Грехи богов

Матросы с голодными взглядами скользили по фигуре Лираэль, задерживаясь на шее, груди и запястьях. Один коренастый мужлан с лицом, обветренным до состояния старой сморщенной кожи, попытался «случайно» прижаться к ней в узком проходе, его горячее дыхание обожгло щеку. Девушка, не задумываясь, ударила его локтем в живот, почувствовав, как тот согнулся с хрипом, и юркнула прочь, пока ее сердце колотилось где-то в горле.

Качка немедленно схватила за внутренности, заставив ухватиться за скользкие перила. Пронзительный скрип деревянных шпангоутов резал слух, словно крики замурованных в дерево душ. Воздух в трюме был спертым коктейлем из соли, рыбьей требухи, мокрой гнили и крысиного помёта. Её «каюта» оказалась нишей за протекающими бочками пресной воды – пространство в два шага длиной, где нельзя было выпрямиться в полный рост. Гамак, привязанный к скользким от конденсата балкам, казался шатким убежищем над соломой, пропитанной чем-то кислым.

Цикл её боли был предсказуем, как движение стрелок Теневого Кольца. С пятнадцатого тика – первый, едва заметный зуд, словно под кожей ползали невидимые муравьи. К двадцатому – зуд перерастал в жжение, кожа натягивалась и грубела. Двадцать второй – появлялись первые видимые серебристые линии, тонкие, как волос. К двадцать пятому они углублялись, начиная слабо светиться. А двадцать восьмой тик… двадцать восьмой был пиком агонии, когда тело разрывали светящиеся раны, а боль становилась всепоглощающим огнем, в котором растворялось сознание.

Сейчас Норэт показывала двадцатый тик. Жжение. Запершись в своей нише, завесив вход грязной мешковиной, девушка дрожащими руками доставала маленький чёрный свёрток. Зеркальная Пыль горчила на языке, как расплавленная медь, оставляя металлический привкус слюны и ложное ощущение прохлады.

Стены трюма оживали. Серебристые трещины расходились по ним паутиной, пульсируя в такт её сердцу. В углу, за бочками, шевелилась тень – неясная, но с двумя холодными, знакомыми точками вместо глаз. Мелиора. Тень смеялась беззвучно, и её смех был похож на шелест сухих листьев. Гамак качался сам по себе, будто на нём сидел невидимый пассажир.

Боль нарастала волнами. Ощущение, будто миллионы стеклянных игл вонзаются под ногти, в суставы, вдоль позвоночника. Будто кожа трескается изнутри, обнажая нервы. Она кусала ремень гамака до крови, чувствуя соленый вкус на губах, впивалась ногтями в шершавое дерево балки, чтобы не закричать и не выдать себя. Тело сводили судороги, выгибая дугой. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с потом и грязью на лице. Шёпоты за стенами сливались в один злобный, нарастающий хохот, который заполнял собой всё.

К восходу Игнисара боль отступала, оставляя глухую ломоту в костях и кожу, шершавую, как наждак, и невероятно чувствительную к прикосновениям грубой ткани. Трещины снова становились невидимыми, спрятанными под одеждой, но ощущение хрупкости, как у пересушенного фарфора, готового рассыпаться от неловкого движения, не покидало. Так проходили её дыхи – в цикле отчаяния, боли и наркотического забытья.

Однажды ночью, когда Никтела скрылась за тучами, а Игнисар бросал лишь багровые блики на чёрные волны, наемницу разбудили приглушённые звуки прямо за перегородкой – шарканье, хриплое сопение и влажные шлепки плоти о плоть.

Лираэль, всё ещё слабая от недавней агонии, выбралась из гамака и выглянула в узкий, пропитанный влагой коридор. Тусклый свет фонаря выхватывал из мрака фигуры у груды мокрых, скользких канатов.

