наливающий себе что-то из фантасмагорического графина, и сама Мелиора, восседающая на возвышении, как паучиха в центре своей сверкающей паутины. Ее визгливый смех прорезал гул, замораживая душу.

Воздух физически дрожал от сгустков подавленных желаний, шепота интриг, смеха, граничащего с истерикой. Повсюду стояли низкие столики с яствами, выглядящими слишком идеально, чтобы быть съедобными, и напитками, что манили опасной красотой. Вино лилось рекой из огромных кратеров. Хмельной напиток «Эликсир Ламии» был густым, цвета темной крови, с мерцающими золотыми блестками – дистиллят из винограда, выросшего на могилах нимф, и слез влюбленных, собранных под полной Никтелой. Его вкус, как шептались, был сладким, с горьковатым послевкусием надвигающегося безумия.

Танцы не были парными; это было хаотичное, чувственное брожение тел, почти животное слияние. В укромных нишах, на шелковых подушках, шли игры на раздевание, на ощупь, на угадывание партнера в полной, иллюзорной темноте. Шпионы обменивались информацией под прикрытием долгих, искусных поцелуев. В полумраке уже начинались спонтанные, публичные соития, сливаясь в единый организм из плоти, стонов и пота. Музыка, крики, хрипы – все сливалось в оглушительный гул, бивший в виски.

На широком помосте, залитом вином, смешались тела: мужчина с властными движениями доминировал над рыжеволосой женщиной, в то время как другая, сидя верхом на его лице, кричала от удовольствия, а второй мужчина стимулировал ее грудь. Воздух становился горячим, влажным, насыщенным стонами, смехом, хрипами и хлопками плоти о плоть.

Лираэль, прижавшись к стене, пыталась стать невидимой, но ее взгляд поймал странную сцену. Мелиора что-то шептала Ксиреху, указывая на Адрестеля. И выражение лица бога хаоса изменилось – ярость сменилась холодной, целенаправленной жестокостью. Он пошел сквозь толпу, и вокруг расступались, не замечая его, словно он двигался в ином измерении.

Видящий Скверну не отступил ни на шаг. Он лишь слегка наклонил голову, будто изучая редкий, опасный экземпляр. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и тяжёлым.

– Ты всегда так яростно требуешь внимания, друг мой, – голос полубога был тихим, но резал шум зала, как шёлк. – Но сегодня твоё буйство… навязчиво. Оно просит, чтобы его приструнили.

Он сделал едва заметный шаг вперёд, нарушая невидимую черту. Бог хаоса и войны замер. Градоначальник медленно поднял руку, не касаясь бога войны, но его пальцы в чёрной перчатке описали в воздухе короткий, властный жест – приказ опуститься.

Ксирех резко вдохнул. Не вскрик, а хриплый, прерывистый звук, полный не то ярости, не то чего-то другого, тёмного и позорного. Его могучие плечи дёрнулись, будто под тяжестью невидимого ярма. Он не упал на колени – его тело изогнулось неестественно, подавшись вперёд, как бы втягиваясь в личное пространство Адрестеля. Взгляд, до этого момента полный безумного огня, остекленел, уставившись в точку где-то ниже подбородка полубога.

– Вот так, – прошептал Адрестель, и в его голосе прозвучало нечто пугающее – удовлетворённость хирурга, нашедшего опухоль, которую следовало немедля удалить. – Гораздо… сговорчивее.

Он сделал ещё один шаг, окончательно стирая дистанцию. Теперь их силуэты почти слились в полумраке за колонной. Оттуда донёсся приглушённый, грубый звук – хриплый, сдавленный смешок. Плечо Ксиреха, обтянутое потертой кожей, резко дёрнулось, будто от толчка или захвата. Адрестель наклонил голову, его тёмные волосы скрыли от Лираэль всё, кроме профиля – острого, сосредоточенного, без тени насмешки.

Девушка почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это было не психическое вторжение – это было нечто более примитивное, более физическое и от того вдесятеро более оскверняющее. Она видела, как огромная, сильная ладонь Ксиреха судорожно впилась в манжеты камзола Адрестеля, не отталкивая, а цепляясь так, что костяшки пальцев побелели. Другой рукой бог войны ухватился за резной выступ колонны, словно ища опоры, и камень под его пальцами с лёгким треском начал крошиться.