Коренастый мужчина с обвисшим животом и лоснящейся от пота спиной, покрытой синими прожилками татуировок, прижал к стене женщину – одну из грузчиков с Мальверда. Его брюки спущены до колен, обнажая бледные рыхлые ягодицы, которые ритмично двигались.

Женщина, с закатанным до подмышек платьем, висела на нем, ее ноги обвивали его пояс. Ее голова была запрокинута, рот приоткрыт, но вместо стонов вырывалось лишь хриплое, прерывистое дыхание. Ее руки скользили по его жирной спине, оставляя красные полосы от обломанных ногтей.

От всей этой картины веяло чем-то животным, утробным – не страстью, а грязным физиологическим актом, как спаривание. Рядом валялась пустая бутыль из-под дешёвого пойла, из горлышка капала мутная жидкость.

– Не стесняйся, девчонка, – усмехнулся кто-то из темноты, проходя мимо Лираэль к гальюну. Это был старый моряк с лицом, покрытым шрамами, как старая кожаная карта. – На «Призрачке» всем места хватит. Или тебе капитан милее? Он в своей каюте с той рыжей из Альтерии третий тик кряхтит. Бедная койка едва выдер…

Девушка отпрянула, как от удара. В ушах зазвенело. Не от стыда – от внезапного, острого физиологического отвращения.

К этому липкому воздуху, к этим телам, сплетённым в уродливом танце, к этому миру, где боль и похоть были просто фоном, как скрип корабельных балок. Её собственная, тайная боль казалась вдруг чище этого. Наёмница резко развернулась и швырнула в лицо старику, её голос сорвался на хриплый шепот, полный ярости и брезгливости:

– Заткнись, старая трюмная крыса!

Её слова прозвучали неожиданно громко в звенящей тишине. Старик зашипел что-то невнятное, плюясь, а парочка у канатов на зерно3 замерла. Мужчина обернулся, его маленькие, запавшие глаза зло блеснули в полумраке.

Лираэль не стала ждать. Она юркнула обратно в свою каморку, захлопнув за собой дверь с таким треском, что гамак закачался. Она стояла, прислонившись к мокрой от конденсата стене, и часто дышала, пытаясь стереть образ грязи с сетчатки. Отвращение смешивалось со страхом и жгучим стыдом – не за них, а за себя, за то, что она здесь, среди этого драконьего дерьма.

– До чего я докатилась? – мысль пронзила её острее, чем иглы под кожей. – Я следую заказчице, которая прокляла меня, а сама собралась шпионить в городе крэхов, где даже секс похож на акт насилия над грязной тряпкой.

Зеркальная Пыль в кармане вдруг показалась ей не спасением, а ещё одним звеном в этой цепи падения в Бездну. Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей снова начинается знакомое жжение. Скоро ночь. Скоро её собственная, безмолвная агония…

Глава 4

Мысль: Судьба водит за руку, но выбор – куда шагнуть – остается за тобой.

Сходни «Морской Призрачки» уперлись не в камень, а в огромное, отполированное до зеркального блеска ребро древнего крэха. Воздух здесь был другим: сухим, пыльным, с привкусом старой кости и озона. Отсутствие качки после пяти дыхов в море вызывало у Лираэль головокружение, земля уходила из-под ног, заставляя цепляться за поручень.

Она ступила на гладкую, на удивление тёплую поверхность – и почувствовала глухой, низкочастотный гул, идущий снизу, будто исполинский скелет под ней всё ещё дышал во сне.

Её встретил безрадостный, отчуждённый город. Улицы здесь не были мощеными – это были отполированные гигантские кости, сросшиеся в причудливые спирали и арки. По ним струился тусклый, мерцающий свет – не от Игнисара или Никтелы, а исходящий изнутри самих костей, словно они хранили остатки чужой жизни. Здания встраивались в огромные позвонки или вырастали из них, как паразитические грибы – чёрное стекло, кованое железо цвета запёкшейся крови, обтянутые высохшей шкурой каркасы. Никаких прямых углов, только острые изломы и плавные, органичные кривые смерти.