От этой демонстрации абсолютного, почти бытового унижения, от вида могучего бога войны, дрожащего и покорного под властью холодного, безжалостного контроля, наёмнице стало физически дурно. В висках застучало, будто тонкие иглы вонзались и в её мозг. Она развернулась и, едва не споткнувшись, понеслась прочь, на балкон, подальше от этого странного зрелища.

***

Лираэль вырвалась низ зала, втягивая в себя спасительные глотки прохладного ночного воздуха, пытаясь смыть с себя липкую паутину манипуляции. Звуки разврата приглушились, но их вибрация все еще билась в ее висках. За спиной раздался шелковый шорох и знакомый, приторный запах.

– Куда собралась, птенчик? – Мелиора возникла из тени, ее пальцы, холодные и цепкие, как стальные щупальца, впились в запястье Лираэль. – Неужели тебе не понравилось мое представление? Иллюзия, разыгранная для Ксиреха… и урок – для тебя.

– Так… это была иллюзия? – выдохнула Лираэль, пытаясь вырваться, но хватка была стальной.

Вместо ответа Мелиора истерично расхохоталась.

– О, птенчик! Для Ксиреха – да. А для тебя? – Она притянула Лираэль ближе, ее ядовито-зеленые глаза сверлили девушку, словно буравчики. – Для тебя это была демонстрация. Напоминание, что все здесь – пешки. Даже твой новый… хозяин. – Она презрительно выдохнула последнее слово. – И ты – самая жалкая из них. Пешка, которая осмелилась выскользнуть у меня из рук.

Богиня подвела Лираэль к краю балкона, заставив заглянуть в темную, зияющую бездну сада внизу.

– Он красив, не правда ли? В своей холодной, отстраненной силе? – шептала Мелиора, ее губы почти касались уха Лираэль. Богиня высунула язык и медленно, оскверняюще облизнула ее мочку. Лираэль отпрянула, содрогаясь от брезгливости.

– Думаешь, он тебя спас? – Мелиора усмехнулась. – Он лишь отложил твой конец. Ты ему нужна, как улика против меня. Не более. А я… я нуждаюсь в тебе живой. Пока ты выполняешь мои поручения. Он даже имени твоего не знает, правда? – сладкий яд капал с каждого слова. – Или знает, но ему плевать? Для него ты – мотылек, мушка. Щелчок – и нет тебя. А мне… мне ты дорога. Я в тебя столько вложила.

Женщина отпустила запястье, но вместо свободы сунула Лираэль в руку полный бокал "Эликсира Ламии". Жидкость, темная как запекшаяся кровь, мерцала зловещими золотыми искрами.

– Выпей. Весь. Здесь и сейчас.

– Нет… – Лираэль попыталась отшатнуться, но Мелиора схватила ее за подбородок, впиваясь ногтями в кожу до боли.

– Выпей, – голос богини потерял всю сладость, став тонким, как лезвие бритвы. – Или тебе напомнить, каково это – когда проклятие пожирает тебя изнутри? Когда каждая клеточка твоего тела кричит от боли, а ночь кажется вечностью в Бездне? – Ее глаза вспыхнули зловещим внутренним светом, и Лираэль почувствовала, как знакомый холодок проклятия шевельнулся в глубине ее существа, будто в ответ на угрозу. – Этот эликсир – не просто яд. Это ключ. Ключ, который вернет тебя в то состояние, из которого я тебя вытащила. Хочешь обратно в Бездну, дроль? Нет? Тогда пей!

Под гипнотическим, неумолимым взглядом, под дамокловым мечом немедленной, невыносимой агонии, воля Лираэль сломалась. Она, зажмурившись и резко выдохнув, поднесла бокал к губам. Сладко-горькая, обжигающая жидкость хлынула в горло, разливаясь по телу волнами липкого, огненного яда. Мелиора довольно усмехнулась.

– Послушный птенчик. Теперь слушай внимательно. Ты помнишь храм Вальгора? Ступени, на которых тебя нашли? Старого жреца с дрожащими руками и добрыми глазами?