Мосты были перекинуты через зияющие пропасти между «островами» тела. Это были гигантские рёбра, соединённые цепями из сплавленного серебра и костяных пластин. Под ними клубился фиолетовый, почти чёрный туман, и оттуда доносились приглушённые всхлипы, будто на дне тонули дети.

На перекрёстках висели не железные светильники, а те самые стеклянные сферы, о которых девушка слышала, прикованные к костяным столпам. Внутри них клубился свет – кроваво-красный, ядовито-оранжевый, тускло-жёлтый, кислотно-зелёный, холодный голубой, грозовой синий и глубокий фиолетовый. Она видела их все, и от этого зрелища сводило желудок.

Повсюду сновали крэхи. Они двигались по костяным улицам, как призраки, погружённые в свои дела. Мужчина с торчащим из спины спиральным позвоночником, обнажающим серовато-белые позвонки, тащил тележку с углём. Женщина с двумя огромными, полупрозрачными животами, сливающимися в один пульсирующий мешок, продавала жареных насекомых на импровизированной жаровне. Существо без рук, но с десятком болтающихся карманов из собственной кожи на груди и бёдрах, щёлкающими губами пересчитывало осколки. Крэх, покрытый сине-зелёной плесенью и сочащийся желтоватой жижей, спал, прислонившись к стенке дома, а мухи копошились в его язвах. Фигура с десятью немигающими, влажными глазами, беспорядочно растущими по телу, и с пустыми кровавыми впадинами на лице следила за каждым прохожим, поворачивая голову неестественными рывками.

Раздавался гул работающих где-то в глубине костей кузниц, скрежет колёс по костяным мостовым. Приглушённые разговоры – хриплые, лишённые эмоций. Ни смеха, ни песен. И, что было самым поразительным, – никаких шёпотов. Эта тяжёлая, гнетущая тишина после морского безумия казалась почти благословением.

Запахи ничем не отличались от обычных бедняцких районов – костная пыль, гарь, металл, озон, сладковатый запах гниения от некоторых крэхов, а за всем этим – едкий химический душок контрабанды, обрабатываемой в подземельях.

Лираэль чувствовала себя белой вороной. Её кожа под грубой одеждой звенела от напряжения, зуд усиливался с каждым тиком. Взгляды прохожих скользили по ней – холодные, оценивающие, чужие. Никто не нападал, но атмосфера тихого, всеобъемлющего отчуждения давила сильнее открытой угрозы.

Девушка шла вглубь города, мимо черепов-мастерских, где внутри огромных глазниц горели кузнечные горны, мимо аллей, выдолбленных в бедренной кости, где торговали странными артефактами и снадобьями в склянках. Над ней нависали громадные лопатки, превращённые в платформы для многоэтажных домов. Воздух становился гуще, теплее. На двадцатом тике под плащом кожа заныла знакомой, леденящей болью. Скоро… Скоро Чёрная Никтела…

И вот она – таверна «Трещина». Вырезана в основании огромного клыка, торчащего из «земли». Над входом – вывеска из сплющенной крэховой кисти, держащей потухший фонарь-сферу с треснувшим стеклом. Дверь – тяжёлая, из тёмного дерева и реберных пластин. Ручка – позвонок. Лираэль толкнула её.

Воздух ударил в нос сыростью, прелостью и сладковатым дымком незнакомых трав. Густой сине-серый мох покрывал стены и потолок, поглощая звук так эффективно, что жужжащий гул города снаружи стал едва слышным шелестом.

Свет исходил не от огня, а от гроздьев мертвенно-бледных светляков, прикованных тонкими цепочками к балкам. Они светили холодным, немигающим светом, отбрасывая густые, непроглядные тени в углах. За стойкой из полированной берцовой кости стоял крэх. Его лицо было почти человеческим, если не считать шрамов, стянувших один глаз в вечную щёлку. Он протирал стеклянный бокал тряпкой, а его единственный глаз скользнул по ннаёмнице – быстро, оценивающе, без интереса.

Лираэль выдохнула. Шагнула внутрь, и тяжёлая дверь захлопнулась за ней, отсекая последние звуки внешнего мира. Тень Чёрной Никтелы уже накрывала город. Её собственная агония была на пороге. И здесь, в этом глухом, молчаливом коконе изо мха и теней, ей предстояло встретить её.

Боль нарастала вместе с тьмой. Девушка, кинув на стойку пару оков из тяжёлой бронзы с добавлением истинного серебра, заперлась в каморке под крышей. Монеты были последними из тех, что ей дал гонец Мелиоры – аванс за будущее преступление. Давили стены, затянутые мхом. Она приняла щепотку Зеркальной Пыли. Мир поплыл – калейдоскоп бессвязных видений, вспышек, ощущение падения. Физическая боль притупилась до глухого гуда в костях, но страх остался. Серебристые трещины на коже проступили отчётливей, но их свет стал мутным, глухим, как свет угасающей звезды в тумане. А снаружи начался Ад.

Над городом взошла Черная Никтела. Абсолютно чёрный диск, поглощающий свет, как пролитая тушь. Говорили, это закрытый глаз Иштарриэль, богини пророчеств. С её появлением город Тысячи Путей взвыл.

Крики вырвались на улицы. Нечеловеческие, рвущие душу вопли агонии. Лираэль, дрожа, приникла к крошечному окошку, затянутому пыльной паутиной. На мостовой из полированных костей корчились фигуры. Существо с искривлённым позвоночником, торчащим из спины спиралью обнажённых костей, рвало когтями свою кожу до мяса, вопя что-то нечленораздельное. Женщина с огромными, болтающимися карманами из собственной кожи на груди и боках, без рук, яростно грызла свои обрубки конечностей, хруст костей смешивался с хлюпающими влажными звуками, она захлёбывалась кровью и криками. Фигура, покрытая сине-зелёной гниющей плесенью и сочащаяся желтоватой жижей, лежала и стонала, её плоть отслаивалась пластами, обнажая чёрные, изъеденные некрозом ткани. Мужчина с десятком немигающих, стеклянных глаз, беспорядочно растущих по телу, и с пустыми кровавыми впадинами на лице, тыкал пальцами в глазницы, выковыривая сгустки и выкрикивая чьи-то имена. Крэх с двумя огромными, отвисшими животами, с ртом, зашитым грубыми нитками, судорожно бился в конвульсиях на камнях и терся об них, пытаясь разорвать узы.

Чёрная Никтела. Агония. Искупление болью. Раз в две фазы. Лираэль сжалась в комок. Зеркальная Пыль не могла заглушить этот хор страданий. Она видела, как крэх с двумя животами вдруг замер. Перестал биться. Просто уставился пустыми глазами в чёрное небо. Отказ.

И в этот миг Лираэль увидела это. Тело крэха мгновенно рассыпалось в мелкий, чёрный пепел. Ни вспышки, ни финального крика. Просто – исчезновение. В Бездну. Ветер подхватил пепел, и чёрная пыль запорошила её оконце, заставив вздрогнуть и отшатнуться.

Девушка вжалась в стену. Пепел струйкой сползал по стеклу. Где-то рядом, в городе из костей древнего крэха, под чёрным оком мёртвой богини, ходил Адрестель. И он только что стёр одного из своих жителей. Были ли слухи о нём ложью? Правдой? Или, как надпись на воротах, лишь одной из тысячи правд, скрывающих ещё большую ложь? Она не знала. Но знала, что здесь, в его логове, с мутно светящимися под наркотиком трещинами и заказом Мелиоры в голове, она застряла между молотом и наковальней. Молотом боли, что разрывал ее изнутри, и наковальней воли богини, что толкала девушку на верную смерть. И мост между ними был тоньше лезвия того самого клинка.

Глава 5

Мысль: Пепел чужих грехов липнет к коже больнее собственного проклятия.

Рассвет Игнисара вползал в каморку Лираэль ущербным румянцем, окрашивая пыль в цвет запекшейся крови. После абсолютной тьмы Никтелы этот уродливый свет казался почти милостью.

Девушка лежала на полу, свернувшись калачиком. Зеркальная Пыль отступила, оставив жестокую ясность – похмелье души. Голова раскалывалась на тысячи осколков. Но хуже боли была хрупкость.

Кожа горела, будто её содрали до живого мяса. Каждая складка грубой ткани впивалась в тело. Девушка боялась дышать полной грудью – грудная клетка могла не выдержать. Тело стало бременем, хрупким сосудом, готовым разлететься.

За дверью царила гробовая тишина. Город Тысячи Путей затаился, зализывая раны после Ночи Агонии. Лишь тихий, прерывистый шёпот доносился издалека да мерзкое шуршание – крысы подбирали пепел. Пепел того, кто отказался.

Мысль пронзила её острее любой иглы. Пустые глаза, мгновенное превращение в пыль. Щелчок пальцев. Так убивал Адрестель.

Она сжала кулаки, и хруст костяшек прозвучал в тишине слишком громко. Нет. Она не станет пеплом. Ни от боли, ни от его руки. Если уж умирать, то сжигая всё дотла в своем собственном огне, но не по чужой воле.

Пора действовать.

Словно раскалённый гвоздь в сознании. Больше не было сил терпеть. Осталась только выжженная дотла злоба. Злоба на Мелиору, сотворившую проклятие. Злоба на Адрестеля, холодного и всесильного. Злоба на собственное тело, эту хрупкую оболочку для вечных страданий. Эта злоба сжала горло и заставила подняться.

Каждое движение было предательством организма. Наёмница оперлась о стену, чувствуя, как под тонкой кожей на запястье пульсирует знакомое напряжение. Еще не зуд, но его предвестие. Воды. Надо было найти воды. Смыть этот пепел. Смыть вчерашний страх. Но она готова довольствоваться малым, до одури хотелось промочить горло.

С трудом отодвинув дверь, Лираэль вышла в зал «Трещины». В холодном свете, отрбасываемым причудливыми фонарями с заключенными внутри душами, сидели крэхи. Бармен с одним глазом методично протирал стойку. Двое других в углу молча пили какую-то мутную жидкость. Их позы выражали не отдых, а полное истощение.

Тишина висела плотной пеленой. Никто не смотрел на Лираэль. Но в этой тишине читалось больше, чем в любых воплях. Страх. И принятие. Принятие правил этой чужой, кошмарной жизни.

Девушка подошла к стойке, стараясь, чтобы её шаги не были пошатывающимися.

– Воды, – хрипло выдавила она.

Бармен молча налил мутноватой жидкости в грубую чашку из обожженной глины. Девушка сунула руку в карман, нащупала последние два ока из бронзы с серебром – последние крохи, – бросила на стойку. Монеты звякнули, звук показался неприлично громким. Бармен даже не взглянул на них. Его единственный глаз скользнул по её лицу, задержался на синеве под глазами.

– Новенькая, да ещё и дроль, – произнёс он хрипло. – Пережила Ночь. Редкость. Особенно для тех, кто не привык к нашей… повседневности.

Лираэль жадно прильнула к чашке. Вода была тёплой и отдавала металлом, но казалась нектаром, спасением от обезвоживания.

– Все переживают по-своему, – пробормотала она, чувствуя, как влага смягчает ком в горле. – Одни корчатся. Другие… исчезают.

Глаз бармена сузился. Он отложил тряпку.

– Не исчезают. Стираются. Видящий не терпит отказа. Отказ – слабость. Слабость – скверна. Скверна должна быть… утилизирована. Он очищает. Как кислота выжигает грязь. Процесс болезненный, но необходимый для порядка. – Он щелкнул пальцами. Звук прозвучал как выстрел в тишине зала. – Так город живёт. Так он держится.

– Он часто… стирает? – девушка рискнула спросить, пряча дрожь в руках в складках платья.

– Когда находит нужным. Особенно не любит, когда лезут к его вещам. Или задают слишком много вопросов. Или когда чует запах чужих богов. – Его единственный глаз пристально, почти безжизненно, уставился на нее. – Ты пахнешь… цветами и пылью. Не нашей пылью. Пахнешь сценой, на которую ещё не вышла. Будь осторожна, дроль. Здесь ароматы не смешиваются. Их выжигают.

Предупреждение. Прозрачное, как стекло сферы с душой, и холодное, как лезвие.

– Любопытство здесь роет могилы быстрее крыс, – продолжил он, снова принимаясь за бокалы. – Воды хватит? Тогда освободи место. Тень Чёрной Никтелы длинна, а доли коротки. Не трать их впустую.

Лираэль отодвинулась. В грязном зеркальце за стойкой отразилось бледное лицо с тёмными кругами. Чужое лицо. Лицо загнанного зверя, готового пойти на всё.

Но под злобой, холодной и ясной, дрогнуло что-то ещё. Упрямство. Тот самый стержень, что не дал ей разбиться о боль вчерашней ночи. Мелиора подбросила её в пасть монстра? Пусть. Но девушка не станет пылью на мостовой. Она станет занозой. Маленькой, почти невидимой, но той, что не даёт покоя, впиваясь всё глубже.

Лираэль повернулась и пошла к выходу. Каждый шаг отдавался болью в переутомлённых мышцах, но теперь в нём была не просто решимость, а расчётливая ярость. Наёмница толкнула тяжёлую дверь и вышла под багровый свет.

Город медленно оживал. Крэхи молча подметали пепел с костяных плит. Никто не смотрел в сторону дворца. Но страх витал в воздухе, густой и осязаемый, как туман над пропастями.

Лираэль сделала шаг. Зуд под кожей, слабый, но неумолимый, напоминал: время идёт. До следующей встречи с гонцом Мелиоры – меньше тика. Но до следующей Ночи Агонии – две фазы.

Она окинула взглядом лабиринт из костей, этот гигантский скелет, ставший городом. Щель. Ей нужна была щель в крепости Видящего. Не ради исполнения приказа Мелиоры. Не ради спасения, которого не существовало. Ради выживания. Чтобы доказать себе, этому городу и самой богине иллюзий, что она – не просто пепел, который можно стереть по чьей-то прихоти.

Багровый отсвет Игнисара скатывался по балкону, вырезанному в отполированном зубе древнего крэха. Город Тысячи Путей лежал внизу, словно гигантский скелет, затянутый фиолетовым маревом пропастей.

Лираэль прижималась к прохладной костяной стене, стараясь стать тенью. Зуд под кожей превратился в назойливый гул, предвестник ночной агонии. Зеркальная Пыль кончилась, оставив лишь ломоту в костях и тревожную, болезненную ясность. До встречи с гонцом Мелиоры – меньше тика. Выбора не было. Точнее, выбор был один: двигаться вперёд, пока ноги держат тело, а ярость – душу.

Её цель высилась вдалеке: Обитель Видящего Скверны. Комплекс из чёрного обсидиана с серебряными прожилками, воздвигнутый на сломанном ребре исполина. Он казался инородным телом, вросшим в костяной пейзаж – стерильным, холодным, неприступным.

И всё же, в его отражённом свете была странная, пугающая гармония. Он был таким же воплощением порядка, как и кости под ним, только порядок его был иным – не органичным и вынужденным, а искусственным и абсолютным.

На одном из балконов маячила фигура. Огромная, излучающая грубую силу. Мужчина в потертых кожаных доспехах, с тёмной кожей и короткими непослушными волосами. Ксирех. Бог хаоса и войны. Что могло связывать бога разрушения и полубога-управителя, ценящего лишь контроль? Что он забыл у Видящего?

Мысль о проникновении в обитель, пока там находился бог, чья аура ярости была почти осязаема даже на таком расстоянии, казалась безумием. Но боль сжимала тисками, страх перед гневом Мелиоры гнал вперёд. А ещё – то самое упрямство, что кричало внутри: «Или ты, или тебя».

Спуск дался тяжело. Каждое движение отзывалось болью. Она прокралась по узким улочкам, выдолбленным в костях, стараясь слиться с редкими тенями, отбрасываемыми зданиями. Обитель приближалась, нависая чёрной, отполированной скалой.

Обход оказался бесполезной тратой драгоценного времени – гладкие стены без видимых входов. Ни щелей, ни окон, ни даже швов. Казалось, он не был построен, а вырос из тьмы, приняв эту идеальную форму. Единственная надежда – служебная площадка у подножия, куда вела узкая, почти невидимая лестница, вырезанная в самом ребре. Лираэль, затаив дыхание, поползла вверх.

Она почти достигла цели, когда тени у подножия стены шевельнулись и отделились от неё. Двое стражей. Высокие, стройные, в чёрных туниках с серебряным узором. Их лица под капюшонами были бесстрастны. Они двигались абсолютно бесшумно, будто не шли, а скользили по поверхности мира.

Железные хватки, холодные даже сквозь ткань, обхватили её руки. Чёрный мешок из грубой ткани набросили на голову, поглотив багровый свет. Мир погрузился во тьму, пахнущую пыльным мешком.

Её потащили. Вверх по ступеням? По коридору? Ориентироваться было невозможно. Лишь ощущение гладкого, отполированного камня под ногами и абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием.

И в этот момент откуда-то сверху, сквозь стены, донёсся громовой, похабный хохот, а затем – грубый, нестройный голос. Бог хаоса закончил фразу и затянул песню. Голос его гулко разнёсся по залу, пробиваясь даже сквозь мешок на её голове:

Эй, крэхи, дроли, кто не прочь,

Устроить еблю в эту ночь?

Забудьте про закон и стыд,

Пусть плоть от похоти горит!

У дроля кожа – сладкий мёд,

У крэха хуй прочней, чем лёд.

Сплетайтесь в узел из костей,

В безумной ярости страстей!

В таверне смрад и липкий пот,

Вот это, дрэг, круговорот!

Летят портки, трещат корсеты,

Забыты напрочь все заветы.

И дева, ноги раздвигая,

Свой гимн хаосу распевает.

Чем больше стонов, больше грязи,

Тем крепче наши с вами связи!

Песня была похабной, грубой, лишённой всякого смысла, кроме прославления самого акта разрушения и распущенности. Ксирех орал её самозабвенно, с явным животным удовольствием.

И тут мешок сдернули. Лираэль ослепла на мгновение от яркого, холодного света. Она стояла в Чёрном Холле.

Воздух был кристально чист и холоден, словно его никогда не касались посторонние запахи. Стены из чёрного мрамора поглощали свет. Пол, отполированный до зеркального блеска, отражал немое величие зала и её собственную испуганную, запылённую фигурку. Над дверями отсчитывали доли Теневые Кольца, их тиканье было единственным звуком, кроме её собственного сердца, выстукивавшего дробь в ушах.

На обсидиановом троне, тёмном как провал в Бездну, восседал Адрестель. Его лицо было бесстрастной маской, но взгляд, замеревший на ней, был острым, как отточенный клинок, и видел всё – и грязь на её одежде, и страх в глазах, и, казалось, саму ярость, кипевшую у неё внутри. Рядом, развалившись на ступенях перед троном, как у себя дома, сидел Ксирех. Ухмылка не сходила с его лица.